Мы сидели втроем: я, и Свет, и Ничто.
За окном остывал и крошился этаж,
превращаясь в чертог, в анатомический театр,
где зима обрывает венозный монтаж
проводов. Собеседник мой пил жадно, точно впав в транс,
потому что вода в графине кончалась, и мгла
наползала из щелей, как девятый вал,
заливая пейзаж.

Я пытался сказать, что весь ужас не в том,
что Господь отворачивает лицо,
или в том, что прострелено навылет плечо,
или в том, что мертвец за столом - не жильцом,
а портьерой шуршит. Ужас в том, что в лице
ни черта не прочесть, потому что оно -
это просто овал, где когда-то окно
выходило во двор. И теперь до конца
ты обречен различать только стук дятла в грудь,
только скрип подвесных мостов,
только собственную дрожь, которую не встряхнуть,
как снежок с рукавов.

Собеседник молчал, допивая ром.
За стеной набухала, как гной, тишина.
Я хотел закричать, что не место вдвоем
в переполненном мире, где только одна
изначальная пустота служит нам эталоном
простоты. Что вода прибывает, смывая следы,
и последняя спичка сгорает, как вздох с высоты,
и уже не зажечь, потому что Вселенная - дом,
где погасли все окна, и ты в нем один.

Он кивнул, расписался в углу простыни,
вышел вон,
даже не попрощавшись. И только под утро, сквозь сон,
я услышал, как лопается, треща по швам,
отраженье мое в незапятнанном зеркале,
там,
где пространство свернулось в узел,
в пустой башне,
и боль - это просто привычка дышать дальше.

Входим в темень, как в порт, задзвеневший щиколоткой о скобу.
Я сдираю рубаху - и кожу, в придачу, - с плеча.
Чтобы стиснуть - беззвучно, - как сторож забытую робу,
Твое сердце зубами. Оно еще, слышишь, стучит, горяча.

Крикну: «Нет! Не отдам!» - в это небытие, в эту слизь,
Где аорты остывшей разорванный, мокрый канат.
Но глотает слова графоманка-пустота, раззявившись,
И беззвучье летит, как в парабе, обратно назад.

Ты - «спаси»... Но на крик твой - во мне лишь одно: с тенью бой,
Бой с самим собой в узком зеркале, где на стекле
Отпечаток губы, и сквозь вену, под левой ключицей, - долой,
Выцарапывать свет, что застрял, как заноза, во мгле.

Это - новый приход. Это - ток, ширящий зрачок.
Это - нервною дробью о плиты, о кафель, о край.
И уже - по лицу, по щеке, по губам - кипяток,
А казалось - сейчас, и концы. А нет, не умирай.

И пока мозжечок, как слепой, шарит в луже ведро,
Чтобы вычерпать боль и захлопнуть глазную плену,
Понимаешь сквозь хрип: всё, что было, - не в счёт. Серебро
Этой пытки земной - лишь тобой порождённому сну.

Просыпайся. Но ты, а точней, я уже не могу.
Я остался в том сне, где в зубах твое сердце - как соль.
И как лезвие ищет вену на белом свету,
Так и свет этот ищет в потемках живую мозоль.

И вот, я в комнате. Комнаты, собственно, нет -
Есть четыре угла, где застыла испарина бытия.
Под ребром - пустота, что жуёт свою жвачку - тоску.
И сознанье, качаясь на ветхой качели меж «стыдно» и «невмоготу»,
Выбивает такт: всё-таки я, всё-таки я, всё-таки я.

На столе - жидкость. Она жёлта, как взгляд дурака,
И прозрачна, как будущность, что мне отпущена.
Выпить - значит согласиться с замыслом творца об этом дне.
Не выпить - значит возвести свою волю в абсурдный закон.
Я пью. Горло горит, как мостовая в аду.
Это не бегство. Это - география. Место, где я локализован.
Дым же - мысль, у которой отняли тело.
Он клубится, цепляется за потолок - последний низкий небосвод,
И ткёт свой серый хлам, свою паутину, в которой время,
Этот паук без глаз, уже давно поставил сети.

Молодость? Я помню её, как помнит стена - отпечаток от картины,
Которую сняли. Остался лишь квадрат белизны, ярче и пошлее всякой краски.
Она была не весельем, а лишь предчувствием вот этой гнили,
Прологом к кашлю, к этой дрожи в пальцах, ищущих не любви, а цигарки.
Каждый окурок - миниатюра кремации.
Ты сжигаешь себя по сантиметру, и в конце концов понимаешь,
Что пепел - твоя наиболее устойчивая форма.

И боль - не сигнал. Она - вещество.
Она сочится из щелей, как тот рыжий холод из оконных рам.
Она имеет вкус. Вкус железа и старых газет.
Она не говорит «ты жив». Она твердит: «ты - факт».
Неоспоримый, как гвоздь в подметке.

И где-то там, за стенами, шевелится город - чудовищный организм,
Сверкающий язвами окон. Он дышит парами надежды, которые для меня ядовиты.
Я смотрю на него, прилипший к стеклу, как муха к варенью,
И мыслю его величие, его вечное движение вперёд -
Как вечное доказательство моего личного поражения.
Ведь даже паденье здесь не выглядит полётом,
А лишь подтверждением закона тяготения к дну.

И ночь… Ночь не приходит. Она вытекает.
Из трещин в потолке, из моих собственных зрачков.
Она - не отсутствие света. Она - его труп.
И я сижу на этих похоронах, единственный гость и виновник,
И медленно становлюсь тенью от стула,
Пока водка в стакане, этот малый жёлтый океан,
Не отразит в себе потухшую вселенную
И не поставит точку. Не жирную. А с запятой,
За которой следует та же фраза,
Тот же бред,
Тот же смрад пустоты.

Розы узорами в рамке,
Чёрные и красные, с шипами отравленными,
На могилу… Себе.
Но земля-мать не приняла дара,
Отринула камень и шёлк омертвелый,
И крикнула глоткой разверстой:
«Встань! Не для тебя эти плиты холодные,
Не для тебя этот праздник мёртвых!»

Ворон не сосчитать, кружат
Над плотью - вестник смерти.
И нет ничего,
Кроме крови запёкшейся
На плитах гранитных,
Где имена выбиты красивым шрифтом.

Но слушай, слушай, дитя малодушья,
Запёкшуюся эту повесть.
Коль выбрал ты шипы и черноту,
Так выпей же чашу до края -
До дна, где осколки зеркал,
Где радость - лишь память о ране,
А счастье - горячий металл во рту.

Вкуси не просто соль на губах,
А горечь пустот и распад висок пьяный.
Пускай по щеке, не слеза, а червь выползает из глаза,
Позволь ему съесть твоё солнце.
И боль - не укол, а дом твой отныне,
Где ветер гудит в рёбрах балкой,
А в подвале смеётся безумною дробью
Твоё же, загубленное, «Завтра».

Тогда - только тогда - поймёшь ты цену
Алого сока, что брызнет из вены живой,
Из той, что не срезана бритвою жёлтой,
А рвётся навстречу ветрам и дождям.
Поймёшь, как кричит, как ликует плоть,
Когда наконец-то чувствует,
Когда наконец-то живёт - даже болью, даже страхом,
Давящей грудью тяжелой монеты за вздох.

И ты поднимешься. Не призрак - человек.
С гранитной плиты, где твоё имя призрачное.
Сотрёшь ты кровь не платком, а ладонью,
И в небо, в проклятое, чистое небо,
Ты крикнешь не стоном, а рёвом.
Рёвом, что сдвинет стаи вороньи,
Что треснут буквы на камне гладком.
Рёвом рожденья. Сквозь боль. Сквозь мрак.

И пойдёшь. По острым камням. Босой.
Не в рай, не в ад - в другой день.
Где розы не в рамке, а дико, слепо
Царапают стены и воздух пьянят не шипами,
А пыльцой, золотой и смертельной.
Где в каждом глотке - и пепел, и мёд,
Где счастье - не тихая гавань, а буря,
Что выворачивает душу наизнанку,
Чтобы та, истекая светом и тьмой,
Рыдала. Рыдала. Рыдала.
Навзрыд. От ужаса жизни. От ярости.
От дикой, немыслимой, пьяной радости.


И будешь ты помнить всегда тот вкус:
Крови своей - не как жертвы, а как знамени.
И поймёшь наконец старый закон, неоспоримый:
Лишь тот, кто нырнул в свою бездну до дна,
Кто кости свои целовал на ветру,
Кто плакал кровавыми солями,
Взойдёт на вершину незримую утра
И выпьет всю боль этого мира, как чашу вина,
За жизнь. За страсть. За отчаянный пир
Под рёв сирен и пение пуль.
Вот он - наш удел. Вот он - наш смех сквозь хрип.
Вот он - наш стих. Выжженный. Вечный. Живой.

Сегодня - не сон. Я в этом уверен.
Не сон - этот лунный асфальт, что стелется ртутью,
И тот нестерпимый, холодный, пронзительный луч,
Что вырезал тень у фонарного круга.
И в сердце - не сон, а трещина,
Куда соскользнула ты, прямо с небесной черты,
Преодолев не пустоту, а молчание,
Те самые сотни тысяч километров тишины.

Мы шли. И казалось, парк - это музей наших встреч,
Где каждый куст - застывшая фраза,
А каждая скамья хранит обещанья, как лёд.
Твои пальцы - не плод, а тонкие жилы биенья,
Что пульсировали в моей неподвижной руке,
Последний камертон перед вечной разлукой.

«Не отпущу» - я шептал не тебе, а пространству,
Пока оно не начало сжиматься, как бумага,
И звёзды не стали точками в чужой тетради.
Я помнил всё: и холодок твоего запястья,
И то, как сквозь твой силуэт просвечивал свет
Фонаря, одинокий и жёлтый, как совесть.

А утро… Оно не пришло. Оно было всегда.
Я в нём проснулся, не открывая глаз,
С тобою в зрачках - ослепительным пятном боли.
И нет ничего: ни парка, ни лунной дороги,
Лишь этот шрам на ладони - от твоих хрупких костей,
Да цифры на стекле: 384 000…
Не километров - ударов сердца в пустоту.
Не сон. Правда. Невыносимая, но истинная, которую нельзя было вынести.