Все знают, что такое природа. Но не все знают, что такое иметь свою собственную природу. Имеет свою природу – это значит, находясь рядом с ней чувствовать себя свободной, живой, как птица во время полёта.
Природа мудрая, а мудрость её в том, что не каждому человеку способно присвоить её себе. Она дается не каждому, только тому, кто поистине сможет обрести покой, почувствовать её, услышать, открыться ей, стать единым целым с ней, и тогда ты присвоишь её себе, приручишь. Она тебя запомнит и не забудет никогда, никогда, она дарована тебе не просто так.
Рука падает с колена на мягкий мокрый ковёр – это трава. Утром она настолько прекрасная, чистая и влажная от росы. Пальцы, не торопясь проводят между каждой травинкой и нащупывают такую же сыроватую землю. Опираются, вцепляются в неё, тело расслабляется, а руки становится основной опорой.
Глубокий вдох, глаза открываются и теперь можно увидеть неописуемоволшебный янтарный, пронизанный солнечными лучами лес. Он совсем не далеко. Молчание… Слышно чириканье птиц. Закрываются глаза. Слышен шепот ветра, слышно, как он идёт по траве, словно играет на флейте. Руки согнулись и скоро сдались, я легла, ухо приложила к земле, и вот слышно, как бьётся сердце, но не моё, а сердце природы.
Вот сейчас, здесь, в этот момент я почувствовала себя живой. Каждый новый удар сердца и придает мне свободу. Я нашла свою природу, я нашла себя. Это моя природа! Это я!

Сегодня умерла последняя птица в клетке. Ее звали Лу. Красивая Лу. Умная Лу. Лу с белыми перышками и большими черными глазами. Лу с маленьким желтым клювиком. Лу с небольшими лапками.
Она часто заставляла меня улыбаться, но сегодня она умерла. Я не плакала, но и не улыбалась. Она была последней белой птицей, сидевшей в этой поцарапанной узкой клетке. Мне кажется ей было там лучше, чем другим. Когда я покупала клетку ещё совсем новенькую и красивую, я думала, что стоило бы завести двух голубков, но когда зашла в старый ничем не примечательный зоомагазин, я поняла, что куплю только одного. Мой выбор пал на голубушку. Она весело прыгала и летала в клетке. Я смотрела на нее грустным взглядом, а она не замечала меня: пиликала, игралась и пила воду. Тогда я поняла, что этот живой уголок будет единственным живым местом в моей квартире. Я заплатила, забрала голубушку и села на автобус 22. В автобусе было жарко несмотря на то, что на улице стоял мороз. Многие пассажиры что-то читали в телефонах, удивлялись, переглядывались. Я сидела не подвижно и смотрела на белую голубушку. Ее походка такая неуклюжая, а глазки такие светленькие. Улыбается мне...
Девочка, сидевшая напротив, тоже смотрела на птичку, улыбалась. И я улыбнулась. Надо же, впервые за день мои губы растянулись в лёгкой улыбке. Правда ненадолго: меня снова начали одолевать грустные мысли, и улыбка растворилась вновь. Я посмотрела в окно - тяжесть. За окном ужасный гул, люди закрывают уши руками и садятся на корточки. Время придет, и я буду вести себя также. Я буду на их месте...
Я почувствовала на себе взгляд, и оторвалась от окна. Девочка, наблюдавшая за каждым мной, вдруг спросила:
– Как ее зовут? - она перевела взгляд на клетку и потом опять на меня. Ей, наверное, двенадцать, хотя даже если это так, то она все ровно старше меня.
– Не знаю
– Почему не знаешь?
– Только купила
– Назови ее - Лу
– Хорошо, - я немного растерялась: обычно дети в ее возрасте ко мне обращаются на "вы". Видимо, исключение. Да и кто просит незнакомого человека назвать его птицу непонятным именем?
– Тебе долго ехать?
– Нет, скоро приеду.
Она потупила взгляд и заёрзала.
– Она летать будет?
– Если захочет, то да.
Снова тишина. Лишь где-то раздается небрежный голос старика, который странно жестикулирует, рассказывая что-то полумёртвой старушке. Она полусидела, полулежала с закрытыми глазами, хватаясь за душный воздух. Пот лился градом, а руки тряслись. Снова объявили станцию. Старушка начала медленно и болезненно двигаться, закашливаясь. Старик бодро встал и протянул руку своей жене. Видимо, на этой станции они выходят...
Вздохнув, я посмотрела на девочку. Она ангельски красива. Ее белые волосы лежали на хрупком плече, белые брови и реснички сияли на солнце, а голубые глаза выражали ясность. Острый носик и тонкие губы умиляли. Девочка хмурилась так забавно, что можно было улыбаться бесконечно.
– Жаль старушку, правда? - на ее глазах показались слёзы.
– Не жалей людей.
– Почему?
– Потому что это паразитирует в нас с самого рождения. Это естественно.
Она снова нахмурилась, и глаза стали прежними. Она мне показалась странной. Чем-то этот ангелочек отличался от других детей, возможно, всем. Посмотрев на этого ребёнка, хотелось жить. От нее шла неестественно - большая сила, которая считалась даром Божьим. Она явно знала об этой силе, и пользовалась ей. Но девочка была еще ребёнком, а проблемы были взрослыми. Она подергивала уголком губ, поднимала глаза клетку и снова опускала их, а потом повторяла все тоже самое: в ней сидело беспокойство, которое она не могла рассказать друзьям и близким. Будто бы, от того что от нее лился свет жизни, она истощалась. Умирала с каждой секундой. Как будто каждый день с крыльев падало по одному перу, а когда последнее перо плавно опустилось на землю, ей отрубили крылья. Как я хочу ее утешить. Как я хочу...
Объявили станцию. Она поднялась и повернулась ко мне спиной.

– Знаешь, у меня лейкемия. Она тоже с самого рождения паразитировала, да? - ее лицо сейчас стало таким безжизненным, строгим, как у взрослых. Я почувствовала себя неуютно. Нет, скорее, я почувствовала, как что-то рухнуло внутри меня. Например, многоэтажный дом, который так долго строился, который пылал красотой и радостью. Прошло землетрясение и сравняло его с землёй. Я не знала, что ей сказать. Мне грустно.
– Да, скорее всего, да..., - увидев мою растерянность, она покачала головой.
– Если ты плохо будешь ухаживать за Лу, я у тебя ее украду, - она улыбнулась, и вышла из автобуса.
В тот день я захотела умереть, но Лу на меня грозно посмотрела и я рассмеялась. С этого времени я любила Лу очень сильно. Она берегла меня, а я ее. Мы были неразлучны. Но в один момент я не доглядела и она съела таблетку или витаминку, которую я оставила на столе. Ей стало плохо, и мы пошли в ветклинику. Ей промыли желудок, и назначили лекарства. Я испугалась, но Лу на меня снова укоризненно посмотрела, и я облегчённо выдохнула. Я стала бдительнее. Я привязалась к Лу. Я не хотела, чтобы она улетала. И она не хотела улетать.
Гул на улице стал давить сильнее, и я почти не открывала окна. В моей квартире тихо. В моей квартире я и Лу.
Я все чаще вспоминала ту девочку - ангела. Однажды она мне приснилась. Она улыбнулась мне и говорила что-то неразборчивое. Она гладила меня по голове и хвалила. Спрашивала, как Лу. И я говорила, что все хорошо.
Помню, мы смотрели на поезд, который ехал вдаль. Она смеялась и спрашивала, не хочу ли поехать с ней в Париж? Я улыбалась и говорила, что лучше бы я посмотрела на звёзды. Тогда мы стали смотреть на звёзды. Они были так далеко, а жаль, я бы очень сильно хотела к ним прикоснуться. Вдруг я заметила, что Ангел плачет. Она вытирала капельки на щеках и дрожащим голосом пыталась что-то сказать. Я старалась расслышать, но не могла:
– Повтори пожалуйста, ты тихо сказала, я не услышала.
– Однажды небо упадёт и все станет единым целым, - всхлипывая рассказывала девочка, - мы встретимся, и я тебя заберу, туда, где будет Лу, где буду я. Прости, она попросила. Твоя Лу попросила, она хочет свободы, она тоже привязалась. Прости Лу. - Она заплакала еще громче и сильнее, - Я так тебя берегла. И ты тоже молодец - не сдавалась. Но, если ты захочешь сдаться, то я приму тебя, мы будем каждый день смотреть на звёзды.
Теплые руки обвили мне шею. Она гладила меня по спине и извинялась. В ту ночь я плакала. В ту ночь шум пробрался в мою комнату, и мне пришлось закрывать уши руками. В ту ночь Лу улетела... Моя Лу.

Я помню день, когда
В душе смятение, сердце
Плакало на взрыд…
И потеряла путь,
Не знала... Где искать...

Внутри бушует буря,
Мгла и шторм внутри меня...
Слезы текли, как реки,
Смывая день за днём...

И сколько слез пролито было,
Не сосчитать... Не угадать...
И сердце билось,
Будто раненная птица Феникс
Не возрождённая из пепла...

Мой дивный край, закатами пленённый,
Где две реки сплетаются в один узор,
Мой старый город, мудростью наполнен,
Храня в камнях домов столетний взор.

В рассветных бликах — золото церквушек,
В закатных вечерах — шарм дивной старины,
Там в каждом дворике своё радушье,
Где свет и тень друг в друга влюблены.

Здесь улицы — цветущие аллеи,
Играют красками раскидистых садов,
Фасады кружевных, причудливых строений,
Записанные в летопись эпох.

Холмов простор, с изгибом женской плоти,
Прильнувшие к реке своим теплом,
Ажурной, тонкой вышивкой накрыты,
Мозаикой города, раскрасившей обзор.

Мой город — не законченная книга,
Где каждый лист там — новый эпизод,
Здесь время вплетено мелодией в страницы,
Пером истории, записанное в слог..

Моему Нижнему Новгороду посвящается.

Тоскует конь стреноженный,
Весь свет ему не мил.
Голодный, обезвоженый,
Про радость позабыл.

Глядит он в даль туманную,
А зори не горят.
Лишь ивушки печальные
Над речкой шелестят.

На месте грустно топчется,
Испытывая боль.
Коню на волю хочется...
Но шансов - жирный ноль.

А ветер в поле песнею,
Что в сердце конь хранил,
Теперь расстался с верою,
Головушку склонил.

Ему бы вновь на волюшку,
Да с ветерком скакать.
Ему бы в поле-полюшко,
Да травушку жевать...

Вздыхает конь стреноженый.
В конюшне. На цепи.
А всюду тени с рожами:
"Рабом ешь, пей, да спи."

Очнулся конь. Не вытерпел.
Не в шутку взбунтовал.
Порвав все путы, вылетел...
Ушел... И там заржал.