Плывёт в метро невзрачный странник,
В своём несчастье одинокий.
Плывёт во тьме ночной изгнанник,
Красавец статный, светлоокий.
Ему навстречу – миллионы
Таких, как он, в толпе убогих;
Уткнулись в сраные айфоны,
В костюмах строгих.
Вагон трясется, как побитый,
Шумит, как море штормовое.
Стоит зевака, с толку сбитый,
Как будто вспомнилось былое.
А впереди шеренги эти
Толкутся к выходу из плена,
И пишут в утренней газете:
«Мир – госизмена».
Гроза и гром как будто сбиты
С небес в Аидово владенье.
И не атланты – монолиты
Подпёрли небо во спасенье.
Зияют трещинами руки,
Как будто лето не настанет.
Доводят медленные суки –
Вагон горланит.
Колёса трутся о железо
И тянут грустно песнь разлуки.
Так что сегодня до зарезу
Необходимы чьи-то руки,
Чтоб целовать их и молиться
В экстазе страсти и порока
И улететь, как будто птица,
На юг с востока.
Последний раз поют колёса,
И тишина наступит скоро.
Желанье броситься с утёса
Под шум и взрыв людского моря.
Но вот конечная настала,
И выползают силуэты,
Чтоб завтра всё начать сначала;
Среди них, где ты?

Мой друг, мне тошно без тебя.
Приросший к дому невзначай,
Я ждал конца второго дня,
Как мог, старался не скучать.
Скажи, что я не одинок
В своей безвылазной тюрьме,
Где я как будто бы без ног,
Где я скучаю по тебе.
Мне очень грустно взаперти,
И без возможности обнять
Тебя мне некуда идти.
И вот я жалуюсь в тетрадь.

Если б ты знал, каково мне, когда
по щелчку эйфорию сменяет апатия,
и покой заменяется чувством стыда
и по телу конвульсии – ада исчадия.
Если б ты знал, каково мне, когда
ненавижу себя ни за что, беспричинно.
Как ни в чём не бывало, минуту спустя,
возвращаюсь к делам повседневной рутины.
Ненавижу качели (известно какие)
и гневные вспышки свои ненавижу.
Ненавижу и эти пустые стихи я –
детёнышей глупых душевных отрыжек.

На прозекторском столе
лежит безжизненное тело.
Труп уж трое суток тлел,
весь сгнил, ничто не уцелело.
Острым скальпелем прозектор
делает надрез на коже,
выводя латынью «секта»
на ехидной, вспухшей роже.
Почернел от крови лик
и исказился от страстей.
Из уст немой исходит крик,
неслышно вторящий: «Убей!»
Мышцы все напряжены,
лицо – сплошной кровоподтёк.
Евангелисты все лгуны,
а Иисус не полубог:
он лишь великий моралист,
провозгласивший самокульт.
И был на редкость он речист,
и всех провёл, и всех надул.
И, напустив туману в речь,
сказал: «Меня вы не убьёте».
Прозектор открывает печь
кремировать остатки плоти.

В анфас узнаю профиль твой знакомый,
Аня (извини за фамильярство).
С детства, страстью тайною влекомый,
Я наблюдал в стихах твои мытарства.
Ты в жизни настрадалась, натерпелась
И, надеюсь, в смерти обрела покой;
Восстала словом против беспредела,
Выйдя из геенны огненной святой.
Твой «Реквием» без слёз не прочитать
И по прочтенье память не убить
(Особенно в эпиграфе про мать
видны плоды горячечных «Молитв»).
Твои стихи достигли цели – «не забыть»,
Что невозможно в памяти держать.
Твой труд – как из гранита монолит:
Он не умрёт, записанный в тетрадь.