Now happiest, loveliest in yon lovely Earth,
Whence sprang the “Idea of Beauty” into birth,
(Falling in wreaths thro’ many a startled star,
Like woman's hair 'mid pearls, until, afar,
It lit on hills Achaian, and there dwelt)
She look'd into Infinity — and knelt.
Rich clouds, for canopies, about her curled —
Fit emblems of the model of her world —
Seen but in beauty — not impeding sight
Of other beauty glittering thro’ the light —
A wreath that twined each starry form around,
And all the opal'd air in color bound.

* * * * *

Сейчас исполненная Благодати,
Прекраснейшая той Звезды Далёкой —
Откуда вниз венками ниспадая
Сквозь мириады звёзд ошеломлённых,
Как локоны девичьи средь жемчужин,
В Элладу Древнюю и на холмы
Ахейские, Идея Красоты
Низринулась и в форму облеклась —
В смирении колени преклонив,
Окидывает взором Бесконечность;
Роскошный балдахин из облаков
Окутывал её — два символа
Модели мироздания Несейс —
Что взору предстают лишь в красоте,
Не застилающей иного Взора
Сияющего сквозь чертог небес —
Венец, что обрамляет каждую
Звезду и весь Опаловый Эфир
Увитый прядями цветных лучей.

’Twas a sweet time for Nesace — for there
Her world lay lolling on the golden air,
Near four bright suns — a temporary rest —
An oasis in desert of the blest.
Away — away — 'mid seas of rays that roll
Empyrean splendor o’er th’ unchained soul —
The soul that scarce (the billows are so dense)
Can struggle to its destin'd eminence —
To distant spheres, from time to time, she rode,
And late to ours, the favour'd one of God —
But, now, the ruler of an anchor'd realm,
She throws aside the sceptre — leaves the helm,
And, amid incense and high spiritual hymns,
Laves in quadruple light her angel limbs.

* * * * *

То было сладостной порою для Несейс,
Ведь Мир её, разнежившись, лежал
В Эфире Золотом близ четырёх
Сияющих светил — покой минутный —
Оазис в Пустоши блаженных душ;
…Вдали-вдали среди морей лучей,
Катящих Эмпирейское Величье
Над сбросившей оковы все душой —
Душой, что пробивается с трудом
Сквозь волны плотные к той Вышине,
Что ей назначена — к Далёким Cферам
Время от времени Несейс блуждала
И, наш мир посетив, любимый Богом;
Но этою порой — Владычица —
На Якоре оставив своё Царство,
Штурвал покинув и отбросив Скипетр —
Средь благовоний и духовных гимнов
В Свет окунает ангельские длани —
Четырёхкратного Сияния.

Al Aaraaf

Part I

*A star was discovered by Tycho Brahe which appeared suddenly in the heavens — attained, in a few days, a brilliancy surpassing that of Jupiter — then as suddenly disappeared, and has never been seen since. [Poe’s note]

* * *

O! nothing earthly save the ray
(Thrown back from flowers) of Beauty’s eye,
As in those gardens where the day
Springs from the gems of Circassy —
O! nothing earthly save the thrill
Of melody in woodland rill —
Or (music of the passion-hearted)
Joy’s voice so peacefully departed
That like the murmur in the shell,
Its echo dwelleth and will dwell —
Oh, nothing of the dross of ours —
Yet all the beauty — all the flowers
That list our Love, and deck our bowers —
Adorn yon world afar, afar —
The wandering star*.

* * * * *

Аль‑Аарааф

Часть I

*Датским астрономом Тихо Браге было зафиксировано внезапное появление новой звезды, которая в считанные дни превзошла своей яркостью Юпитер, после чего столь же внезапно исчезла и более никогда не наблюдалась. [Примечание По]

* * *

О! Ничего земного, лишь Сиянье —
Взор Красоты, цветами отражённый,
Как в тех садах черкесских, где из гемм
Берёт начало день новорождённый;
О! Ничего земного, только Трепет —
Мелодии лесного родника
Иль музыки для пламенных сердец —
Восторга Голос, тихо так ушедший,
Как гул в глубинах раковин морских,
Чьё Эхо пребывает...пребывает...
Ох, ничего от нашего Там праха;
Но всё же — красота и все цветы,
Которые беседки увивают,
Любви внимая нашей, украшают —
Далёкий Мир — Блуждающей Звезды*.

Весенним месяцем Нисаном,
Под колоннадою дворца,
Кавалерийскою походкой
Шёл Прокуратор из дворца.

Его позвал архиерейский
Еврейский суд Синедрион.
И Прокуратор к нему вышел,
Смотря на синий небосклон.

На суд Игемона позвали
И попросили осудить
Иешуа из Назарета,
И не оставить его жить.

Иешуа спросил Игемон:
Зачем народ ты возмущал?
И почему перед народом
Разрушить Храм ты обещал?

Иешуа ему ответил:
Не обещал я рушить Храм!
Но лишь сказал: Разрушьте этот,
И я воздвигну новый Храм!

И в нём менял монет не будет,
Не будут резать всякий скот.
Но кто внутри его побудет —
Тот Слово Истины найдёт.

Пилат спросил: Скажи, учитель,
Что Словом Истины зовёшь?
Ты знаешь, что я твой мучитель,
Когда узнаю, что ты врёшь?

Иешуа ответил сразу,
Взглянув на Понтия в глаза:
Я не соврал тебе ни разу,
И приближается гроза.

И я гляжу как ты измучен,
Как голова твоя болит.
И как ты ждёшь свою собаку,
Что боль немного утолит.

Ты одинок, и сердцем плачешь,
Тебе бы выйти погулять.
Я бы компанию составил,
Чтоб вместе нам вдвоём гулять.

Но ты не жди свою собаку,
Я помогу тебе, Пилат!
Боль в голове уже проходит,
И ты возможно будешь рад.

На подлокотниках поднявшись,
Пилат на пленника глядел.
И за главу свою обнявшись,
Поцеловать его хотел...

Пилат сказал Синедриону:
Не нахожу я в нём вины!
Сынам и дочерям Сиона
Скажите: "Накажите вы"!

Я вас не буду больше слушать,
Коль больше нечего сказать.
Иешуа из Назарета
Я собираюсь отпускать.

Синедрион ему ответил:
Его не можешь отпустить!
Он называл себя Мессией,
И мы должны его убить.

Он утверждал, что Царь над нами,
Заместо Кесаря-царя.
И говорил, что Сын он Божий,
И Бога строил из себя.

Пилат нахмурился, печалясь,
Задал вопрос он, говоря:
Иешуа из Назарета,
Что здесь сказали про тебя?

Ты понимаешь, если правду,
Обязан я тебя распять?
Но тот молчал, главу понурив,
И не хотел ничто сказать.

Пилат спросил: Молчишь, несчастный?
И это мне не говоришь?
Тебе известно, если нужно,
То ты навеки замолчишь?

Я власть имею над тобою —
Освободить или распять.
Так отвечай, пока я добрый,
И больше ты не смей молчать!

Иешуа ему ответил:
Пилат неправду говорит!
Нет твоей власти надо мною,
Хоть жизнь на волоске висит.

Любая жизнь в руках наверно
Того, кто эту жизнь нам дал.
Но ты спросил, и я отвечу
О том, что людям я сказал.

Я не назвал себя Мессией,
Так называл меня народ.
А Царь и Бог у нас единый,
И Он на Небесах живёт.

Но будет время, что настанет
Его же Царство на Земле.
И все земные царства канут —
У перевозчика в реке.

Пилат сказал: Ты сумасшедший!
И царство Рима не падёт!
И никогда такое время,
Что ты вещаешь, не придёт.

Я выслушал тебя, учитель.
И я считаю — ты не прав!
Сегодня буду твой мучитель,
Тебя лишаю всяких прав.

Пилат сказал с лифостротона,
К Синедриону обратясь:
Я нахожу сего виновным,
И он умрёт, ваш этот князь.

Его распнут сегодня утром
С двумя бандитами из трёх.
А на кресте его напишут:
Сей был евреев Царь и Бог.

Понтий Пилат ополоумел?
Синедрион ему сказал.
Где это видано такое,
Чтобы такое написал?

Пилат немного усмехнулся:
Тогда давайте будет так —
В честь праздника сего отпустим,
Ведь завтра будет ваш Пейсах!

Синедрион сказал Пилату:
Пусть выйдет узник Бараббас!
Он нужен нам, а сей — преступник!
И больше не волнует нас.

Тогда Пилат ему ответил:
Я сделаю как обещал!
Я напишу кем был учитель.
И будет форменный скандал.

А не хотите, чтоб так было,
Тогда давайте отпускать
Иешуа из Назарета.
Прошу мне больше не мешать!

Архиереи возмутились:
Ты что такое говоришь?
Если мы Кесарю доложим,
То долго ты не устоишь!

И если ты сего отпустишь —
То будешь Кесарю врагом!
Мы отпускаем Бараббаса,
И возвращаемся в свой дом.

Пилат над чашею склонился
И руки он свои омыл.
О пленнике распорядился
И попрощался тихо с ним...

Три креста на Голгофе стояли,
И кружило вокруг вороньё.
А солдаты одежды делили,
Чтоб любому досталось рваньё.

А солдаты играли на костях,
Чтобы выиграть чей-то хитон.
Кто висел на кресте посредине,
И венцом был украшенный он.

Тот венец был кроваво-багровый,
И с шипами вокруг головы.
Но распятый был видно расстроен
Не за то что врезались они.

Был расстроен распятый за город,
За родной город Ершалаим.
Тот который отверг его снова,
Чтобы снова остаться одним.

Над главою прибили табличку
С основаньем для казни его.
А на ней написали: Виновен
В том что выдал себя за того,

Кем являлся казнённый по сути,
И за это на древе висит.
Иезус Назаретский, Га-Ноцри,
Царь Израиля. (Понтий эквит)...

Три креста на Голгофе стояли,
Когда солнце затмилось луной.
И такое давно не видали,
Чтобы день стал как сумрак ночной.

И разбойник по левую руку
Говорил: если Бог, то сойди
Со креста, не терпи эту муку,
Да и нас заодно низведи!

А по правую руку разбойник
Говорил: ты не слушай его!
Пусть я буду сегодня покойник,
Не сойти мне с креста моего.

Получаем мы, что заслужили,
Ну а ты невиновным висишь.
Но тебя попрошу об одном лишь —
Ты меня в своём Царстве услышь!

Когда ты возвратишься обратно
Вновь туда где Отец твой живёт,
То услыши — как мне не приятно!
Может Он меня тоже возьмёт?

Венценос на кресте не ответил,
Лишь главою своей покивал.
А вокруг начал дуть сильный ветер,
Задрожали каменья у скал...

Три креста на Голгофе стояли,
Когда землю трясти начало.
И солдаты в доспехах из стали
Закрывали от ветра чело.

Солнца не было видно за мраком,
От внезапно пришедшей грозы.
И смотрел на грозу Прокуратор,
Не заметив невольной слезы.

Дикий ливень обрушился с неба
На померкший град Ершалаим.
На того кто висел на Голгофе
И на тех кто висел рядом с ним.

Офицер, римский сотник, воскликнул:
Сей воистину Божий был Сын!
И копьём рёбра Сына проткнул он,
Убедившись что тот недвижим.

А когда схоронили казнённых,
То поставили стражу над ним.
И десяток солдат караулил,
Чтобы кто не явился за ним.

И Пилату доложено было,
Что казнённые ныне мертвы.
А Пилат огорчённо заметил:
Пусть теперь не воскреснут они!

Не говори мне «прощай», скажи мне «до свидания». Утрата доверия, любви твоей по сердцу ножом — как испытание.
Улыбкой озари путь — ты наш пройденный: местами весёлый, где-то трудный, слезами меченный, сигаретным дымом увековеченный.
Новое утро: откроешь глаза, к зеркалу идёшь, а на голове фата. Звон бокалов, крик людей. Стоишь в центре зала. Ну а я где? Рядом, но меня нет.
До боли чужие глаза посмотришь ты вновь, вспомнишь яркий смех мой на рассвете, разговоры по ночам, как, скрываясь от родных, говоря, что мы не вместе, без копейки счастья находили мы в моменте.
Ну скажи себе, что такого не было, и это лишь неудачный сон… Пепельные прозы обронила ты на пол.