Распустила, светлы косы по лесам весна-краса.
Утопая в вольном ветре, песню радости плела.
Говорила о Любови, в каждом новом лепестке.
Намекая, тонкой бровью, все подмигивала мне.

Отраженьем в талых лужах смотрит матушка-земля
Голубые очи неба в глади вод запечетля. )))
И кружась в прекрасном танце, улыбался звонкий дождь
Терпким запахом крепленым, обнимая эту ночь.

Опьянев, иду влюбленный, взор направив к небесам,
А в душе моей строкою народился птичий гам.
О создателе всевышнем, о моей любви к тебе,
И новом состоянии, зародившемся во мне.

Присмотреться только стоит: «Небо постоянно здесь!»
Виртуозным поваренком, все готовит жизни смесь
Я люблю тебя всем сердцем, не прося ответ взамен.
Благодарно принимаю ветер новых перемен.

Есть свет,
Есть время,
Есть единство мысли,
Есть разобщённость тела и ума.
Бывает время, когда слёзы виснут,
Душа то холодна, то лишь чуть - чуть тепла.

Есть смех,
Есть слезы,
Горы заблуждений,
Терзания, в отсутствии пути,
Моменты божьих вдохновений,
Как свет от солнца, что бы всё могло расти.

Есть смысл,
Есть важность,
И не важность вовсе,
Тщетность стараний в суете,
Забвенье, полное смиренье,
И шаг для выбора, что б не тонуть во тьме.

Есть боль,
Есть радость,
Горькая разлука,
Бессилие перед лицом себя.
Пора прихода само осознанья,
И чёткость взгляда, обращённого в себя.

Есть счастье,
Есть любовь,
Рождение вселенной,
Молитвенный небесный разговор,
Познанье истинны нетленной,
И неба синего, неописуемый простор.

Вся драма в том, что каждый раз идя по парапету
Проторенных путей и смыслов, сотворивших мир
Ты начинаешь замечать подмену смыслов
Ты ощущаешь кривизну вокруг развешанных картин.

Ты должен четко отыграть назначенные роли
И отработать текст, произносить лишь то, что автор написал
Но если ты уже вдруг вырос из контекста этой роли
То драма жизни проявляет свой оскал.

Смотреть на мир, и быть актером, поглощенным ролью
Три разных ипостаси, что слились в одну
Отождествляясь, умираешь как актер и наблюдатель
Но ставь единым - больше не являешь кривизну.

Мне 39, ему 91.
Голова вся белая
От обилия седин.
Руки старые,
Сделавшие много труда.
Шаги тяжелые —
До сих пор земля несла.

Мне 39, ему 91,
И разница наша такая,
Что столько я даже еще не жил.
Глаза ясные у деда моего,
Правда, глуховат,
Но как поймет, говорит:
— Это ничего!

Служивый бывалый,
Человек труда.
Медали отличника
И семья мал-мала.
Семеро деток
Было с бабушкой у них.
И вот он сидит со мной,
А Бог позволил
Пережить троих.

Пилю фанеру —
Он подошел:
«Дай, помогу!» — говорит
И создает упор.
Мне 39, ему 91,
И вот мы вместе в приложении сил.

Сын мой и дочь —
Пять и два.
Между ними и дедом разница —
Не подобрать слова!
Увидели прадеда,
Ели за одним столом,
Играли вместе —
И радости был полон дом.

Мне 39, ему 91,
И это счастье —
Видеть борозды его морщин.
Не будь его —
То не было бы и меня.
А ведь у него есть братья,
И у каждого семья.
А еще у бабушки родных с десяток есть,
И от каждого род —
И они на свете есть!

Вроде бы просто все,
Банально понятно так,
Но когда я смотрю на лица, то отступает мрак —
Тот, который застилает глаза,
Когда родные уходят уже навсегда.

Знать и видеть предков след
В глазах и, читая, сотворения свет.
Явственной нитью связавшей нас —
От пращуров до детей,
Которые растут уже у нас.

Мы сидели втроем: я, и Свет, и Ничто.
За окном остывал и крошился этаж,
превращаясь в чертог, в анатомический театр,
где зима обрывает венозный монтаж
проводов. Собеседник мой пил жадно, точно впав в транс,
потому что вода в графине кончалась, и мгла
наползала из щелей, как девятый вал,
заливая пейзаж.

Я пытался сказать, что весь ужас не в том,
что Господь отворачивает лицо,
или в том, что прострелено навылет плечо,
или в том, что мертвец за столом - не жильцом,
а портьерой шуршит. Ужас в том, что в лице
ни черта не прочесть, потому что оно -
это просто овал, где когда-то окно
выходило во двор. И теперь до конца
ты обречен различать только стук дятла в грудь,
только скрип подвесных мостов,
только собственную дрожь, которую не встряхнуть,
как снежок с рукавов.

Собеседник молчал, допивая ром.
За стеной набухала, как гной, тишина.
Я хотел закричать, что не место вдвоем
в переполненном мире, где только одна
изначальная пустота служит нам эталоном
простоты. Что вода прибывает, смывая следы,
и последняя спичка сгорает, как вздох с высоты,
и уже не зажечь, потому что Вселенная - дом,
где погасли все окна, и ты в нем один.

Он кивнул, расписался в углу простыни,
вышел вон,
даже не попрощавшись. И только под утро, сквозь сон,
я услышал, как лопается, треща по швам,
отраженье мое в незапятнанном зеркале,
там,
где пространство свернулось в узел,
в пустой башне,
и боль - это просто привычка дышать дальше.