Игорь чинит всё и готов к любым бытовым поломкам. У него нет депрессии, а в кейсе есть набор шестигранников, разводной ключ и изолента. Его жизнь проста. Он держится на плаву за счёт рутины и конкретных действий, пришел, поковырялся отверткой, получил две тысячи, ушел. Но сегодня четверг, и законы реальности дали сбой.

Игорь приходит по вызову в обычную пятиэтажную панельку. Обычную, обитую дерматином дверь открыла обычная гражданка Валентина Ивановна. По смыслу жалоба Валентины Ивановны укладывалась в короткое словосочетание — холодильник глючит. Игорь открывает дверцу холодильника, а там... вместо продуктов лежат воспоминания Валентины Ивановны. Морозилка набита льдом замороженных слез её обид.

— Тут хладон вашей обидой забит. Надо продувать.

Игорь натянул специальные рабочие перчатки. Для него это не было шизофренией или магией уровня Хогвартса. Это была просто «сложная бытовая химия». Главное правило: технику нельзя жалеть. Жалость для неё как сахар в бензобак.

— Так, Валентина Ивановна, — деловито произнес он, доставая из кейса баллон со сжатым воздухом, ну тот, которым чистят клавиатуры, флакон нашатырного спирта и банку с заговорённой солью.

Он аккуратно вытащил ледяной кубик, внутри которого застыл её кошмар воплоти.

— Вот оно, оказывается, что. Застудились вы конкретно. Слышите? Компрессор у вас сейчас захлебнется от ностальгии. Сейчас мы ему уши продуем.

Игорь начал методично выкладывать воспоминания на кухонный стол. Просроченную пачку «свадьбы соседки», баночку сметаны «мои впечатления о море» и тот самый ледяной гнев на всех.

— Вы их переберите пока. Всё, что вызывает желание написать жалобу правительству, и выбросьте. В мусоропровод без сожаления. Это биологический отход.

Валентина Ивановна, осмелев, взяла пакет с чем-то липким, вязким и скользким.

— А это что такое?

— Это ваша надежда на новую квартиру в энном году, — бросил через плечо Игорь, продувая дренажное отверстие холодильника. — Она протухла еще при первом президенте. Выкидывайте, провоняла вся квартира затхлостью.

Закончив с холодильником, Игорь перешел к розетке над столом. Та действительно искрила фиолетовым светом каждый раз, когда мимо проходил сосед-алкоголик сверху.

— У вас тут финансовый провал и отток в черную дыру. Видите контур заземления? Он замкнут на эмоцию «все ненавижу и козлы». Как только вы платите за коммуналку, энергия уходит не в сеть, а в пустоту ваших обид, — резюмировал Игорь, откручивая панель.

Он достал моток синей изоленты.

— Наклейте и главное… Послушайте, когда идете платить за свет, ни в коем случае не думайте о правительстве. Думайте о том, куда потратите сдачу. Например, купите себе глазированный сырок. Энергия любит конкретику, а не ваши стенания.

Он встал с колен, отряхивая спецкомбинезон. Валентина Ивановна уже почти пришла в норму, запахло свежестью и котлетами, как вдруг лампочка под потолком моргнула красным и замигала азбукой Морзе.

— Либо я снимаю её сейчас, либо через год ваш холодильник снова забьется обидами, и мы будем его размораживать паяльной лампой. Выбирайте. Комфорт прошлого или работающий Вай-Фай Вселенной?

Валентина Ивановна посмотрела на свою идеально чистую кухню. Потом на мутную с висюльками люстру, растерянно кивнула.

Игорь подстелил газетку и встал на стул, придерживая люстру, выкрутил пластиковый патрон. Свет погас. В ту же секунду у Валентины Ивановны в кармане халата завибрировал телефон. Это пришло уведомление от банка: «Вам одобрен кредит на любую сумму, в том числе неограниченно превышающую вашу годовую зарплату, и без залога».

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Игорь, спускаясь со стула. — Теперь можете открывать ИП. Продажа рассады на балконе пойдет в гору. Только розетки проверьте, там, где вы совместно с домочадцами и соседями ругались.

Он выписал квитанцию, получил свои две тысячи рублей плюс ещё тысячу «за срочность и нервы» и вышел в подъезд. Лампочка над дерматиновой дверью мигала тусклым 25-вольтовым светом.
— Непорядок.
Мастер вздохнул и привычным движением выкрутил патрон. Потемневший корпус рассыпался прямо в руках. Игорь заменил его на новый, блокировка сигнала Wi-Fi Вселенной снята. Новая реальность требует замену патрона. Условия эксплуатации изменились.

Новая реальность преподносит сюр и иррациональное, а это новые заказы на услуги по ремонту бытовых аномалий. Пока вещи мстят людям, и это мир вещей, то работы для Мастера будет всегда много. Вот, к примеру, в розетку без заглушки утекают деньги, если рядом ругаться матом. Люстра в гостиной советских времен блокирует сигнал Wi-Fi Вселенной. Пока она висит, человек никогда не получит повышения. Или это утро среды, и человек заваривает чай, смотрит в окно — а уже вечер четверга, и он ничего не помнит, как герой Джим Керри после бурного романа. Так Чайный демон превращается в Демона накипи грязного чайника. Он начинает человека запутывать во времени...
Продолжение следует.

Игорь всегда обедал в своей однушке в рабочий полдень. Под этим старым панельным домом земля давно ушла в автономное плавание. Он поморщился от стойкого запаха пережаренного лука. Из кулинарии на первом этаже запах безнадёги и горелого подсолнечного масла, всегда доносился до пятого этажа. Ключ в замке повернулся с усилием. Дверь, сопротивляясь, не хотела его пускать. Слегка поднажав, он вошел внутрь квартиры. Сбросил рюкзак с инструментами прямо на потёртый придверный коврик. Наспех пообедал аперитивом, закусив бутербродом с колбасой «Папа всегда может», и мысленно уже прикидывал маршрут до следующего клиента. Напиток приятно согревал и располагал к расслаблению. Но расслабление в рабочий день грозило увольнением. Он, мастер широкого профиля, всегда был на связи. Регулярные заявки поступали через смс от диспетчера, не давали шансов усталому эго.

Новый клиент, Даша, с жалобой на «Умную квартиру, которая сошла с ума», срочно ждала помощи. Пора выдвигаться. Мастер заявку принял и, пошатываясь, вышел из подъезда. Свежий воздух пьянил, запах сирени смешался с аперитивом, усиливая ощущение тепла. Законы реальности опять дали сбой, и это уже стало обычным явлением. Сиреневый куст вдруг начинал увеличиваться в размере, моментально отращивая ветки с листьями. Игорь тряхнул головой. Его мозг сосредоточился. Мозг искал понятную систему в точках координат.

Маршрут был благополучно найден по месту назначения заявки. Элитная многоэтажка создавала ощущение статуса, надёжности и особого уровня комфорта. Хозяйка квартиры в этом не отставала. Небрежно накинутый атласный халат дополнял пояс, свободно облегающий талию Даши и смотрелся стильно.
— Заходите быстрее, — прошипела Даша и тут же захлопнула за Игорем бронированную дверь, отсекая внешний мир с его «скрытым смыслом», которого может и не быть.

Продуманный интерьер и внимание к деталям отражали собственный образ жизни хозяйки. Даша работала аналитиком финансового отдела, сводя дебет с кредитом чужих жизней, и дома ее мозг требовал полного вакуума. Её смарт-пылесос всегда сам строил карты помещений с точностью до миллиметра. Кофемашина всегда выдавала пенку идеальной плотности. Умные лампочки меняли температуру света строго по циркадным ритмам, тоже всегда правильно. До сегодняшнего утра это работало как швейцарские часы. Теперь же эта умная квартира технологично сходила с ума. Внутри пространство было наэлектризовано незаконченными отношениями и обидами.

Игорь расположил кейс с инструментами прямо на ковёр. Рядом беззвучно метался смарт-пылесос. Он пытался построить карту гостиной, но каждый раз, доходя до дивана, обнаруживал, что тот уже стоит у окна. Робот пищал от экзистенциального ужаса, пятился назад и начинал маршрут заново.

— Смотрите, — выдохнула Даша, указывая на стену.

Секундная стрелка электронных часов двигалась против часовой. Но время шло вперед. Игорь бросил взгляд на экран своего кнопочного телефона, который принципиально игнорировал все обновления вселенной. Цифры бежали вспять, отнимая минуты от завтрашнего дня. Игорь подошел к окну. Две картинки внутри дворового пространства реальности накладывались друг на друга, создавая помехи. Город снаружи жил своей перевернутой жизнью. Мастер приступил к оценке фронта работы. Он присел перед настенным щитом и снял крышку.

— Что вы делаете?! — ахнула Даша. — Это шведская инсталляция! Гарантия сгорит!

— Гарантия кончилась вместе с вашими взаимоотношениями, — отрезал Игорь. — Отойдите от розетки. У вас фаза гуляет.

Внутри вместо привычных автоматов стояли постоянные блоки системы управления обидами. Он сразу определил, что короткое замыкание на обидах произошло из-за перегрузки целой сети взаимоотношений.

Игорь, проверяя предохранители, разматывая перекрученную изолентой чужой боли, авторитетно заявил:
— У вас тут наглядное свидетельство памяти материала о своих предыдущих состояниях незаконченных отношений.

— Вот ваша главная ошибка, Дарья. Нельзя изолентой замотать обиды прошлых отношений. Нужен контакт.

Игорь, работая отверткой, успокаивая клиентку монотонным голосом, продолжил:

— Ваш пылесос потому и мечется. Он пытается сосуществовать с антиматерией и духовной деградацией. Ему нужен жесткий контур. Сейчас мы ему обнулим кэш. Так, подтянуть ноль. Здесь фазу перекосило, вот так, без паники, всё поправимо.

Пока он говорил, кухня вокруг начала меняться. Смарт-пылесос признал поражение перед грубой материей здравого смысла. Издал жалобный писк и замер посреди комнаты, покорно сложив шланг.

Часы над кухней, перезагружаясь, пошли правильно. Секундная стрелка повиновалась законам реальности вселенского разума.

Даша с облегчением присела на стул.

— Я вам должна две тысячи? — глухо спросила она, глядя на грязный отпечаток протектора на своем девственно-белом ламинате, оставленный ботинком Игоря.

Игорь, довольный своей работой, протер руки ветошью.

— Две пятьсот. За работу с временными парадоксами коэффициент сложности. Плюс пятьсот за успокоение бытовой техники. Пылесос чуть микроинсульт не словил.

Даша молча перевела деньги. Игорь закрыл кейс. Инструменты легли на свои места с правильным, уютным весом. Порядок, не цифровой, а настоящий, собранный на честном слове, вернулся в строй. Игорь вышел на лестничную площадку. За спиной осталась автоматика чужой жизни.

Ключ повернулся в замке собственной двери легко. Замок и дверь больше не обижались. Дома ждал видавший виды чайник, который умел только одно — честно кипятить воду, подчиняясь исключительно закону Ома и термодинамике. Никаких умных функций. Никакого сбоя во времени. Просто самая надежная вещь во всей вселенной. Крепкий чай не смог снять усталость. Мастер бытовых аномалий скинул ботинки и растянулся на старом диване. Уютно подсунул под голову диванную подушечку. Спать. Спать... Спать.

Поезд мчался сквозь туман на дальнюю станцию. Вагон электрички полностью упакован людьми. Игорь, протиснувшись в страшной давке между сиденьями к заветному окошку, вздохнул и достал бутылочку «Боржоми». Пальцы онемели и не слушались. Крышка «Боржоми» не поддавалась. Игорь попробовал упереться донышком в спинку соседнего сиденья. Вагон тряхнуло, и донышко брякнуло стеклом о металлический поручень. Игорь втянул голову в плечи. Несколько голов повернулось в его сторону как по команде. Крупная женщина занимала полтора сиденья. На краешке притулился мужчина, скрестив ноги. Вагон накренился. Мужчина резко расставил ноги в попытке сохранить равновесие. Он ухватился за край сиденья:
— Эх, налакаются с вечера, потом перегаром в лицо дышат.

Открывать рот было рискованно. Утренний коктейль из «Боржоми» и вчерашнего скотча мог вырваться наружу не только словами. Он просто плотнее прижал холодный бок «Боржоми» к виску. Минералка работала как местный наркоз.
— Я не дышу, — чётко произнёс он, стараясь направлять выдох в сторону. — Я фильтрую.
Женщина, занимавшая полтора сиденья, тут же отреагировала:
— Развелось вас, алкашей. Езжай на такси, если на ногах не стоишь! У меня от твоего перегара давление скачет!
— У вас, дамочка, может давление подскочить от того, что вы своей аурой две посадочные зоны перекрыли.

У женщины в лице проявилось то, что называется «в зобу дыханье спёрло». Мужчина с интересом склонил голову набок.
— Чего? — подозрительно протянула женщина.
— Говорю, карма у вас. И сиденье под вами просело, а потому что вы в позапрошлой жизни были грузовым краном. Отпустите блоки, вам сразу полегчает.

Вагон снова дёрнуло.
— Как вы смеете так с женщиной разговаривать, — неуверенно пробасил мужчина, но ноги сдвинул чуть ближе.

Женщина на секунду забыла о своём давлении и одобрительно посмотрела на мужчину. Инцидент пора завершать, пока он не перерос в критическую фазу.

Игорь отвернулся к окну. Ему было плевать на их реакцию. Он видел вещи, после которых пьяный сантехник-бытовых аномалий в электричке — это самое логичное, что может предложить реальность.

Прямо за стеклом, разрывая туман, пронёсся бетонный навес платформы. Игорь опустил бутылку. Пить разом расхотелось. Да и пить в такой давке, нависая над чужими коленями, было неудобно. Каждый глоток минералки сопровождался ударами горлышка бутылки о зубы. Неудобно и опасно, можно выбить себе передние зубы. Игорь поморщился, завинтил крышку и убрал бутылку в кейс. Подъезжая к перрону, нарисовались граффити во всю стену.
Вот она, дальняя станция. Туман за окном сгустился, превращаясь в плотную непроглядную стену. Для обычных пассажиров просто плохая погода. Игорь работает на стыке ЖЭКа и потустороннего мира. Для Игоря это идеальная среда. В плотном тумане любые электромагнитные аномалии фонят. Идеальные условия для блуждающих токов.

«Главное, — подумал он, массируя переносицу, — чтобы клиент не начал опять рассказывать, что во всём виноваты рептилоиды и вышки 5G». Игорь, конечно, не охотник на нечисть, а высококвалифицированный специалист бытовых аномалий. Потусторонний мир для него просто среда с повышенной влажностью, нестандартной проводкой и агрессивной химической средой. Он не борется со злом. Он Мастер бытовых аномалий, чинит протечки в сложной системе мира.

Заказ на «54-м километре» светился в мессенджере еще со вчерашнего вечера. «Объект: частный сектор, дом 16. Бытовой портал в преисподнюю, шум 80 децибел, запах серы, кошка ходит по потолку». Игорь сделал глоток «Боржоми». Но организм требовал чистого этанола для перезагрузки синапсов, но до аванса оставалось четыре часа. Игорь шагнул на перрон.

Вот он, частный сектор. На единственной детской качели сидел огромный черный кот и внимательно смотрел на Игоря брызгами желтых глаз. Обычный дом номер 16 с просевшей крышей, но отделан сайдингом. Просто типовой объект. Игорь поднялся на крыльцо. Он постучал, но никто не ответил. Незапертая дверь открылась.

— Хозяева! Мастера из управляющей компании вызывали?!

Изнутри недовольный, похоже, что откуда-то из-под пола раздавался гул. Навстречу Игорю из кухни выплыл бородатый седой мужчина. Его ступни в тапочках не касались пола. Он прижимал к груди Библию и смотрел сквозь Игоря экзистенциализмом. Голос хозяина избушки дрожал. Растягивая слова, он произнёс:
— Оно опять воет. Из-под мойки. Требует вернуть душу прабабушки.
Мужчина трясущимся пальцем указал в сторону санузла, то бишь выгребной ямы в предбаннике.
— Там…
Мастер достал из кейса рулон изоленты и банку с солью.
— Так понятно. Душу прабабушки в акт не впишешь.

Игорь шагнул внутрь «санузла» по-деревенски. Яма была наполнена чем-то густым, черным и маслянистым, что медленно вращалось против часовой стрелки, образуя воронку. Из отверстия шел тяжелый, басовитый гул. Периодически на поверхности черноты лопались пузыри. Мастер рассыпал соль вокруг ямы, пробормотав заклинание «абракадабра». Присел на корточки, снял очки, протер их и снова надел. Картина не изменилась.
Он погрозил воронке пальцем в ответ на усиление гула.
— Я не экзорцист, я по ставке «прайс-листа на нестандартные работы». Ну-ка, что у нас тут… О, классика. Стояк ХВС пробило на старую могилу. Кто у вас на участке зарыт?
— Прабабушка. В позапрошлом году хоронили, в саду, чтобы кладбище не платить…
— Вот из-за таких экономных потом и вызывай мастеров по аномалиям. У вас не демон воет, у вас прабабушка снизу топит.

Гул из ямы сменился обиженным бульканьем.
— Значит, так. План работ простой. Вызываем бригаду с домкратами, приподнимаем избушку. Прокладываем трубу из нержавейки — она с покойниками плохо контачит, капризничает. По деньгам: материал, работа бригады, утилизация слизи и надбавка за категорию вредности.
— А… а изгнать?
— Кого? Бабку? Так она же не со зла, она по законам физики подтекает. Я вам гарантию на бабку не дам, она у вас гарантийный срок уже пережила. Могу поставить обратный клапан на астральный отток, но это плюс две тысячи к смете.
Мужчина кивнул, прижимая Библию.

Мастер порылся в кейсе, достал складной осиновый кол и вбил его в щель между плинтусом и линолеумом.
— Готово. С вас тридцать тысяч пятьсот. Аванс на карту пришел, вижу. Остаток — наличкой. Теперь в этих хоромах можно хоть петь и танцевать. А еще лучше, зарегистрировать ИП и открыть «Клуб по интересам». Местные дамы оценят. Нельзя прозябать в одиночестве. Так можно и кукухой поехать. И это… вы бы гроб-то все-таки в колумбарий сдайте. Он будет мешать вашей новой счастливой жизни.

Он убрал деньги в карман и направился к выходу. Тяжелая входная дверь отрезала его от воющей избы. Игорь шагнул в сырость «54-го километра». Из-под крыльца соседнего дома на него снова посмотрел странный кот.
— Чего уставился? У вас тут ЖЭК вообще обнаглел, весь квартал фонит. Иди мышей лови, экстрасенс.

Игорь достал из кармана теплую бутылку «Боржоми» и пошел к станции. До электрички оставалось некоторое время, чтобы успеть заскочить в местную сарайку за чекушкой. Сарайка была набита всякой всячиной. Приветливая статная продавщица мило улыбалась приезжему посетителю. Дородная особа, хозяйка сарая, налила спиртное в гранёный стакан. Стало хорошо и ровно. После такой концентрации потустороннего требовалась жесткая перезагрузка системы. Выпить спиртное после рабочего дня — святое дело. Мастер не просто похмеляется, он находится в состоянии перманентного, ровного алкогольного плато. Для него это не способ убежать от реальности, а единственный рабочий инструмент для калибровки восприятия.

Обратная дорога к станции лежала через старое кладбище. Покосившиеся надгробия маячили в сизой дымке тумана. Игорь поёжился и глотнул прямо из горла остатки горячительной жидкости. Расписные граффити на стенах перрона впечатляли своей мрачностью. Мастер протиснулся в вагон. Кинул своё тело на дерматиновое сиденье. Закрыл глаза. Трезвым он бы сейчас думал о смерти, о тщете бытия и о том, почему из всех возможных миров его угораздило родиться в том, где нужно платить за всё, даже за собственное и за ипотеку. Он просто перевёл фокус.

— Завтра на Фрязино. Там у кого-то балкон... Надо варить сваркой. Лимб он сырой, там после работы всегда знобит, — пробормотал Игорь-мастер. Он провалился в сон профессионала.

Озеро пахло тиной, камышом и рыбьей чешуёй, и в этом запахе для Грида было больше покоя, чем во всём Ревгаре с его гильдиями, приказами и почтительными взглядами.

Карась — рыба простая и честная: он не спрашивает, за что тебя прозвали Тролльей Чумой, и не кланяется в пояс, когда его вытаскивают из воды. Он живёт в тине, ест червя и попадается на крючок, и в этом Грид находил утешение, которого не давали ему ни награды, ни слава, ни уважение мэра. Солнце поднялось над дальним берегом, вода сделалась светлой, как разбавленное молоко, и поплавок в ней стоял так отчётливо, что было видно, как карась пробует наживку губами, будто пробует горячее.

К обеду в ведре плескалось девять карасей, самый крупный — с ладонь, самый мелкий Грид отпустил, потому что мелочь пусть растёт. Он вытащил удочку, положил её вдоль борта, взялся за вёсла и погнал лодку к причалу, и вода под днищем шла длинными стеклянными складками.

У причала он привязал лодку тем узлом, которому его научил Дорган, и какое-то время стоял, глядя на воду. Узел держал. Держал и тогда, когда завязывал его отец, и сейчас держал, хотя завязывали другие руки.

В доме было пусто.

Это Грид понял ещё на пороге, хотя ничего не изменилось: две пары сапог у входа, снятые вчера и позавчера, на столе тарелка с засохшей кашей, в углу кольчуга на деревянной стойке, будто человек, сняв её, ушёл и не вернулся. Пыль на подоконнике лежала ровным слоем, и по ней тянулась полоса от локтя. В доме, где десять комнат и один хозяин, беспорядок заводится сам, как мыши. Он никого не ждёт, никого не будит по утрам и не спрашивает, почему хозяин опять ушёл затемно.

Грид выпотрошил карасей, посыпал солью, развёл огонь в очаге и поставил сковороду. Рыба зашипела, брызнула маслом, и по дому пошёл тот запах, который в детстве означал, что все дома и ужин будет общим. Он съел трёх карасей с хлебом, вытер руки о полотенце и огляделся.

— Надо кого-нибудь нанять, — сказал он вслух.

Голос в пустой комнате прозвучал гулко, как в подвале. Грид подумал, что человек, который станет прибирать в этом доме, готовить и топить печи, будет ходить по коридорам, и тогда кто-то в доме всё-таки появится. Мысль была непривычная, и он не успел решить, нравится она ему или нет.

Потому что на столе, рядом с кружкой, светилась карточка.

Зеленоватый свет шёл от неё ровно, не мигая, и в нём было что-то от светлячка в банке: живое, но не своё. Грид давно знал, что это значит. Карточка светится, когда гильдия требует присутствия, и требует она его тогда, когда без него не обойдутся.

Он вытер руки ещё раз, хотя они были чистыми.

Адамантит ему вписали недавно, три недели назад, и он всё ещё не привык к тому, как это звучит: единственный адамантитовый искатель приключений во всём Ревгаре. В городе, где золотой ранг — редкость, а серебряный считается удачей, это означало, что зовут его не на пустяки. Пустяки разбирают угольные, каменные, железные. Железо и сталь выезжают на то, с чем не справились они. А когда зовут адамантитового, дело такое, что всем остальным лучше остаться дома.

Грид подошёл к углу, где стоял Черепокол.

Топор был новый, и вид у него был такой, будто он уже успел повидать больше, чем иные старые. Топорище из адамантия, рукоять из мифрила, два метра от обуха до пятки, пятьдесят килограммов, и в руке он лежал так, будто его выточили по мерке. Биор превзошёл себя. Биор всегда себя превосходил, когда дело касалось работы, и всегда брал так, будто называл не цену топора, а стоимость осады. Грид тогда молча отсчитал деньги, потому что с кузнецом, который тебе как отец, торговаться стыдно, а жалеть о деньгах, отданных за хорошее оружие, глупо.

Он перекинул ремень через плечо, поправил кольчугу, надел глухой шлем с узкими прорезями и в последний раз оглядел дом: сапоги у входа, кружка, пыль на подоконнике.

— Вернусь, — сказал он то ли дому, то ли себе. — Приберусь.

И вышел, притворив за собой дверь.

Дорога до города вышла короче, чем он рассчитывал. Ноги у Грида были длинные, шаг широкий, а привычка не задерживаться в пути держалась в нём крепче многих других.

У южных ворот старший стражи, русоволосый человек с двумя шрамами на скуле, узнал его издалека и поднял руку.

— Грид.

— Джорд.

Больше говорить было нечего, и оба это понимали. Грид прошёл под аркой, и город принял его шумом, запахом жареного мяса, руганью возчиков и той особенной суетой, которая в Ревгаре не стихала никогда.

В зале гильдии пахло потом, воском и мокрой кожей. У доски с заданиями толпились угольные и каменные, у стойки считали монеты, за столами спорили о наградах. Когда Грид вошёл, стало тише. Не до полной тишины, до того неловкого полумолчания, когда все продолжают говорить, но уже вполголоса и все смотрят. Адамантитового в Ревгаре узнавали по походке, потому что лица под глухим шлемом не видно, а по ширине плеч и по топору на плече не узнать его было нельзя.

— Грид! — окликнули сбоку.

Диен стоял у доски, опираясь на копьё, как на посох. Семьдесят восемь лет, бронзовый ранг, отряд «Наследие», самый старый зарегистрированный отряд в гильдии, основанный ещё его прапрапрапрадедом. Древко под его ладонью было отполировано до блеска, наконечник он берёг и чистил, наверное, чаще, чем иные чистят зубы.

Старик подошёл и хлопнул Грида по предплечью, хотя из-за разницы в росте достал едва до локтя.

— Поздравляю, — сказал он. — Адамантит. Во всём городе один, и это ты.

— Спасибо, — сказал Грид. Ладонь старика была сухой и твёрдой, как старое древко.

— Я тебя вот таким помню. — Диен отмерил ладонью от пола. — Орал на весь двор, что вырастешь и всех победишь. Ну что, вырос.

— Не пора ли на покой, старик? — спросил Грид.

Диен усмехнулся, и усмешка у него вышла молодая, совсем не стариковская.

— На покой? Я умру с копьём в руках, и никак иначе. — Он постучал древком об пол, будто ставил печать. — У меня в отряде сын и внук. Думаешь, я их брошу?

— Аркс-то уже взрослый.

— Аркс у меня умный, — с удовольствием ответил старик. — Весь в мать. А Шорл весь в меня, и это его беда.

Они расстались, и Грид пошёл к стойке.

За стойкой сидела Кети. Она стала администратором недавно, об этом в гильдии говорили ещё неделю: молодая, девятнадцать лет, а уже за книгой. Когда Грид подошёл, она подняла голову и увидела его целиком: глухой шлем с узкими прорезями, кольчуга, топор, который иные не подняли бы двумя руками.

Она не отшатнулась. Только пальцы на пере побелели, и книга под ними дрогнула. Голос у неё остался ровным.

— Грид. Дирк ждёт.

— Спасибо.

Он кивнул и пошёл, и слышал, как за спиной у неё наконец вырвался выдох, короткий, как у человека, который слишком долго не дышал.

Дирк сидел в дальнем кабинете за дверью с медной табличкой, разбирал бумаги и не поднял головы, когда Грид вошёл.

— Садись.

Грид сел. Скамья под ним скрипнула, и он по привычке перенёс вес на ноги.

— Как дом? — спросил Дирк, всё ещё глядя в бумаги.

— Стоит.

— Не одиноко?

Грид помолчал.

— Немного.

Дирк кивнул так, будто другого ответа не ждал и этот его не удивил. Он отложил перо, сложил руки на столе и наконец посмотрел на Грида. Глаза у него были спокойные и очень внимательные, как у человека, который давно перестал удивляться и потому замечает больше других.

— На юге, у мельницы, видели троллей, — сказал он. — Три, может, четыре. Муку не тронули, людей не тронули, но третий день ходят вокруг.

— Чего ждут?

— Вот и я хочу знать.

— Добро, — сказал Грид и поднялся. — Если найду быстро, завтра приду.

— Не сомневаюсь, — ответил Дирк и снова взялся за перо.

Собираться было недолго. Грид вышел из гильдии, прошёл через южные ворота, и пригород остался позади: поля, огороды, редкие ветряки, которых в Ревгаре держали больше для порядка, чем для помола. Солнце уже падало к лесу, когда он увидел мельницу.

Мельник вышел на крыльцо сам, вытирая руки о фартук. Мука осела у него на бороде и на бровях, и в этой белизне лицо казалось старее, чем было.

— Тролли? — спросил Грид.

Мельник посмотрел на топор у него за плечом и махнул рукой за реку.

— Там. Второй день ходят. Мы не выходим, дети в подполе ночуют.

— Сколько их?

— Четверо. Может, пятеро. Я не считал, я в избу прятался.

Грид кивнул и пошёл по мелкой воде через брод.

За рекой начинался лес, и в нём уже было видно, что здесь прошли не люди. Следы лежали глубоко, вмятины от широких босых пяток, рядом отпечатки костяшек и длинных когтей, обломанные ветки на высоте, куда человеку не дотянуться. Он шёл по следам не сбавляя шага и слушал.

Через час он услышал гоготанье.

Тролли гоготали низко, грудью, будто булькало в большой бочке. Сквозь это бульканье прорывался рык, хриплый и короткий, с тем хрипом на выдохе, который у зверя значит, что он уже не отпугивает, а прощается.

Грид сошёл с тропы, обошёл по склону, где гуще стоял молодой ельник, и присел за выворотнем. Отсюда было хорошо видно.

На поляне, у старой березы, пять троллей окружили тигрицу. Она была огромная, куда больше той, что когда-то снилась ему в детстве, и лежала, прижавшись к земле так, чтобы за спиной у неё оставалась нора под корнями. В норе, в темноте, копошилось что-то маленькое, полосатое, месяцем или двумя от роду, и оно то высовывало морду, то пряталось.

Тролли играли.

Один тянул тигрицу за хвост, отходя и упираясь, как тянут верёвку на спор. Второй кидал в неё камнями, и камни были не меньше головы. Третий тыкал дубиной в бок, тыкал без силы, чтобы не убить сразу, а посмотреть, что будет. Синеватая кожа у них блестела от пота, длинные руки ходили ходуном, и в гоготанье не было злобы, только радость, с какой дети играют с кошкой, пока кошка не перестанет шевелиться.

Тигрица не убегала. Она могла бы: тролли тяжёлые и неуклюжие на повороте, а она была быстрая и знала лес. Но за спиной у неё была нора, и она рвала и кусала всё, что подходило слишком близко.

Грид смотрел и считал. Пятеро. Двое с дубинами, один с чем-то вроде рогатины, ещё двое, похоже, пришли без оружия, потому что руки у них были пустые и им хватало рук. Тролли не боятся боли и не боятся крови, их надо валить сразу, желательно с головы, иначе они встают, и рана на них затягивается быстрее, чем ты успеваешь замахнуться второй раз. Он уже прикинул, с кого начать, того, что ближе всех стоял к ельнику, и как пойдёт дальше, и в этот миг тигрица достала ближнего.

Рёв ударил по ушам.

Тролль отскочил, держа перед собой руку, и от кисти до локтя у него висели лохмотья кожи, а из них густо шла тёмная кровь. Круги под глазами у него сузились, и радость из гоготанья ушла вся, до последней капли. Игра ему разонравилась.

Он перехватил дубину обеими руками и приложил тигрицу по голове.

Удар был такой, что Грид услышал его всем телом. Тигрица осела на передние лапы, потом повалилась на бок, и хвост у неё дёрнулся ещё раз и затих.

В норе под корнями тонко, по-птичьему, запищал тигрёнок.

Он сорвался с места, не успев решить, и решение пришло на бегу.

— Двойное усиление, — сказал Грид вслух.

Слово прозвучало глухо под шлемом, но тело услышало его раньше ушей. Сила пошла от живота в руки и в ноги, будто в него разом влили кипяток; кровь застучала в висках, и мир сделался медленнее, чем был. Тролли ещё не успели повернуть головы, а он уже пересёк половину поляны.

Тот, с дубиной, ещё поднимал её, когда Черепокол пошёл сверху вниз. Голова у тролля была большая, а шея толстая, но адамантий не спрашивает, толстая ли шея. Голова слетела и покатилась в траву, дубина упала следом, и тело рухнуло на колени, будто ещё не поверило.

Грид не останавливался. Второй тролль стоял к нему боком, и Грид ударил по ногам, ниже колен, широко, как косят траву. Обе ноги отлетели до середины бедра, тролль заорал и повалился вперёд, хватаясь за воздух длинными руками.

Дальше на поляне стало не до порядка. Тролли бросились на него все разом, и в этом была их погибель: они мешали друг другу, толкались, цеплялись дубинами за собственные локти. Огромные, тяжеленные, они привыкли, что перед ними бежит маленькое, и не знали, что делать, когда маленькое само идёт на них.

Ещё одна голова слетела, прежде чем кто-то успел замахнуться.

Безногий всё ещё полз, оставляя за собой широкий тёмный след. Грид подошёл и ударил ногой в шею, один раз, сверху вниз, всем весом. Хрустнуло, и ползущий затих.

Он развернулся, и четвёртый тролль в это время достал его дубиной по плечу. Удар отозвался от шеи до кисти. Грид шагнул внутрь и рубанул наискось. Тролль заревел, оставшись без обеих рук, и рёв у него вышел не злой, а растерянный. Грид подбил его под колено, тот осел, и второй удар пришёлся в голову.

Последний тролль пятился к деревьям.

Он пятился молча. В его маленьких глазах, глубоко сидевших под надбровьями, не было ни злобы, ни голода, только ужас, и ужас был понятный: он не знал, что это за существо, которое меньше его, но убивает его сородичей, как мясник.

Грид побежал, оттолкнулся и прыгнул. Черепокол пошёл дугой, и голова последнего тролля развалилась пополам, как пень под колуном.

Тело сделало ещё шаг, будто вспомнило, куда шло, и упало.

Бой был окончен.

Грид стоял посреди поляны и слушал, как с топора капает. В ушах гудело от усиления, кровь на кольчуге была чужая и не сохла, а стекала медленными струйками. Пять тел лежали на траве, и ни одно уже не шевелилось.

Грид постоял, пока не отпустило гудение в ушах, потом вытер топор о мох и взялся за работу.

Камень у тролля лежит возле сердца, и, чтобы достать его, надо сперва найти сердце в груде мышц, а потом разрезать всё, что вокруг. Грид делал это спокойно, как делал всегда после боя: сперва работа, потом всё остальное. Нож входил тяжело, троллиная кровь была густая и пахла болотом. Он вынимал камни один за другим, обтирал их о траву и складывал в мешочек, и камни были тёплые, будто ещё помнили, в ком лежали.

На четвёртом он услышал мяуканье.

Тонкое, требовательное, совсем не такое, как давешний писк из норы. Грид вырезал последний камень, выпрямился и пошёл к тигрице.

Она лежала там, где упала, огромная и мёртвая. Голова была проломлена, один глаз открыт, и в нём уже стояла муть. Грид присел, тронул её за шею, подержал руку, пока не убедился, что всё, и только потом убрал. Зверь был величественный: лапы толщиной с его предплечье, шкура в бурых полосах, каждая полоса как след от плети. Такая могла бы прожить ещё и сотню лет и умереть от старости, окружённая выводком.

— Жаль тебя, — сказал Грид.

Мяуканье повторилось, и он наконец увидел тигрёнка.

Тот сидел в двух шагах от морды матери, маленький, полосатый, ростом с кошку, и шипел на Грида, растопырив короткие лапы. Шерсть у него стояла дыбом, хвост был поднят трубой, и в этом шипении было столько злости, сколько в нём могло поместиться. Потом он не выдержал, отскочил, обежал тигрицу и ткнулся носом ей в шею. Постоял. Ткнулся ещё раз.

Грид достал из мешочка несколько пластов вяленого мяса и бросил ему.

— Мне жаль тебя, малыш.

Тигрёнок отскочил от мяса, потом подошёл боком, осторожно обнюхал и попробовал укусить. Мясо было сухое и жёсткое, как дерево, и он грыз его, смешно мотая головой из стороны в сторону.

— Это всё, чем я могу тебе помочь, — сказал Грид, поднимаясь. — Надеюсь, ты выживешь.

Он собрал мешочек с камнями, перекинул Черепокол через плечо и пошёл к мельнице.

Мельник ждал его у крыльца, и по лицу было видно, что он слышал и рёв, и хруст. Грид сказал, что с троллями покончено и что до утра он их всех вытащит к реке, чтобы не пахло у мельницы. Мельник замахал руками, позвал в дом, накормил кашей с салом и налил браги. Грид выпил половину кружки и вышел во двор, к костру: в доме было душно, а он привык спать под открытым небом.

Он сидел у огня и слушал, как в реке плещет рыба, когда дымка сгустилась.

Сначала потемнел воздух у поленницы, потом из этой темноты шагнул человек в плаще, и плащ у него был не из ткани, а из дыма, который не расходился, а держался вокруг плеч. Лица Грид никогда не запоминал, хотя видел его не в первый раз: молодой мужчина, и глаза как угли, и улыбка, которая появляется раньше, чем он сам.

Гость сел у костра и протянул руку к огню.

Грид молча налил травяного чая и протянул ему кружку. Гость принял её с радостью, будто весь вечер только об этом и думал.

— Ты сегодня не один, — сказал он, отпив.

— О чём ты? — не понял Грид.

Гость мотнул головой куда-то в темноту за костром.

Грид посмотрел и увидел тигрёнка. Тот сидел на границе света, поджав лапы, и глаза у него блестели двумя зелёными точками.

Грид тяжело вздохнул, полез в мешочек и бросил ему ещё кусок мяса.

Гость улыбнулся.

— Ты как раз хотел завести кота, мышей гонять.

— Кота, а не тигра, — возмутился Грид.

— Всё одно, — пожал плечами гость.

Он допил чай, поставил кружку на землю и поднялся. Плащ из дымки пошёл волнами.

— Ну, удачи тебе.

И растворился, будто его и не было: только круг от кружки остался на утоптанной земле, и в темноте хрустело мясо в маленьких зубах.

До рассвета Грид сволок троллей к реке, к самому обрыву, где течение шло быстро и уносило всё, что в него попадало. Мельник вышел его проводить, долго тряс руку и совал в мешок хлеб, сало и круг сыра. Грид взял хлеб, от остального отказался и пошёл домой.

Шёл он быстро. Так ходят люди, у которых дело за спиной и пустая дорога впереди, и он бы дошёл до города раньше, если бы не останавливался.

Первый раз ему показалось, что в кустах у тропы мелькнуло что-то полосатое и низкое. Грид остановился, положил руку на древко топора и подождал. Кусты молчали, ветер шевелил листья, и в них ничего не было. Он пошёл дальше. Через полверсты полосатое мелькнуло снова, уже за спиной, у самой земли, и он обернулся так резко, что с куста сорвалась сорока.

Третий раз он не стал оборачиваться. Просто шёл и слышал за собой, в траве, тихое шуршание, которое пропадало, стоило ему замедлить шаг.

К вечеру он был у южных ворот.

В гильдии горели фонари, и в зале было людно, как всегда бывает к вечеру, когда авантюристы возвращаются с заданий и делят награды. Грид прошёл мимо доски с заданиями, мимо столов, мимо людей, которые замолкали ему вслед.

Кети подняла голову, и на этот раз она не побледнела. Только выпрямилась на стуле.

— Добрый вечер, — сказала она.

— Добрый. Дирк у себя?

— У себя.

Грид кивнул и пошёл в дальний кабинет.

Он рассказывал коротко, как привык: пятеро троллей, дубины, стоянка в лесу, тигрица и тигрёнок. Дирк слушал молча, не перебивая, и только когда Грид выложил на стол пять камней, пошевелил их пальцем, пересчитывая.

— Пятеро, — сказал он. — А в гильдии говорили, трое.

— В гильдии считали по следам.

Дирк кивнул и записал что-то в книгу.

— Тигрица, значит, мертва, — сказал он.

— Мертва.

— Жаль. Хороший зверь.

— Жаль, — согласился Грид.

Дирк посмотрел на него внимательно, как умел, и ничего больше не спросил. Грид забрал пустой мешочек и вышел.

У дверей его встретил Лаки.

Тигролюд стоял, прислонившись к стене, и грыз яблоко. Полосатая шерсть на его руках блестела в свете фонарей, хвост лениво ходил из стороны в сторону, и улыбался он всегда, потому что его тигриная морда иначе не умела.

— Привет, здоровяк, — сказал он и вдруг перестал жевать.

Он подался вперёд и шумно принюхался, водя носом у Грида от пояса до плеча, как гончая. Грид стоял и ждал.

— От тебя пахнет моим сородичем, — сказал Лаки. — Молодым. Совсем маленьким.

— Тигрёнок, — сказал Грид. — Мать убили, я бросил ему мяса.

Он рассказал коротко, в трёх фразах, и Лаки слушал, склонив голову набок.

— Да уж, — сказал он, вздохнул и доел яблоко вместе с хвостиком. — Жаль, конечно. Но что поделать. — Он хлопнул Грида по предплечью. — Удачи тебе, Троллья Чума.

Грид вышел на улицу.

Дорога до дома заняла меньше часа, и за это время стемнело окончательно. Когда он подошёл к причалу, на небе уже висели обе луны: Азато, большая и белая, и Ёксато под ней, поменьше и с зеленоватым отливом. Дом стоял тёмный, ставни закрыты, и в окнах не было ни огонька.

Грид постоял у причала, слушая тишину. Вода у берега чмокала о сваи, где-то в камышах ворочалась птица, и над всем этим ровно, без нажима, звенели сверчки.

И в этой тишине он услышал мяуканье.

Не такое, как ночью у костра: не требовательное, а хриплое, короткое, будто из горла выходило больше воздуха, чем голоса. Грид повернул голову и пошёл на звук, и звук привёл его за дом, к поленнице, где в бурьяне стояла старая бочка.

Тигрёнок лежал у бочки, уткнувшись носом в землю. Он был жив, но еле-еле: бока ходили часто и мелко, шерсть свалялась и облепилась репьями, а одна лапа была сбита в кровь. От мельницы до дома было не меньше десяти вёрст по лесам и полям, и как он их прошёл, Грид не понимал. А потом понял: по запаху. Маленький, голодный, он шёл туда, где пахло мясом и человеком, который его не тронул.

— Ну и дурак же ты, — сказал Грид.

Он поднял его на руки. Тигрёнок не открыл глаз и не зашипел, только вздрогнул всем телом и обмяк. Он или спал, или был без сознания, и Грид неслышно, стараясь не трясти, понёс его в дом.

В доме он развёл огонь в очаге, постелил на лавке у стены старую рубаху, положил тигрёнка и накрыл его одеялом. Тот дышал. Этого было довольно, чтобы Грид тоже наконец лёг.

Он спал чутко, как всегда, и всю ночь слышал, как под одеялом что-то слабо шевелится и сопит.

Утром тигрёнок выглядел не лучше, чем вечером. Глаза открыл, но в них не было никакого зверя, только муть и усталость. Он лежал, положив голову на рубаху, и даже не попытался зашипеть.

Грид вспомнил, что в кладовой с прошлой недели стоит крынка молока. Он налил в миску, поставил перед тигрёнком и присел рядом на корточки.

Тигрёнок поднял голову, ткнулся носом в край миски и попытался пить. Молоко плеснуло ему в нос, он отскочил, зачихал, затряс головой и жалобно посмотрел на Грида, будто тот был виноват в том, что молоко не хочет в него литься.

Грид хмыкнул. Потом обмакнул палец в молоко и поднёс к его морде.

Тигрёнок обнюхал палец, лизнул раз, другой и вцепился в него, как в соску, чмокая и урча.

Грид невольно улыбнулся. Он и сам не заметил, когда успел отвыкнуть.

Он обмакнул палец снова и поднёс ещё раз, и тигрёнок опять принялся лизать, торопливо, жадно, обхватив руку передними лапами, будто боялся, что её отнимут.

— Да не отниму, — сказал Грид. — Пей.

Он сидел на полу у лавки, держа руку над миской, и в доме было слышно, как потрескивают дрова в очаге, как чмокает маленький мокрый язык и как за окном, у причала, плещется рыба.

К вечеру тигрёнок окреп настолько, что уже сам держал голову над миской и лакал, пуская носом пузыри.

Грид посмотрел на пустую крынку, потом на тигрёнка, который как раз пытался встать и падал на задние лапы, и понял, что одним молоком тут не обойтись.

В город он пошёл перед закатом.

Лавка Лизы стояла в двух улицах от гильдии, и в ней можно было найти всё: оружие, доспехи, зелья, мебель, посуду и еду. Хозяйка её, эльфийка Лиза, знала Грида давно. Увидев его на пороге, она вытерла руки о полотенце и улыбнулась так, будто ждала его весь день.

— Мясо? — спросила она. — Есть, свежее, с утра привезли.

— И молока.

Лиза подняла брови.

— Молока?

— Молока.

Она посмотрела на него, потом на топор у него за плечом, потом опять на него и, видимо, решила, что молоко — не самое странное, что она продавала за сегодня.

— Козье или коровье?

— Которое жирнее.

Она нацедила ему крынку, завернула в бумагу кусок телятины и ещё кусок попридержала в руке, раздумывая.

— И мозговую кость, — сказал Грид. — Если есть.

— Есть.

Он заплатил и ушёл, а Лиза долго смотрела ему вслед с тем любопытством, которое в ней не угасало никогда.

Дома он поставил на пол две миски: одну с молоком, другую с нарезанным мясом. Тигрёнок сначала обнюхал всё это, потом ткнулся в мясо, потом в молоко, потом снова в мясо, будто не мог решить, что важнее, и наконец принялся за всё сразу, чавкая и урча.

К ночи миски были пусты.

Тигрёнок сидел посреди комнаты, сытый и круглый, как бочонок, и смотрел вокруг с таким видом, будто видел дом впервые. Он поднялся на лапы, покачнулся, сделал шаг и шлёпнулся на бок. Полежал. Встал. Дошёл до сапог у входа, обнюхал один, чихнул, отступил и с достоинством двинулся дальше, к ножке стола, которую тоже счёл нужным изучить.

Грид сидел на лавке и смотрел на это, положив локти на колени.

— Ну и что ты собираешься делать? — спросил он.

Тигрёнок не ответил. Он вцепился зубами в край ковра и потянул, и ковёр поехал по полу, собираясь складками.

Грид вздохнул, отнял у него ковёр, постелил на лавке одеяло и лёг.

Проснулся он от тяжести.

Кто-то маленький и тёплый влез к нему под бок, повозился, устраиваясь, и затих, свернувшись клубком между рукой и грудью. Грид открыл глаза. В окно светила луна, и в этом свете было видно полосатую спину и ухо, которое дёргалось во сне.

Он полежал, глядя в потолок.

— Да уж, — сказал он тихо. — Ну пусть так.

На следующий день тигрёнок окреп совсем.

Он уже не ковылял, а ходил, и ходил важно, подняв хвост трубой, будто дом принадлежал ему по праву. Грид насыпал мяса в одну миску, налил молока в другую и взял с полки удочку.

Тигрёнок тут же оказался у дверей.

— Нет, — сказал Грид. — Сиди.

Тигрёнок сел. И, едва Грид взялся за ручку, встал и пошёл за ним.

У причала он остановился, поглядел на воду, потом на лодку, потом на Грида. Вода ему не понравилась: он прижал уши и попятился, но, когда Грид шагнул в лодку, всё-таки пошёл следом и неловко перевалился через борт, едва не свалившись в воду.

— Вот ещё, — сказал Грид и подхватил его за шкирку. — Куда лезешь.

Он усадил тигрёнка на дно лодки, между ведром и мешком, и отвязал верёвку.

На воде тигрёнок осмелел. Он сел на задние лапы, вытянул шею и принялся смотреть по сторонам так, будто в жизни не видел ничего интереснее: на камыши, на далёкий берег, на чаек, которые ходили над водой и кричали.

Когда Грид бросил удочку, тигрёнок перебрался поближе и тронул лапой его сапог.

Грид не отреагировал. Тигрёнок попробовал снова, сильнее. Потом вцепился в штанину и потянул.

— Ты мне рыбу распугаешь, — сказал Грид.

Тигрёнок не согласился. Он перекатился на спину, поймал собственный хвост, отпустил, снова поймал и снова отпустил, и лодка ходила под ним, как люлька.

Грид смотрел на поплавок.

Поплавок дёрнулся. Раз. Другой. Ушёл под воду.

Грид подсек и вытащил подлещика, небольшого, с ладонь, и он блеснул на солнце, мокрый и серый, как обточенный водой камень.

Тигрёнок замер. Потом потянулся к рыбе всем телом.

Грид посмотрел на него, на рыбу, на ведро, где уже плескались три карася, и протянул подлещика тигрёнку.

Тот схватил его обеими лапами, прижал к дну лодки и зарычал, пригнув голову. Рыба была почти с него самого, и он грыз её с урчанием, урчание шло у него из груди и отдавалось в лапах, и хвост ходил из стороны в сторону.

Грид вытер руки о штаны, снова насадил червя на крючок и забросил удочку.

Солнце поднималось. Над озером стоял туман, и в нём было тихо, только плескалась рыба, кричали чайки да урчал под боком маленький хищник, отвоевавший себе половину лодки.

День прошёл в этом покое, и к вечеру начало смеркаться.

Грид смотал удочку и взялся за вёсла. Улов был небольшой: пять карасей и два окуня, которые ему показались слишком мелкими и отправились обратно в воду. Но уха с них вышла бы, и Грид не жаловался: рыба не деньги, её не считают по осени.

Тигрёнок всю дорогу сидел на носу лодки, свесив голову над водой, и, когда до берега оставалось совсем немного, попытался поставить лапу на борт.

— Сиди, — сказал Грид.

Тигрёнок сел. Он вообще слушался через раз и всегда с видом, будто делает одолжение, но сейчас послушался сразу.

Дома Грид почистил рыбу, сварил уху, поел и вынес миску тигрёнку. Тот ел, стоя в ней передними лапами, и у него были мокрые усы и совершенно счастливая морда.

Когда совсем стемнело, Грид вышел на крыльцо и присел на ступеньку.

Озеро лежало перед ним чёрное и гладкое, как отполированный камень, и в нём отражались звёзды. Над дальним берегом стояла тонкая полоса тумана, и было слышно, как в камышах ворочается птица да плещет рыба.

Тигрёнок подошёл, потоптался у его ноги и, не спрашивая разрешения, влез на колени. Он был уже тяжелее, чем казался, и тёплый, как печка. Грид положил руку ему на спину, и под ладонью заходили лопатки, маленькие, острые, ещё не обросшие взрослым мясом.

Он смотрел на озеро, на небо, на полосатую спину у себя на коленях, и в голову ему пришла мысль, от которой он сам удивился.

Над лесом висели обе луны. Азато, большая и белая, стояла выше; Ёксато шла под ней, поменьше, с зеленоватым отливом, и от неё на воду ложилась длинная дрожащая дорожка.

Грид посмотрел на эту дорожку, потом на тигрёнка.

— Теперь тебя будут звать Ёкс, — сказал он. — В честь одной из лун.

Тигрёнок поднял голову и посмотрел на него.

— И будем жить вместе, — сказал Грид. — Если будешь хорошо себя вести.

Тигрёнок заурчал.

Урчание у него было ещё детское, тонкое, но шло откуда-то из глубины, из живота, и от него под ладонью Грида что-то дрогнуло. Он сам не заметил, как начал улыбаться.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь у меня в доме есть кто-то, кроме мышей.

Ёкс посмотрел на него, зевнул так, что хрустнуло в челюстях, и улёгся поудобнее, положив голову ему на руку.

Грид сидел на крыльце, смотрел на две луны и слушал, как в темноте плещется рыба. Дом за его спиной стоял тёмный и пустой, но это было уже неважно.

Не пустой.

На берег сходим мы. Приплыли – остров Кижи.
Туристов с пристани уводит вдаль настил.
Идём в поля, где мельница под крышей
не ловит ветер, крылья опустив.

Погост направо, длинная ограда,
внутри могил с крестами длинный ряд.
А дальше церковь, поклониться надо,
за ней вторая - вместе так стоят.

Две церкви, колокольня между ними,
всё вместе - комплекс «Кижеский Погост».
Их без гвоздей строители рубили.
От новых досок белизна шатров.

Идём вперед, дороги лента сера,
а по бокам - заборы из жердей.
Внутри посевы, скот, сушилки сена,
береза, дальше мельница за ней.

Архангела Часовня Михаила.
С дороги слышен колокольный звон.
В часовне «Небо», список «Спаса в силах»,
паникадило, длинный ряд икон.

Строенье рядом – строгая избушка,
когда-то к мельнице везли зерна мешки.
Перевезли её, но без своей вертушки
ей больше никогда не намолоть муки..

Большой сарай, где лодки создавали,
а дальше в бухте - лодочный музей.
Одни в воде, другие на причале -
их днища высохли от пролитых дождей.

За ними кузница – дом ремесла мужского,
кузнец старинных наковал гвоздей.
Из сувениров - котики и совы,
их надо в масле закалить скорей.

Идём обратно, у березы снова
стоим и смотрим в лодочный музей.
Потом резьба на доме Ошевнёва
и приобщенье к таинству вещей.

Как в старину сучить на прялке пряжу,
и научиться вышивать крестом.
Сотрудники музея всё покажут,
и разрешат работу взять потом.

Мы покидаем остров древних зодчих.
Путь по настилу к пристани лежит.
Взять сувениры в лавку мы заходим,
спеша купить «подарочный» шунгит.

И снова пристань с теплоходом «Чехов».
Нам до Москвы на нём вперёд идти.
Остались Кижи, как кусочек лета,
как перепутье долгого пути.