Ревут сирены над Шанхаем,
Тьма навалилась на рассвет.
Горит восток, но, затухая,
Уносит жизни, силы, свет.

Враг кровав и хитёр, как лис,
Летят огнемёты змеями.
Мрак, сталь и смерть — их низкий смысл,
А город залит адским пламенем.

Японцы вторглись в край чужой,
Но дух народный не сломили.
Пепел и трупы спят золой —
Бойцы встают из этой пыли.

Храбрые духом сжимают гранаты,
Старый Китай поднимается снова.
Тьма всё яростней, сжаты тисками,
Но пролетарии кличут сурово:

«Власть не отдаст нас, не сломит железо!»
Кровь течёт рекой, снайперы бьют подло.
К следующей стене, сквозь дым над отвесом,
Солдаты ползут, не боясь, что убьют.

Боль и страх застыли в глазах китайцев,
Но последний бой взял верх над ними.
Мы победим — во что бы то ни стало!
Мы победим! Ни шагу назад. Не сгинем.

За родных, за детей, за жён, за мам, за Китай —
Не дадим окупантам сломить нашу страну!
За Китай — вперёд! И только вперёд!
За Китай — и ни шагу назад.
Мы победим. Я знаю. Я верю. Я жду.
...Вот их дух не сломить.
Они идут вперёд, не зная боли и отчаяния.
В их глазах только месть:
Изгнать врага, стереть их с лица земли.

Кличут: «Японцы двинулись вперёд!»
Две армии — друг на друга.
Взрывы и кровь залили улицы Китая.

Но китайские солдаты не падают.
Они встают из воронок, цепляются за каждый двор, за каждый камень.
Пули срезают ряды, но следующий шагает вперёд, перешагивая через павших.

«За Шанхай! За Китай!» — хрипят глотки, полные пепла.
Огнемёты плюются огнём, но их встречают гранатами в грудь.
Танки давят тела, но под гусеницы летят связки тротила.

Японец хитер и жесток, но он не знает одного:
Когда китаец теряет всё — у него уже нечего отнимать.
И тогда он становится смертью.

Улица за улицей.
Стена за стеной.
Кровь смешивается с дождём.
Но ни один солдат не развернулся назад.

Потому что позади — жёны, дети, матери.
Позади — Китай.
И он не умрёт сегодня.
Мужи горят в огне. Их пепел свят.
Их подвиг будет помнить жёны и весь Китай.

Девушки встали из пепла следом.
Косы под каски, юбки в бинты.
Снайперы в мансардах. В подвалах — медсёстры с последним советом:
«Не сдадим ни метра святой земли».

Им не кричат «Вперёд!» — они сами знают.
Им не твердят «Ни шагу!» — они и так.
Пули свистят. Они не вздрагивают, не рыдают —
В их глазах Нанкин, в их лёгких — дым атак.

Дети — особое слово. Дети — не воины.
Но война не разбирает: кому пятнадцать, кому семь.
Они ползут через трупы, беззвучны и спокойны,
С гранатой за пазухой, как с последним причастьем.

Мальчик подносит патроны, пробираясь меж воронок.
Девочка замерла с флажком: «Танки слева».
Их не берут в плен — своих не бросают.
Но когда прижимают к стенке — они молчат, как стена.

В их дневниках — не стихи, а позывные.
В их портфелях — не хлеб, а бинты.
Они не доиграли в куклы. Они не доели.
Но они достреляли последние патроны. До победы.

И если спросите: «Как можно ребёнку с винтовкой?» —
Я отвечу: «А как можно смотреть, как горит твой дом?
В том Китае не было детей под защитой.
Были только люди. С одним паролем: “Встань и умри. Или встань и живи. Но не падай лицом”».

Улица за улицей.
Стена за стеной.
Кровь смешивается с дождём.
Но ни один солдат не развернулся назад.
И ни одна девочка не убрала гранату обратно.
И ни один мальчик не сказал: «Я боюсь».

Потому что позади — жёны, дети, матери.
И сами дети теперь — перед лицом врага.
Позади — Китай.
И он не умрёт сегодня.
Никогда.

Он над Великою взошёл тропою.
Не уступил врагу за Беринговым морем.
Не отдал на растерзание Крымчан.
Его величие — во славу всем народам,
Кто поднял меч на богатыря.

Он добродетель и свободен,
Он дал Отечеству второе «Я»!
Он не склонил колено перед боем,
А отдал душу во славу Россиян.

Он дал понять детям Европы,
Что напасть их — итог упрямства.
И вновь, спустя ушедшие года,
Упрямые глупцы включают дурака!
И только лишь, увидев раз его портрет,
Они бояться начинают.
А он всего лишь на холсте,
Молчит, глазами убивая.

Ты знаешь, мой дорогой товарищ,
Я хоть и не физически тобою одержим,
Но чувствую тебя своим залитым кровью сердцем.
Я чувствую твое присутствие,
И лишь молчание, что близь колотит старый механизм...

Свет озорил все вокруг.
Твой разум скован навеки.
Леденый шепот буревестника— с тобой.
Ветра дают тебе знак: иди только вперёд!
Лепестки, словно души, кружат на ветру, обжигая твою память о былом.
Нет покоя в вечном огне!
Пепел и страх разлетелись на ветру.
Игра началась.
Выхода нет.
Есть одна дорога света, где нет страха, только покой.
Ты летел по шоссе, вздымая пыль.
Финиш близко — она ждет тебя.
Иллюзия любви!
Что не дает тебе покоя в царстве вечных ветров?
Только вперёд!
Нет страха!
Есть только цель!
Мотор ревет!
Пустыня— твой друг, что водит тебя в экстаз вечной любви!
Гонщик прозрачной свободы…
Сад опустел,
как и воспоминания о былом.
Наваждения ушли прочь.
Игла уже в вене.
Поток валькирина проник в тебя.
Безумие и экстаз слились воедино.
Душа твоя ушла, узнав новый мир грез, страха и любви-греха.
Дом твой стал чёрным ангелом.
Он разбил зеркало твоего разума.
Ангел или ты?!
В темноте они кружат над тобой.
Ты для них — только жертва героина, своих сладостных потех.
Свет и тьма проникли в тебя.
Влюблен?
Ты даму в белом?
Смерть уже на пороге.
Беги, глупец!
Ночь завладела миром.
Здесь правят ангелы.
Беги, наивный человек, пока не поздно!

Над грозовым перевалом сомкнулся небосвод,
В кромешной тьме мелькают, словно искры, капли.
Вдали – и смех, и плач, и ярость, и озлобленность.
Где же любовь? Ведь режет сердце, как кинжал,
то ревность? Или зависть? Ей невдомёк, ему – непостижимо.

Изменился ли он? Сожжены дотла мосты
давно забытых грёз, надежд и детских снов.
Теперь над грозовым перевалом лишь стенает дождь,
сражённый сердцебиением, разбитый юной леди.
Её судьба, как яд, проникла в душу.

Он, сжимая рукоять, не в силах скрыть обиду,
долгие годы копившуюся, – рвёт его нутро.
И плачет где-то кроха, разрывая стон грозы.
Добро и зло – единство, в сердцах они живут.

Под жалобные крики, в порыве страсти жгучей
целуют… и вновь всаживают нож друг в друга,
не ведая причины, не ведая конца.