Глава 1. Пролог, написанный сепией

Осень в Петербурге — всегда черно-белый снимок, промокший под дождем. Серая, графичная, без полутонов. Алиса смотрела на Неву сквозь огромное окно своего кабинета в Эрмитаже и думала о том, что даже река здесь течет иначе: не торопясь, с холодным достоинством, будто помнит времена, когда вместо скучных бетонных набережных в воду смотрелись гранитные дворцы. Она любила этот час — час закрытия, когда величественный музей пустел, затихал, и только древние полотна оставались ее единственными, безмолвными свидетелями.

В руках она держала планшет. На экране мерцала «Тень в зеркале» — работа неизвестного голландского мастера середины XVII века. Небольшое полотно: женщина в строгом черном платье стоит спиной к зрителю, вглядываясь в тусклое зеркало. Но в отражении нет ее лица. Только зияющая, маслянистая пустота. Эта загадка давно стала для Алисы наваждением. Три года она корпела над алгоритмом, способным реконструировать утраченные детали, анализируя почерк художника, химический состав красок, дух эпохи. Три года она жила в мире сухих цифр, пытаясь воскресить то, что время безжалостно стерло.

— Алиса Сергеевна, система опять встала колом, — раздался за спиной испуганный голос Миши, студента-стажера, который смотрел на нее со смесью восторга и робости.

Она обернулась к монитору. Цифровая копия картины на экране будто лихорадило: она распадалась на пиксели, дрожала, словно живое существо, сопротивляющееся холодному скальпелю оцифровки. Ее идеальный алгоритм, выверенный до миллиметра, здесь давал сбой.

— Перезагрузите кластер, — бросила она, вновь погружаясь в код.

Строки данных бежали перед глазами, и Алиса видела в них не просто математику. Она чувствовала за ними дыхание мастера, дрожание его кисти, ту самую тревогу, что он вложил в каждый мазок. Коллеги считали это одержимостью. Для нее это было высшей степенью профессионализма. После того как отец ушел к другой семье, Алиса выстроила вокруг себя крепость из тишины и порядка, и только искусство обладало паролем, чтобы проникнуть внутрь.

К семи вечера музей окончательно опустел. Она осталась одна в зале реставрации, чувствуя себя не просто хранительницей, а жрицей времени. Телефон завибрировал отчаянным сообщением от Веры: «Ты опять там? Алиса, жизнь проходит мимо».

Она не ответила. Вера была психологом и умела находить проблемы там, где их не было. Алиса считала себя счастливой в своем измерении, где эмоции отмерены веками, а не сиюминутными драмами.

В девять вечера алгоритм выдал не ошибку — аномалию. В глубине восстановленных данных «Тени в зеркале» проступил скрытый слой. Не вирус, не сбой. Шифр. Система не опознала его, но Алиса... Алиса почувствовала холодок. Она вывела изображение на большой экран и увидела: в зловещей пустоте зеркала на картине проявились буквы. Слабые, призрачные, нечитаемые, но они были.

Она подняла телефон, чтобы сфотографировать экран. В ту же секунду ослепительно вспыхнула лампа аварийного освещения. А в глубине зала раздался треск — негромкий, но такой, от которого дрожь пробежала по позвоночнику. Кто-то был здесь. Смотрел.

Алиса, повинуясь инстинкту, погасила монитор, схватила телефон и ноутбук. В коридоре — ни звука. Только цокот ее собственных каблуков, усиленный мраморным эхом. Она выскочила через служебный вход, и здесь ее ждал удар. Стекло ее старого «Фольксвагена» было разбито вдребезги, а на водительском сиденьи, придавленным осколками, лежала записка. Печатные буквы, кривые, злые: «НЕ КОПАЙТЕ».

Она вызвала полицию. Но когда приехал наряд, записка исчезла. Будто ее и не было. Осталось только разбитое окно. Инспектор пожал плечами: «Вандалы, — сказал он устало. — Хулиганье».

Алиса кивнула, но внутри все похолодело от уверенности: это не вандализм. Это предупреждение. Первый удар колокола.

Вернувшись в свою квартиру на Мойке далеко за полночь, она уже собиралась лечь, когда зазвонил телефон. Неизвестный номер.

— Алло? — голос сел от напряжения.

— Вы оставили машину в небезопасном месте, — раздалось в трубке. Голос низкий, спокойный, с интонациями человека, привыкшего держать все под контролем. — Могу помочь с безопасностью.

— Кто это?

— Дмитрий Ковалев. Консультант по кибербезопасности. Эрмитаж нанял меня для проверки систем. Директор дал ваш номер.

Она выдохнула. Проверка систем. Да, ей говорили. Но не в полночь же.

— Завтра. В десять, — отрезала она и сбросила вызов.

Она еще не знала, что этот звонок — спусковой крючок. Что Дмитрий Ковалев окажется не просто консультантом, а человеком, который видит в коде не душу, как она, а лишь хитроумные ловушки. И что их встреча, расписанная по минутам, на самом деле была запрограммирована не алгоритмом, а самой судьбой — той еще любительницей жестокой иронии.

Глава 2. Ключи и замки

Дмитрий Ковалев не верил в Душу картин. Он верил в дыры в системах безопасности и в человеческую глупость, которая эти дыры создает. В двадцать он взломал банк просто ради вызова. В двадцать пять — систему Министерства обороны, чтобы доказать самому себе, что он существует. В тридцать два он работал на тех, кто платил, чтобы защититься от таких, как он сам. Цинизм был его профессией и его второй натурой.

В Эрмитаж он явился ровно в десять. Его встретила женщина в черном свитере, с глазами цвета мокрого асфальта — холодными, глубокими и непроницаемыми. Ее пальцы, даже когда она стояла на месте, нервно выстукивали невидимый код по воздуху. Руку она ему не подала.

— Алиса Сергеевна, — представилась она так, будто называла не имя, а титул. — У меня проблема.

— У вас уязвимость, — поправил он машинально, привыкший к точности. — Проблемы решают психологи. Я затыкаю дыры в коде.

Она молча развернула к нему экран. Он увидел шифр и понял мгновенно: это не баг, это фича. Стеганография. Сокрытие информации внутри изображения. Но уровень исполнения был такой, какого в семнадцатом веке быть просто не могло.

— Это внедрено в цифровую копию, — резюмировал он, пробегаясь взглядом по структуре кода. — Кто-то использует ваш алгоритм как почтового голубя.

— Невозможно, — в ее голосе ему послышалось не просто отрицание, а что-то похожее на отчаяние. — Доступ только у меня.

— Значит, взломали вас, — пожал плечами Дмитрий, запуская сканер. — Либо вы не единственная, кто способен разглядеть Душу в этих ваших картинках.

Она посмотрела на него так, словно он вслух надругался над святыней. Ему вдруг захотелось улыбнуться — ощущение редкое и потому ценное.

— Мне нужно, чтобы вы нашли, кто это сделал, — в ее голосе прорезалась не приказная, а какая-то отчаянная нотка, похожая на мольбу. — И зачем.

— А вам самой-то зачем? — он впервые посмотрел ей прямо в глаза. — Это просто работа?

Она замолчала. И в этом молчании, в глубине ее глаз, он успел разглядеть нечто знакомое. Боль. Спрятанную так глубоко, что, возможно, она сама о ней забыла.
— Это личное, — тихо, едва слышно сказала она. И он кивнул, понимая, что больше вопросов не задаст. Потому что в ней он неожиданно узнал себя.

Три дня они работали бок о бок. Он взламывал ее систему, она — посвящала в тайны алгоритма. Он учил ее видеть ловушки, она пыталась научить его видеть смыслы. Они спорили до хрипоты: она — про вдохновение, он — про сухую логику.

Вечером третьего дня, когда музей снова погрузился в сон, он наконец нащупал след. Некто использовал ее алгоритм как скрытый канал передачи данных. Данных о торговле поддельными полотнами. А «Тень в зеркале» оказалась ключом, паролем к этой сделке.

— Это крупнейший арт-дилер, — Дмитрий кивнул на список имен, высветившийся на экране. — И твой Антон в списке.

— Антон? — переспросила Алиса, и краска схлынула с ее лица. — Коллекционер Антон? Он меценат! Он спонсировал реставрацию...

— Он торговец смертью, — поправил Дмитрий, выводя на экран транзакции. — И твой алгоритм ему нужен не для реставрации. А для создания идеальных, безупречных подделок.

Он резко повернулся к ней, чтобы объяснить план, и замер. Их лица оказались в опасной близости. Он вдохнул запах ее духов — сандал и старая бумага, сладковатый запах архивной пыли и времени. Она увидела в его глазах не циника, а смертельно уставшего человека, который слишком много видел и разучился верить.

Дмитрий отшатнулся, будто обжегшись.

— Завтра идем к нему, — сказал он, и голос прозвучал гораздо грубее, чем ему хотелось бы. — А сейчас — домой. Я проверю твою квартиру на прослушку.

Она кивнула, но когда он ушел, поняла одну страшную вещь: ей было не страшно за квартиру. Ей было страшно от того, что она почувствовала в то короткое мгновение. Потому что впервые за три года глухой изоляции она ощутила не привычное одиночество, а острую, щемящую нехватку конкретного человека. И это осознание пугало сильнее любых взломов.

Глава 3. Обратная сторона холста

Антон принял их в своем особняке на Каменном острове. Белые колонны, античные статуи в нишах, охрана с холодными рыбьими глазами. Хозяин был сама любезность, сама уверенность. Дмитрий молча сканировал взглядом системы безопасности, отмечая про себя каждую дыру. Алиса пыталась сохранять профессиональное спокойствие, но чашка с кофе в ее руках предательски подрагивала.

— Ваш алгоритм — это революция, — ворковал Антон, наполняя бокалы, не удосужившись поинтересоваться, хотят ли гости вина. — Мы сможем вернуть миру утраченные шедевры! Воскресить то, что казалось потерянным навеки.

— Или создать новые, которые никто не отличит от старых, — негромко заметил Дмитрий, не отрывая взгляда от смартфона, где в фоновом режиме уже полным ходом шел взлом системы Антона.

Антон посмотрел на него с плохо скрываемым раздражением.

— Вы слишком молоды, чтобы быть таким циником.

— А вы слишком богаты, чтобы быть таким наивным, — парировал Дмитрий.

Алиса почувствовала, как воздух в комнате наливается свинцом. Она резко встала, звякнув чашкой о блюдце.

— Нам пора.

Но Антон мягко, но властно коснулся ее плеча. Его пальцы были холодными, как лед.

— Я готов купить ваш алгоритм. Назовите цену. Любую.

— Он не продается, — голос Алисы звенел от с трудом сдерживаемой ярости.

— Все продается, — улыбнулся Антон. — Просто не каждому назначают цену.

Наутро все данные о «Тени в зеркале» исчезли. Испарились. Будто их никогда и не существовало. Алиса сидела перед пустым экраном и чувствовала, как мир, который она с таким трудом выстроила, рушится, рассыпается в прах, как песочный замок под волной.

Дмитрий ворвался к ней через час. Не говоря ни слова, он сел рядом и молча начал восстановление. Она смотрела на его руки, летающие над клавиатурой, и видела не просто работу — она видела абсолютную концентрацию, слияние человека и машины в единый нерв.

— У меня есть копия, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Я всегда делаю копии. Даже… воспоминаний.

— Каких воспоминаний? — тихо спросила она.

Он промолчал.
— Завтра едем в архивы, — голос его звучал ровно, но она уловила едва заметную дрожь. — Я нашел упоминание о серии. «Тень в зеркале» — не одна.

Они ехали молча. Он вел машину, она смотрела в окно. Петербург проплывал мимо — величественный и равнодушный. И Алиса вдруг подумала, что в этом городе каждый мост, каждый дом — это чья-то история любви или предательства. Они становились частью этой бесконечной летописи, сами того не желая.

В архиве, в ворохе пожелтевших бумаг, они нашли дневник. Не просто дневник — исповедь. Женщина по имени Екатерина писала о своей любви к художнику, о том, как они прятали свои чувства в символах, в тенях на картинах. Она была той самой моделью с полотна. А он — вынужден был бежать из страны после революции, бросив и ее, и свои работы.

— Это моя прапрабабка, — голос Дмитрия прервался, когда он закрыл дневник. — Я знал, что семья потеряла коллекцию. Но не знал почему. Отец говорил — несчастный случай. А это было… предательство.

Он прочел вслух, с трудом разбирая выцветшие чернила: «Он написал меня у зеркала, но не нарисовал моего отражения. Потому что наше будущее — лишь тень. Но я верю: когда-нибудь придет тот, кто разгадает этот код. Кто сможет смотреть не на поверхность, а вглубь».

Алиса смотрела на него и видела не хакера, не циника. Перед ней сидел человек, который только что нашел в прошлом потерянную часть самого себя. И теперь боялся потерять что-то еще в настоящем.

— Это не твоя вина, — прошептала она, несмело коснувшись его руки.

— Это моя боль, — ответил он, не поднимая глаз от пожелтевшей бумаги. — И я не хочу, чтобы она стала твоей.

Он резко встал и вышел на улицу. Алиса осталась одна с дневником, который заканчивался словами: «Наша любовь — как тень в зеркале. Видима, но недосягаема. Но я знаю: однажды кто-то разгадает этот код».

Она закрыла дневник и только тогда почувствовала, что по щекам текут слезы. Это были слезы не печали. Это было понимание. Она нашла человека, который говорит с ней на одном языке. И язык этот — не слова. Это тишина, цифровой код и длинные тени прошлого.

Глава 4. Точка невозврата

Вера ворвалась к Алисе вечером, когда та не брала трубку уже третий час. Она застала подругу перед ноутбуком с красными, воспаленными глазами, уставившуюся невидящим взглядом в мельтешащие строки кода.

— Ты влюбилась, — без предисловий констатировала Вера, скидывая пальто и усаживаясь напротив.

— Я работаю, — не поднимая глаз, отозвалась Алиса.

— Влюбленные всегда работают. Они работают над отношениями. А всё остальное — так, отвлечение, — Вера властно накрыла ладонью экран ноутбука. — Посмотри на меня.

Алиса подняла глаза. Вера увидела в них то, что и ожидала: страх и надежду..
— Он не способен любить, — прошептала Алиса. — Он слишком сломан.

— А ты? — мягко спросила Вера. — Ты способна?

Этот вопрос жег ее всю ночь. Она лежала в постели, глядя в потолок, по которому плясали блики уличных фонарей. Вспоминала отца, ушедшего, когда ей было шестнадцать. Вспоминала, как возводила стену за стеной, чтобы никто и никогда не смог причинить ей такую же боль. И думала о Дмитрии, который выстроил точно такую же крепость, только из цинизма и кода.

Утром пришло письмо из Лувра. Приглашение на работу. Мечта всей ее жизни. Ответ нужно было дать через неделю. Она положила конверт на стол и смотрела на него, как на приговор.

Она позвонила Дмитрию:

— Нам надо поговорить.

Они встретились в маленьком кафе у Невы. Он выглядел изможденным, под глазами залегли темные круги. В руке он нервно крутил флешку.

— Все данные здесь, — сказал он, положив флешку на стол. — Я вышел на след. Антон гонит подделки через аукционы. «Тень» — ключ к шифру. Ему нужен твой алгоритм, чтобы штамповать идеальные копии. Неотличимые от оригинала.

— Я получила предложение из Лувра, — выпалила она, и голос прозвучал громче, чем ей хотелось.

Он замер. Потом коротко кивнул, и лицо его превратилось в каменную маску.

— Поздравляю. Это же твоя мечта.

— Я еще не решила.

— Решай, — в его голосе не было ни капли эмоций, одна звенящая пустота. — Я не стану у тебя на пути.

Она посмотрела на него, на его плотно сжатые губы.

— Ты уже стоишь. И я не пойму: ты стена или мост?

Он поднялся, бросил на стол деньги за кофе.

— Я не могу быть мостом, Алиса. Я слишком разрушен. А тебе надо лететь. В Париж. Там нет теней.

Он ушел. А Алиса осталась сидеть, глядя, как Нева несет свои холодные воды мимо, равнодушная к человеческим драмам. Она воткнула флешку в телефон. Там были не только документы на Антона. Там была папка с названием «Для Алисы». А в ней — несколько скупых записей.

«Она видит то, чего не видит никто. Это пугает. Это завораживает. Я не хочу быть для нее проектом. Но я хочу быть ее реальностью».

Она захлопнула телефон и поехала к нему.

— Я не уйду, — сказала она, переступив порог его квартиры. — Потому что ты — это мой код. И я не могу тебя стереть. Я пробовала. Не получается.

Он смотрел на нее, и его циничная маска трескалась прямо на глазах, обнажая настоящего Дмитрия — раненого, испуганного, бесконечно одинокого.

— Я боюсь, — выдохнул он ей в волосы, когда она обняла его. — Я боюсь стать твоим проклятием.

— А я боюсь стать твоим, — ответила она. — Но рискнуть стоит. Потому что без риска нет подлинности. Как в искусстве.

Эту ночь они не спали. Говорили. Он рассказал о сестре, умершей от передозировки, пока он ломал очередную систему, думая, что зарабатывает на ее лечение. Он винил себя. Она рассказала об отце, променявшем ее на другую семью, о том, как чувствовала себя лишней, ненужной. Она винила себя.

Утром они проснулись в объятиях друг друга. И впервые мир вокруг не казался враждебным. Но в дверь позвонили.

Глава 5. Финальная партия

Это были не полицейские. Это были люди Антона. Трое. В черном. С лицами, лишенными выражений. Им нужна была флешка. Дмитрий успел затолкать Алису в старый платяной шкаф в дальней комнате и захлопнуть дверцу... И открыл им.

Драка была короткой и почти бесшумной. Дима успел сбросить данные в облако, но его избили методично и жестоко. Когда шаги стихли, Алиса выскочила из укрытия и нашла его на полу, в луже собственной крови.

— Я отправил все в полицию, — прошептал он разбитыми губами. — Но они знают, где ты. Тебе нельзя оставаться.

«Скорая», — стучало у нее в висках. Димка от госпитализации отказался наотрез — «царапины». Они уехали в загородный дом Веры, пустующий на берегу Финского залива. Там, в тишине, они были в безопасности от внешнего мира. Но не от самих себя.

Дмитрий лежал на диване, Алиса обрабатывала его раны. Он смотрел на нее, и в его глазах не было боли от побоев. Там была другая боль — от осознания, что он привнес в ее жизнь хаос, опасность, тьму.

— Ты должна уехать во Францию, — сказал он, когда она закончила бинтовать ему руку. — Я сам все закончу.

— Мы закончим, — поправила она, и голос ее был тверже гранита.

— Я не хочу, чтобы ты стала моей тенью в зеркале, — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты была светом.

Вечером пришло сообщение от Антона: «Обмен. Алгоритм за ваши жизни. Иначе картина сгорит. А вы — вместе с ней».

Алиса взглянула на Дмитрия.

— Он блефует.

— Нет, — Дмитрий сел, превозмогая боль. — Он в углу. Ему некуда отступать. Он пойдет до конца.

Они разработали план. Безумный, опасный — другого не дано. Вернулись в Петербург. Дмитрий взломал систему аукциона, где Антон готовился продать очередную подделку. Алиса подготовила алгоритм, способный не восстанавливать, а разоблачать. Каждая копия, созданная с помощью ее детища, отныне несла в себе невидимую метку, активируемую одним нажатием.

В день аукциона они были в Эрмитаже. Антон явился лично под руку с охраной. Он был сама невозмутимость. Он не знал, что вся трансляция аукциона в прямом эфире уходит на международный арт-форум, куда Дмитрий разослал приглашения всем ведущим экспертам мира.

— Где алгоритм? — процедил Антон, когда они встретились в зале, где висела подлинная «Тень».

— Где картина? — вопросом на вопрос ответила Алиса, и голос ее эхом разнесся под высокими сводами.

Он ткнул пальцем в экран телефона. «Тень» висела в его кабинете, готовая вспыхнуть в любую секунду. Антон торжествующе улыбнулся, его палец завис над кнопкой «удалить». Но Дмитрий опередил его. Одно нажатие клавиши — и на огромном экране, установленном в зале, вместо картины высветились документы. Доказательства. Имена, даты, номера счетов, фотографии сделок. А в центре этого документального ада — холеное лицо Антона, вмиг потерявшее все краски.

— Вы забыли одну мелочь, — голос Дмитрия звенел, как натянутая струна. — Я хакер. Я не оставляю следов. Но я всегда делаю копии. И у меня всегда есть запасной план.

Антон рывком вынул из кармана пистолет. В зале закричали. Но Дмитрий, не колеблясь, шагнул вперед, заслоняя собой Алису.

— Стреляй, — сказал он спокойно. — Но мир уже все знает. И этой картиной ты никогда не будешь владеть. Она принадлежит ей.

Он кивнул на Алису. И в этот миг Антон понял: он проиграл. Проиграл по-крупному. Когда его уводили люди в форме, он обернулся к Алисе.

— Вы так похожи на него. На того вашего художника. Он тоже выбрал любовь. И потерял все.

— Нет, — твердо ответила Алиса. — Он нашел все. А потеряли — вы.

Глава 6. Рассвет в красках

Через три месяца «Тень в зеркале» вернулась в Эрмитаж. Оригинал, найденный в тайнике за фальшивой стеной в кабинете Антона. Теперь полотно заняло почетное место в главном зале, и люди приходили смотреть на загадочную тень, ставшую символом победы подлинности над фальшью.

Алисе присудили престижную премию за вклад в сохранение культурного наследия. На церемонию в Стокгольм она не поехала. Вместо этого записала видеообращение, в котором сказала: «Искусство не принадлежит одному человеку. Оно принадлежит всем, кто способен его увидеть. Как и Любовь. Я посвящаю эту награду тем, кто верит, что прошлое можно вернуть, но только ради того, чтобы сделать настоящее лучше».

Дмитрий смотрел на нее с экрана, стоя в том самом зале. Он больше не был хакером-одиночкой. Они создали компанию. Назвали ее «Код и кисть». И занимались защитой культурного наследия.

Вечером они снова стояли у картины. Он достал кольцо. Не бриллиант — простое серебряное кольцо с гравировкой внутри: «Ты — мой код, который не взломать».

— Я не еду в Лувр, — сказала она, когда он надевал кольцо ей на палец. — Я сделала выбор.

— Я не просил тебя выбирать, — серьезно ответил он.

— Ты и не просил. Ты просто стал моим выбором. Как я — твоим.

Они поцеловались под недоуменными взглядами посетителей и понимающими улыбками охранников. В Эрмитаже к любви привыкли. Она всегда была частью великого искусства.

В ту ночь они говорили до рассвета. Не о делах, не о картинах, не о коде. О себе. Он рассказал о Маше, своей сестре. Она — об отце, так и не простившем ей любви к искусству. И каждое слово ложилось на холст их общего будущего новым, живым мазком.

Глава 7. Новый шедевр

Год спустя они открыли галерею. Назвали ее «Тень и свет». Там выставлялись цифровые копии утраченных шедевров, восстановленные ее алгоритмом. Но главным экспонатом стала их собственная история. Фотографии, письма, личные вещи. Любовь как искусство. А в центре зала висела «Тень в зеркале». Не оригинал — цифровая копия, в которую они вдвоем встроили тайный слой. Если навести на картину камеру смартфона со специальным приложением, в пустоте зеркала проявлялось их отражение. Они сделали это вместе. Как символ.

На открытие пришла Вера с мужем. Она посмотрела на Алису и Дмитрия, держащихся за руки, и улыбнулась.

— Вы сотворили новый шедевр. Не из красок и кода. Из самих себя.

— Мы пишем его каждый день, — ответила Алиса. — По мазку.

Вечером они стояли на крыше своего офиса. Петербург сиял под белым небом июньской ночи, и время, казалось, замерло. Дмитрий обнял ее со спины, уткнувшись подбородком в плечо.

— Знаешь, что я взломал в первую очередь? — спросил он, и его дыхание коснулось ее уха.

— Что?

— Твои глаза. И нашел там себя. Потерянного. Разрушенного. Но живого.

Она повернулась к нему.

— А я взломала твое сердце. И нашла там дом. Для нас.

Они смотрели на рассвет, и мир был безупречен. Потому что в нем были они. И их история учила простой истине: Любовь — это не призрачная тень в зеркале. Это самая настоящая реальность, которую нужно выбирать. Каждое утро. Снова и снова.

***

Вера сидела в своем кабинете. Телефон завибрировал. Сообщение с неизвестного номера: «История повторится. Антон».

Она посмотрела на фотографию счастливых Алисы и Дмитрия на стене. Улыбнулась своим мыслям. И нажала «удалить».

— Нет, — прошептала она, выключая телефон и поднимаясь из-за стола. — Эта история — единственная в своем роде. И она бесконечна. Как искусство. Как любовь.

Она вышла, оставив за спиной только тишину. За окном снова была осень. Но теперь она не казалась черно-белой. Она переливалась золотом — цветом Любви, сумевшей отыскать себя в тенях минувшего и в алгоритмах настоящего.

Распустила, светлы косы по лесам весна-краса.
Утопая в вольном ветре, песню радости плела.
Говорила о Любови, в каждом новом лепестке.
Намекая, тонкой бровью, все подмигивала мне.

Отраженьем в талых лужах смотрит матушка-земля
Голубые очи неба в глади вод запечетля. )))
И кружась в прекрасном танце, улыбался звонкий дождь
Терпким запахом крепленым, обнимая эту ночь.

Опьянев, иду влюбленный, взор направив к небесам,
А в душе моей строкою народился птичий гам.
О создателе всевышнем, о моей любви к тебе,
И новом состоянии, зародившемся во мне.

Присмотреться только стоит: «Небо постоянно здесь!»
Виртуозным поваренком, все готовит жизни смесь
Я люблю тебя всем сердцем, не прося ответ взамен.
Благодарно принимаю ветер новых перемен.

Есть свет,
Есть время,
Есть единство мысли,
Есть разобщённость тела и ума.
Бывает время, когда слёзы виснут,
Душа то холодна, то лишь чуть - чуть тепла.

Есть смех,
Есть слезы,
Горы заблуждений,
Терзания, в отсутствии пути,
Моменты божьих вдохновений,
Как свет от солнца, что бы всё могло расти.

Есть смысл,
Есть важность,
И не важность вовсе,
Тщетность стараний в суете,
Забвенье, полное смиренье,
И шаг для выбора, что б не тонуть во тьме.

Есть боль,
Есть радость,
Горькая разлука,
Бессилие перед лицом себя.
Пора прихода само осознанья,
И чёткость взгляда, обращённого в себя.

Есть счастье,
Есть любовь,
Рождение вселенной,
Молитвенный небесный разговор,
Познанье истинны нетленной,
И неба синего, неописуемый простор.

Вся драма в том, что каждый раз идя по парапету
Проторенных путей и смыслов, сотворивших мир
Ты начинаешь замечать подмену смыслов
Ты ощущаешь кривизну вокруг развешанных картин.

Ты должен четко отыграть назначенные роли
И отработать текст, произносить лишь то, что автор написал
Но если ты уже вдруг вырос из контекста этой роли
То драма жизни проявляет свой оскал.

Смотреть на мир, и быть актером, поглощенным ролью
Три разных ипостаси, что слились в одну
Отождествляясь, умираешь как актер и наблюдатель
Но ставь единым - больше не являешь кривизну.

Мне 39, ему 91.
Голова вся белая
От обилия седин.
Руки старые,
Сделавшие много труда.
Шаги тяжелые —
До сих пор земля несла.

Мне 39, ему 91,
И разница наша такая,
Что столько я даже еще не жил.
Глаза ясные у деда моего,
Правда, глуховат,
Но как поймет, говорит:
— Это ничего!

Служивый бывалый,
Человек труда.
Медали отличника
И семья мал-мала.
Семеро деток
Было с бабушкой у них.
И вот он сидит со мной,
А Бог позволил
Пережить троих.

Пилю фанеру —
Он подошел:
«Дай, помогу!» — говорит
И создает упор.
Мне 39, ему 91,
И вот мы вместе в приложении сил.

Сын мой и дочь —
Пять и два.
Между ними и дедом разница —
Не подобрать слова!
Увидели прадеда,
Ели за одним столом,
Играли вместе —
И радости был полон дом.

Мне 39, ему 91,
И это счастье —
Видеть борозды его морщин.
Не будь его —
То не было бы и меня.
А ведь у него есть братья,
И у каждого семья.
А еще у бабушки родных с десяток есть,
И от каждого род —
И они на свете есть!

Вроде бы просто все,
Банально понятно так,
Но когда я смотрю на лица, то отступает мрак —
Тот, который застилает глаза,
Когда родные уходят уже навсегда.

Знать и видеть предков след
В глазах и, читая, сотворения свет.
Явственной нитью связавшей нас —
От пращуров до детей,
Которые растут уже у нас.