Фёдор жил в детском доме с восьми лет. Родители погибли, а бабушек и дедушек у него не было. Или были, но жили далеко – он не знал. Ясно одно – их не нашли.
Жизнь в приюте была не сахар. Даже так – это ад при жизни, из которого до восемнадцати выхода нет. Федя всегда отличался от сверстников. Взглядами, мыслями, эмоциями. Когда кого-то били, он стремился защитить жертву, а не нападать. Когда все ели сало, он кормил им собаку в будке рядом с забором. Когда все смеялись на биологии по поводу пестиков и тычинок, он мечтал о чистой любви, доме и заботе близких. Ярость была ему чужда. Законы общества он не признавал. Правила и рамки его выводили из себя, а в иной раз просто выбивали из колеи и доводили до истерики. А в детдоме только правила. И жестокие дети. А когда ты отличаешься, хоть чем-то – ты опасен. И тебя всеми силами пытаются подавить. Задушить на корню созревающее критическое мышление. Даже воспитатели и учителя.
Но совершеннолетие настало, Федя наконец снял оковы приюта. Ему дали однокомнатную квартиру, до того маленькую, что даже новогодняя ель сюда не поместится. А он так мечтал нарядить её, когда станет жить один.
Работа курьером приносила копейки. Их тоже не хватало на лечение. Появлялось всё больше болячек, в какой-то момент Федя понял, что не вывозит. Остановился. Но было слишком поздно.

* * *

Реанимация встретила его непонятным агрегатным шумом, приглушённым светом, стонами с соседних коек. Ну вот и приплыли. К нему прикреплены разные датчики, на экране видны давление, пульс и сатурация. Всё вроде бы в норме. Однако он чувствовал, что судорога опять накатывает. Вскоре он снова улетел.

* * *

Он стоит в лесу. Рядом с ним пожилая женщина. Берёт своими морщинистыми руками его лицо и поворачивает к себе. Глаза в глаза.

– Ты должен принять силу. Пока не примешь – будешь болеть. Не примешь – умрёшь. Прими свою силу, внучок. Ты сможешь. Небо хочет, чтобы ты принял её. Ты готов...

* * *

Жуткий писк, треск, вопль. Фёдор подскочил на койке, сорвав с себя датчики. Сирена тут же заверещала. Что это было? Сон? Бред? Послание из прошлого?
«Внучок...»
Он умер и увидел бабушку?
– Всё в порядке, не дергайтесь. Сейчас всё поставим на место. Не надо вырываться. Иначе придётся вас привязать. Не вынуждайте.
Федя протестовал, говорил, что ему уже лучше. Но всё было не так. Он словно какой-то частью был там, в лесу, в заснеженной тайге. Рядом с гипотетической бабушкой.
И готов был принять любую силу, лишь бы всё это скорее закончилось.

… Когда Фёдора перевели в неврологию, в палату интенсивной терапии, наконец-то разрешили взять в руки телефон. Между судорогами он успевал гуглить свои симптомы и искать пояснения снам, в которых снова и снова незнакомая бабушка просила его принять силу.
Всё это больше всего было похоже на слово "шаманизм". Федя был явным скептиком, которого жизнь обделила семьёй и здоровьем. Как тут поверить в магию? Но именно у шаманов всю жизнь происходили неприятности, они сильно болели, многое теряет, чтобы потом заслужить силу, доказать, что готовы к рождению нового шамана внутри себя.
Федя, честно говоря, готов не был. Что за бред? Точно, у него кислородное голодание от спазмов случилось, вот и привиделась бабка... 20 раз... Бывает же, что снится один и тот же сон. Да?
Ну и что, что симптомы похожи, а судороги при принятии дара сплошь и рядом? Там по наследству шаманство переходит, а у Феди таких в роду не было. Или были? Он не помнит. И спросить некого. Мало ли...
Накатила усталость, в глазах зарябили белые и чёрные точки. Пустота. Зимний лес. Уже знакомая пожилая женщина. Её ладони у него на щеках.
– Скоро огонь силы сожжёт тебя. Ты должен принять её, или она тебя погубит. Слышишь? Прими силу. Внучек, слышишь?
Федя старался ей ответить, видео плескающийся в её глазах страх. Но не смог вытолкнуть из себя и звука. Тело онемело.
Вспышка. И снова палата. Холодный пот уже пропитал простынь. Стало зябко, но внутри горел огонь. Огонь, который по словам бабки из сна должен его сжечь...
Парень прислушался. Никто не идёт. Благо, в палате он был один, вчера второго пациента выписали. Закрыл глаза и начал шептать:
– Я принимаю силу. Я принимаю силу. Я принимаю силу.
Что ещё делать? Жить то хочется! И не сгореть, ещё желательно не лишиться рассудка. Если вдруг это поможет от всех его недугов, он примет что угодно. Может, это и есть та кремлёвская таблетка? Специально для него.
– Я принимаю силу, – всё громче и яростнее он повторял.
Огонь взорвался болезненной вспышкой в груди и стал растекаться по телу, словно находился в крови. Каждая клетка горела, сгорая и возрождаясь вновь. Огонь выжигал всё плохое, что было внутри Феди: мысли, болезни, воспоминания. И вот он новый, чистый, здоровый, сильный. Инициация прошла успешно. Он принял силу, а она его.

* * *

Прошло полгода

В лесу собралось много народу. Несмотря на мороз и сугробы, сходку шаманов никто не желал пропускать. Некоторые взяли бубны, другие повязали ленты на головы. Всё как делали предки. Федя то же участвовал. Это теперь его семья. Братья и сестры по силе. А сегодня у них особый праздник. Вождь вышла в центр круга и открыла праздник, стукнув в бубен. Улыбнулась Фёдору, а он вспомнил в ней бабушку из сна, который видел в больнице.

Несколько лет назад, не буду говорить – сколько, я училась ездить за рулём. Чтобы хорошо сдать экзамен в автошколе не только по теории, но и на практике – я тренировалась с папой гонять по полю не далеко от города.
Для меня это был большой шаг, с тринадцати лет я управляла скутером, а теперь – автомобилем. Такая гордость и ответственность!
Папа наполнял пятилитровые бутылки водой и ставил их в виде змейки на просёлочной дороге между пшеничными полями. Я училась сначала заводить машину, переключать скорости на месте. Потом на первой передаче проходила своеобразную полосу препятствий. Мне стало скучно уже после второго круга, и я переключилась на вторую. Потом пришлось проезжать змейку задом. Папа профессиональный водитель и всегда говорил, что задним ходом нужно уметь ездить ещё лучше. Мне это тоже легко далось. Ведь я этого ждала с трёх лет!
И на машинке мне ездить понравилось. Хотя я очень боялась, ведь когда-то мне мама рассказала, что Царь (так я авто попозже назвала) её не принял. Как только она садилась за руль, он словно вздыхал и матерился. Не хотел с ней ехать. Я же ничего такого не почувствовала. Было немного жаль, ведь я надеялась, что машинка будет рада. Но и тот факт, что мы друг другу «подошли» и никакого отторжения не случилось – тоже радовал.

* * *

Я наехала только на одну бутылку, когда уже рисковала гонять на второй передаче. Музыка заполняла салон. Отец ходил по полю и наблюдал со стороны. Из-под колес автомобиля поднималась пыль, да такая, что не видно было ни бутылок, ни лесополосы чуть дальше. Адреналин, который когда-то дарил мне скутер, вновь бурлил в крови.
И вот мы вернулись домой. Я во всех красках делюсь с мамой фактами о поездке, своими успехами. А папа вдруг не находит свой телефон. Мы начали искать по квартире, в сумках. Нигде нет.
Я решила позвонить со своего. Кто-то ответил со второго раза. Молчал. Дышал в трубку. Я очень разозлилась – у отца в этом телефоне вся работа. А он один в семье работает. Разволновалась, ведь номера только там, интернета тогда ни у кого не было. А телефонные книги уже изжили своё.
– Извините, вы нашли наш телефон? Где? На поле? Можете вернуть?
Но в ответ только кто-то дышал... Ясное дело, что на том проводе надо мной смеются. Что-то зашуршало. Вспомнив весь день, мы пришли к мысли, что папа поговорил в салоне с братом и оставил телефон внутри. Больше он его не использовал. С поля мы сразу поехали домой. Если аппарат и выпал, то только на поле. И кто-то так быстро там оказался, ещё и заметил его? Но почему тогда молчит? Если не хочет возвращать, зачем брал трубку?
Через какое-то время тишины я отключилась. Стало обидно. Вечером мы пошли гулять и заглянули в машину. Папин телефон оказался внутри. Лежал на панели. В своем чёрном кожаном чехле.
Не поверив своим глазам, ушам и воспоминанию о недавнем разговоре, я ринулась домой. Спросила маму, которая стояла рядом, когда я звонила – было ли это на самом деле?
Ведь это значит, что машину вскрыли. Поговорили по телефону и вернули на место? Бред! Папа не верил, я волновалась, мама боялась.
Я проверила журнал звонков на своём телефоне. Последний разговор – с папой. Три минуты.
На папином телефоне он тоже отпечатался! Я правда говорила. Но... с кем?!?
У папы телефон был старенький. Вибро был сильный, если он как-то и повернулся, чтобы нажался «вызов», кнопка должна была почувствовать упор через чехол. А он, как я говорила, был толстый, кожаный, непробиваемый. Так что вариант – кнопка сама нажалась – отпадает.
Вскрыли. Помолчали. Вернули. Тоже какая-то ерунда.
Значит ли это, что в салоне автомобиля кто-то был? И есть сейчас?! Просто не может говорить?

* * *

Мне мало кто верил, когда я рассказывала об этом. Но я знаю, что внутри кто-то есть. И мы дружим. А когда я за рулём – мы одно целое.

Имя мне дали царское, звучное, громкое. ЕЛИЗАВЕТА... Вот только невезучее. С ранних лет приносило одни неудачи да несчастья.
В детстве неосознанно просила называть меня котиком, зябликом, зайчиком, но только не Лизой. Бесилась страшно. Не отзывалась.
А возненавидела я его позже, в пять, когда тётя сказала, что её имя крутое, а у меня так, Лиза... Ребёнку было легко внушить что угодно. С тех пор я всегда хотела изменить имя на её, крутое... Пока не дошло, что она только пошутила, ничего более, да и в имени её ничего особенного подавно нет.
Хуже стало, когда мы начали проходить в школе повесть Карамзина. «Бедная Лиза». Вот на том уроке смешков было... На перемене я эти хаханьки быстро пресекла, вмазав парочке особо громко хихикающим парням. Драться я умела, любила и никогда себе не отказывала. Поэтому смешки терпеть пришлось лишь сорок пять минут на уроке литературы. Больше никто никогда не вспомнил ни про произведение, ни про Лизу из него. Про себя может и говорили, но при мне боялись нарываться.
Однако это словосочетание я слышала постоянно, в связи со своими тяжёлыми болезнями.
– У неё снова приступ, бедная Лиза...
– Перелом челюсти, ай-яй-яй, бедная Лиза.
– Лежит сейчас уже со вторым сотрясением мозга за год, бедная Лиза, хотя, конечно, сама виновата!
Эта Лиза, бедная и болезная, уже в печенках у меня сидела. Вот к Елизавете претензий не было вообще, но это сокращение, ужасное, несчастливое, противное, при каждом произношении внутри вызывало ком, хотелось то ли тошнить, то ли плакать...
Когда училась в институте, а может чуть раньше, тётя с дядей уехали за границу, а нам на время оставили двоюродную сестру. Тогда мы как-то сами незаметно придумали мне новое имя – Вета. Мне оно очень понравилось. Но кроме сестры никто меня так называть не спешил, только усмехался, когда я так представлялась. Многие сочли это сокращением от Виолетты. Было обидно и хотелось кричать. Новое имя никак не прилипало ко мне. Папа только шутил – Вета-котлета, и ещё что похуже. Забросила попытки переименоваться. А потом сестра выросла и тоже перестала меня так называть.
Бедная Лиза вернулась в жизнь с новыми красками, прочная и непоколебимая, когда меня полностью парализовало. Вот тогда-то точно я ею оказалась на все сто процентов. Бедная несчастная парализованная Лиза.
Я себя ненавидела за слабость и за болезнь, хотя причина их появления со мной никак не была связана. И имя это только добавляло неприятных ощущений. Казалось, звали бы меня той же Виолеттой, меня бы не сразил неизвестный недуг и не усадил в инвалидное кресло...
Хотелось, если когда-нибудь смогу встать и дойти до ЗАГСа, сменить и фамилию, и имя. Лишь бы жизнь изменилась. Стала лучше. А я перестала болеть.
Сейчас я уже встала с кресла. Но сама ходить не могу. Однако после клинической смерти я переродилась. Родилась заново – с новым именем. Как Феникс. Я его в себе ещё только ищу. Но скоро найду. И оно будет новым, кристально чистым, и не будет идти ни в какое сравнение с бедной Лизой.

Не хочу я быть больше жертвой
Болезней, друзей, любви.
Устала я быть поэтом,
Что сжигает свои стихи.

Терпеть несправедливость, ложь,
Сражаться с миром, с судьбой, с собой.
Мечтать в сердце вогнать себе нож,
Оттого, что изначально не равен бой.

Устала всегда оставаться одной,
Нарушать правила, рамки, границы.
Просто хочу, чтоб пришёл вдруг покой,
И иногда я хочу веселиться.

Я словно на краю обрыва –
Ещё шаг и я сорвусь.
Также я на грани срыва,
Всё в небеса куда-то рвусь.

Может сделать этот шаг?
Улететь в назабытьё?
Туда не сунется мой враг,
И тело мерзкое моё

Оставлю здесь внизу обрыва,
В море, в глубине пучин.
Не буду я кричать надрывно,
Чтоб уйти есть сто причин.

Последний шаг и я свободна,
Крылья за спиной растут,
Всё будет просто превосходно.
Но я должна остаться тут...