Он не писал о Чёрной речке,
Крутую рифму не искал.
"Плясали" буквы-человечки -
Не посылал письмо в журнал.

И не сходился в поединках
На стихотворных вечерах.
Не рассылал в сети картинки,
Не возмущал поэтов прах.

Но грамматической ошибкой
Поэзия и в нём цвела.
Он был творцом без слов великих,
Он жизнь творил без слёз и зла.

И жил так просто, без опаски
Протягивал свою ладонь.
И созерцая мира краски,
Смотрел на небо и огонь.

Мы из них состоим,
В каждом есть от них шрам.
Мы от них не сбежим,
Вечно жить с ними нам.
Встречи с ними не ждут,
Они ищут нас сами.
А находят - прижмут,
Чтоб начать править нами.
Их влияние сильно́,
Они волю занизят.
И от их «внушено»
Наши действа зависят.
Нам диктуют как жить,
Как вести себя стоит.
И другому не быть,
Их железны устои.
В их плену навсегда.
Они наши тираны.
Излечить - никогда.
Наши детские травмы.

Меня можно любить по оттенкам —
Не по главному цвету, а так:
Тёплой охрой на старых конвертах,
Серым шёлком в промокших садах.
Я себе не ищу алых флагов,
Пёстрых криков, кричащих «смотри».
Я люблю, когда бережно, шагом
Гасят свет от зари до зари.

Я рисую не кистью — дыханьем,
Обвожу тишину по краям.
И стихи — не по правилам, тайной —
Я крошу в разговор по слогам.
Я болтаю о вечном, о частном,
Обо всём, что летит в голове,
И порой в этом мире бесстрастном
Стать бы небом, забыв о земле.

Но меня, как ребёнка, обидит
Злая шутка, насмешка, обман.
И душа моя сразу увидит,
Кто из добрых, а кто — лишь туман.
Я шучу. Я умею. Но тонко.
И ценю, когда берегут смех.
Мне важнее, чем громко и звонко,
Чтобы голос дрожал — но про всех,
Про мороз на каблуках, про нежность,
Про внимательный, ласковый взгляд.

Я влюбляюсь в еде в неизбежность:
Тот же кофе, что годы назад,
Те же ноты корицы и мяты,
Ничего не меняю внутри.
Но в дороге — за новым закатом,
За ученьем до самой зари.
Мне б увидеть всё, вникнуть, потрогать,
Разобрать этот мир на куски,
И на кончиках пальцев — ей-богу —
Ощутить, как шаги нелегки
Превращаются в медленный танец,
Если кто-то их понял, сберёг.

И тогда понимаешь: не надо
Ни итогов, ни громких побед.
Если тот, кто увидел, как падал
Тихий свет, — не задул этот свет.
Мы не станем мозаикой, нет же,
Мы останемся охрой с письма.
Нелюбимым — всегда тяжелее.
А любимым — не вечно. Но я
Ни о чем не жалею. Ни капли.
Пусть в промокших садах тишина.
Меня можно любить не до капли,
А по капле. И это — без дна.

Когда день засыпает в объятьях теней,
И мир погружается в сон все темней,
Я книгу беру, словно друга встречая,
В уюте и тишине вечер завершая.

Шелест страниц – тихий, ласковый звук,
Как будто мелодия, созданная вдруг.
Вес тома в руках – ощутимая ноша,
Не бремя забот, а надежды подножье.

Бумага под пальцами – нежность и гладь,
История ждет, чтобы душу обнять.
Забыты тревоги, ушли все сомненья,
Лишь буквы танцуют, даря вдохновенье.

Слова, словно звезды, мерцают в ночи,
Уносят в мечты, где нет горя, ни лжи.
Они обнимают, как теплый покров,
И сон наступает, спасая от снов.

Страница за страницей, медленный плен,
Волшебный рассказ, уводящий из стен.
И скоро глаза, утомленные светом,
Закроются сами, услышав при этом,

Как книга тихонько стихи дочитала,
И сладкая дрема в объятья забрала.
Уснувший читатель, в руках держит том,
Убаюканный текстом, забытым добром.

В шелках теней, где разум мой угас,
В плену сомнений, отравляющих мой час,
Решила я: спасение лишь в том,
Чтоб дом, где мысль гнездится, сжечь потом.

И вот она, в руках моих мертва,
Та голова, что мучила всегда.
Но вместо мира - музыка и страх,
Оркестр возник, в кромешных он мирах.

И в вальсе жутком, кружимся вдвоем,
Я и мой разум, брошенный огнем.
Объятья смерти в танце нас ведут,
Где нет ни правды, ни дороги тут.

Вопросы-тени вкруг нас проплывут,
И эхом странным в голове зовут.
А эта музыка, что рвется изнутри,
Лишь подтверждает: что-то не в порядке, смотри.

Быть может, так и стоит - вечно танцевать,
В безумии своем покой искать.
Но вальс не кончится, и боль не утихнет,
А голова в руках, как кукла, тихо всхлипнет.