Случилось это темной ночью,
Когда светила нам луна.
Поэт в любви своей порочной,
Художник, что изобразил пустоту.

​Где те чудеса, где прежний трепет?
Где земли те, полны чудес?
Гриммов рассказ — не детский лепет,
Время историй — до небес.

​Где те чудеса, где прежний трепет?
Поэзия шепчет, ей сердце в ответ.
Маятник путь к чудесам наметит,
Время историй. В сердце — рассвет.

​Убегай! Улетай! Оставь меня!
В неведомых землях — там наши огни.
Поэт с большим сердцем, себя не виня,
В историю впишет лишь светлые дни.

"Время историй"
Автор: © Даниель Редкозубов
Дата написания: 2026.03.23

Плывёт в метро невзрачный странник,
В своём несчастье одинокий.
Плывёт во тьме ночной изгнанник,
Красавец статный, светлоокий.
Ему навстречу – миллионы
Таких, как он, в толпе убогих;
Уткнулись в сраные айфоны,
В костюмах строгих.
Вагон трясется, как побитый,
Шумит, как море штормовое.
Стоит зевака, с толку сбитый,
Как будто вспомнилось былое.
А впереди шеренги эти
Толкутся к выходу из плена,
И пишут в утренней газете:
«Мир – госизмена».
Гроза и гром как будто сбиты
С небес в Аидово владенье.
И не атланты – монолиты
Подпёрли небо во спасенье.
Зияют трещинами руки,
Как будто лето не настанет.
Доводят медленные суки –
Вагон горланит.
Колёса трутся о железо
И тянут грустно песнь разлуки.
Так что сегодня до зарезу
Необходимы чьи-то руки,
Чтоб целовать их и молиться
В экстазе страсти и порока
И улететь, как будто птица,
На юг с востока.
Последний раз поют колёса,
И тишина наступит скоро.
Желанье броситься с утёса
Под шум и взрыв людского моря.
Но вот конечная настала,
И выползают силуэты,
Чтоб завтра всё начать сначала;
Среди них, где ты?

Мой друг, мне тошно без тебя.
Приросший к дому невзначай,
Я ждал конца второго дня,
Как мог, старался не скучать.
Скажи, что я не одинок
В своей безвылазной тюрьме,
Где я как будто бы без ног,
Где я скучаю по тебе.
Мне очень грустно взаперти,
И без возможности обнять
Тебя мне некуда идти.
И вот я жалуюсь в тетрадь.

Если б ты знал, каково мне, когда
по щелчку эйфорию сменяет апатия,
и покой заменяется чувством стыда
и по телу конвульсии – ада исчадия.
Если б ты знал, каково мне, когда
ненавижу себя ни за что, беспричинно.
Как ни в чём не бывало, минуту спустя,
возвращаюсь к делам повседневной рутины.
Ненавижу качели (известно какие)
и гневные вспышки свои ненавижу.
Ненавижу и эти пустые стихи я –
детёнышей глупых душевных отрыжек.

На прозекторском столе
лежит безжизненное тело.
Труп уж трое суток тлел,
весь сгнил, ничто не уцелело.
Острым скальпелем прозектор
делает надрез на коже,
выводя латынью «секта»
на ехидной, вспухшей роже.
Почернел от крови лик
и исказился от страстей.
Из уст немой исходит крик,
неслышно вторящий: «Убей!»
Мышцы все напряжены,
лицо – сплошной кровоподтёк.
Евангелисты все лгуны,
а Иисус не полубог:
он лишь великий моралист,
провозгласивший самокульт.
И был на редкость он речист,
и всех провёл, и всех надул.
И, напустив туману в речь,
сказал: «Меня вы не убьёте».
Прозектор открывает печь
кремировать остатки плоти.