Первая Книга
Независимое издательство
Социальная сеть

Еще и просто социальная сеть

# Создавай

# Публикуй

# Вдохновляй

# Общайся

Лента произведений

Наши авторы

Кара Райт Зеленая лента Не определено / Не определено

Юг жил по своим законам, и законы эти не имели с бумагой далеких штатовских столиц ничего общего. Здесь воздух лежал на плечах мокрой тряпкой, пах гнилью болотной воды и сладковатой тухлятиной магнолий. Одежда не просыхала неделями, стены ползли плесенью, и дыхание казалось чужим, будто его приходилось выпрашивать у самой земли.
К такому либо привыкаешь, пока оно не врастет в легкие, либо бежишь. Бегут обычно те, кому уже нечего терять: с пустыми карманами и единственным центом на дне, монетой, которая давно ничего не стоила в мире, где все имеет цену.
Хейли Андерсен не бежала. Она давно поняла, что умрет в этом городке, застывшем, как муха в мутном янтаре. Он не рос и не менялся, он медленно переваривал сам себя, пока Новый Орлеан и прочие соседи шумели огнями где-то за горизонтом. Здесь только гнили веранды, кренились кресты на старых кладбищах, а по вечерам из-под крыльца выползала тишина, от которой хотелось выть.
Судьба взялась за девушку рано и без жалости. Когда Хейли исполнилось шесть, умерла мать, женщина, когда-то принявшая постриг, и дом опустел, как выпотрошенная церковь. Отец утешения в молитвах не нашел. Он нашел его на дне стакана, в дешевом виски и в мутной самодельной бурде, которую гнал в сарае за домом. Брагу он цедил через материнскую вуаль, ту самую, что она хранила в сундуке с тех времен, когда ещё называла себя невестой Христовой. Белая ткань быстро стала желтой, потом бурой, и по ней в банку, капля за каплей, стекало все, что осталось от прежней жизни. Иногда по ночам мужчина заходил в комнату дочери, садился на край кровати и звал ее чужим, женским именем. Хейли лежала, не шевелясь, и дышала ртом, чтобы не чувствовать перегара.
По вечерам отец накрывал стол на троих. Ставил перед пустым стулом тарелку, наливал в стакан воды и говорил с покойной вполголоса, буднично, как говорят с женой, вернувшейся с поздней службы. Спрашивал, не устала ли она. Жаловался на жару, на долги, на дочь, которая растет «вся в тебя, Эванджела, вся в тебя, и глаза твои, и этот взгляд». Иногда он замолкал и подолгу слушал, кивая в такт ответам, которых не слышал никто, кроме него.
Хейли выучила правила раньше таблицы умножения. Нельзя двигать пустой стул. Нельзя смеяться, когда он говорит. Нельзя смотреть на него так, как смотрела мать, а она не знала, как именно смотрела мать, и потому боялась смотреть вообще. Когда она нарушала хоть одно правило, отец не кричал. Он поднимался медленно, обходил стол, и тишина в доме становилась такой плотной, что слышно было, как за стеной капает с крыши. Первый удар всегда приходился открытой ладонью, почти аккуратно, будто мужчина проверял, на месте ли она. Потом в ход шел ремень, и пряжка оставляла на ее спине узор, который Хейли позже разглядывала в треснувшем зеркале, как чужую карту. А отец возвращался к столу, садился и тихо, виновато говорил пустому стулу: «Ты не сердись, Эванджела. Я же для нее стараюсь».
9 февраля Хейли исполнилось десять. А через месяц к ним в дом пришёл молодой проповедник, которому было едва ли больше двадцати, из приходской церкви, с чистыми руками и мягким голосом. Отец усадил его на то место, где всегда сидела пустота, и впервые за четыре года никто не сказал, что стул трогать нельзя.
Они говорили долго, вполголоса, о долгах, о душе Эванджелы, которой нужны молитвы, о том, что девочке нужна «твердая рука и крыша покрепче». Хейли слушала из-за двери, держа в кулаке край фартука. Слова были взрослые и ровные, как доски, но она уже тогда понимала, что так говорят о корове, которую не прокормить до зимы.
Венчали их в субботу, в церкви, где пахло сырым деревом и воском, а по стенам стекал чужой пот. Отец привёл девочку сам. На ней была материнская вуаль, отстиранная до серой бледности, но все равно пахнущая сараем и брагой. Она была велика и сползала на глаза, и сквозь желтую ткань мир казался старой фотографией. Хейли стояла у алтаря, едва достигая локтя человеку, чье имя она с трудом вспоминала, и слышала, как кто-то в заднем ряду откашливается, а кто-то отводит глаза. Никто не встал. Никто не сказал ни слова. Юг умел молчать так, как не умел больше ничего, словно все происходящее в порядке вещей, ведь здесь царили свои правила - дикие и жестокие.
Первые недели в новом доме Хейли ждала удара и по привычке обходила углы и держалась подальше от стульев, которые нельзя двигать. Удара не последовало.
Проповедник не повышал голоса, не пах виски, а за ужином клал ей на тарелку лучший кусок и говорил: «Ешь, дитя, ты слишком худая». Никто не говорил с ней так с тех пор, как умерла мать.
Он купил ей зеленую ленту. Просто так, без повода, вынул из кармана пиджака и положил на подоконник, не глядя на девочку. Хейли трогала ее весь день, а ночью спрятала под подушку и проснулась в страхе, что всё это ей приснилось. Она стала вставать раньше него, чтобы поставить воду, и подметала крыльцо, пока доски не белели. Научилась различать по шагам, в каком он настроении. Когда он хвалил ее за аккуратность, ей хотелось быть еще аккуратнее, еще тише, еще меньше. Она ждала его у окна с работы и, увидев на дороге чёрную фигуру, бежала ставить на стол миску, как щенок, которого впервые не прогнали.
В воскресенье она назвала его по имени и услышала, как он вздохнул, будто ему стало легче. «Хорошая девочка», - сказал он и погладил ее по рыжим волосам. Хейли сидела не дыша и думала, что, наверное, вот так оно и выглядит, когда тебя любят. Ей было десять. Она не знала, что есть вещи, которые взрослые делают с детьми ради собственного удобства, и что ласка бывает ключом, которым открывают то, что потом не закроется. Она знала только, что дома больше не бьют и что за это нужно быть благодарной. Он учил ее, что дьявол - страшное существо с рогами из Ада, но он врал. Дьяволом был он сам и старательно пытался это скрыть за маской благочестия и молитвами.
К весне Хейли стало казаться, что она больна. По утрам ее выворачивало над ведром, запах жареного сала заставлял пятиться к двери, а платья, которые она носила прошлой осенью, перестали сходиться на талии. Она решила, что виновата вода из колодца, и пила ее меньше. Никто не объяснил ей, что происходит с ее телом. Мать лежала на кладбище, отец остался в доме и позже присоединился к матери, а муж молился над едой и не поднимал на нее глаз.
Правду сказала повитуха, тетка Огюстина, которую позвали, когда Хейли упала в обморок в огороде. Старуха долго водила темной сухой ладонью по ее животу, и рука вдруг остановилась. «Господи Иисусе, - выдохнула она, - она же сама еще дитя». Потом посмотрела на проповедника в дверях, и во взгляде было то, что весь город носил внутри и не смел произнести вслух. Он ответил ровным голосом, каким читал проповеди: на все воля Господня, и не им ее судить. Хейли лежала на кровати, глядя в потолок, где расползлось пятно, похожее на карту неизвестной страны, и думала, что живот у нее внутри похож на проглоченный камень. Она не понимала, как этот камень там оказался, и спросить было не у кого.
Рожать начала в самую жару, когда простыни прилипали к телу, а мухи облепляли оконные сетки. Доктора не позвали: он стоил денег, а проповедник сказал, что Господь управится без него. Схватки тянулись двое суток. Тетка Огюстина шептала молитвы пополам с проклятиями, Хейли кричала, пока голос не сорвался в хрип, а потом стихла и лишь смотрела в одну точку. Ее узкое тело не было готово к тому, что от него требовали. К рассвету второго дня из нее вышло маленькое, неподвижное, серое существо и в комнате стало так тихо, что слышалось, как гудит муха под потолком и бьется о старые доски. Повитуха завернула младенца в чистую тряпку, а потом долго зажимала что-то в самой Хейли, и простыни под ней из белых стали черными от крови.
Хейли выжила. Она потом часто вспоминала, что в эти часы совсем не боялась. Было только странное, звонкое равнодушие, будто все происходило с кем-то другим, а она наблюдала сверху, из угла комнаты как забытая тень. Когда Хейли наконец повернула голову, то увидела мужа.
Он стоял на коленях у кровати и молился, не над ней, а над свертком, и в его голосе не было горя, только досада человека, у которого забрали купленное. Тетка Огюстина вымыла руки в тазу, и вода стала цвета ржавчины. А после женщина подняла на девочку взгляд полуслепых глаз и промолвила: «Все, деточка, детей у тебя больше не будет. Слышишь? Не будет».
Хейли слышала. Слышала и не понимала: это благословение или проклятие.

1
0 20 ноября 2026 22:43

Я вдохновляюсь собственной судьбою.
Благодарю её за слёзы, смех.
За то, что ограничив лишь игрою,
В которой два пути - на дно и вверх,
Судьба уроки жизни мне давала
И верила в меня, как я сама.
За то, что никогда не уставала
Внести перчинку, горе для ума...

И вот уроки пройдены - экзамен
Сдаю. И миру счастливо сдаюсь.
И новый цикл предстал на панораме,
Теперь песнь новую пою - свою.
Теперь я сочиняю текст свободно,
Я этого спектакля сценарист.
И жизнь течёт рекою полноводной,
Я в ней - её создатель и артист.

Я создаю картину дня, песнь года,
Пишу неделям музыку, экспромт.
Я посвящаю солнцу и народам,
Романы, освящённые Творцом.
Я благодарна творчества плеядам.
Я раскрываю новый мир, иной.
Такой, с которым не встречалась взглядом.
Я вдохновляюсь собственной судьбой.

Ирина Мережко
16 апреля 2026 года.

0
0 20 ноября 2026 17:52

Я начала писать стихи,
Значит живу.
Значит Любовь
В моей Душе проснулась
И запела.
Я начала писать стихи
И значит, вновь
Я создаю своей Душе игру,
Где жизнь созрела.
И делаю в игре шаги за персонажей,
И вспоминаю я о том,
Что было важно.
Что было важно - быть собой
В игре и в жизни.
Я начала писать стихи,
Где рифмы - мысли.
Теперь стихами говорю,
Рисуя смыслы.
И свет Души своей дарю
По праву жизни.

0
0 20 ноября 2026 17:40
Сад из людей Поэзия / Философская

О чем ты мечтаешь, смотря в темноту?
Что видишь, гадая по звездам?
О чем ты рыдаешь и молишь луну,
Но весело говоришь солнцу?

Судьба тяжела, жизнь — худшее благо,
Но ты, улыбаясь, цветёшь
С шипами и ядом, потому что так надо,
С красивым бутоном, потому что живёшь.

И мир человеческий — красивейший сад,
Но люди в нем лживы и алчны.
Не всё так ужасно: это не ад,
Но раем назвать слишком страшно.

Казалось, ты яркий, последний цветок,
Что влёк к себе ароматом.
Ты как первый в пустыне глоток,
Как лес, озарённый закатом.

Другие страдают, ты мило смеешься
И даришь в темноте свет.
Всем помогаешь, а сердце не бьется:
Завяло за множество лет.

Так почему ты не можешь закончить
Мученья, в которых живёшь?
Часами, годами, да боже!
Когда ты это поймёшь?

Не все заслужили прощенья,
Шанс третий, четвёртый, восьмой.
Люди, пройдя искупленье,
Не стали пред богом слугой.

Но ты всё стремишься уверить,
Что всем дан счастливый финал:
В кого-то лишь надо поверить,
Кто-то всё сделает сам.

И, может, в словах твоих правда,
А может, ужасная ложь.
Никто не поймет, но она-то
В руках человеческих — мощь.

И каждый лично решает,
Что лучше ему из двух зол:
Стать тем, кто всем помогает
Иль тем, кто просто ушёл.

Мир слишком обширен, прекрасен,
Но люди не могут понять:
Мир быть может опасен.
Что нам предстоит лишь узнать.

Расслабься, не надо хвататься за нить,
Что вяжет друг с другом людей.
Пришёл твой черёд отпустить
Корабль за сотни морей.

Весь сад не умрёт от того,
Что завянет один из цветов.
Это нормально, ведь то
Случалось в течение веков.

Свобода, спокойствие, счастье
Всё ждут тебя впереди.
Но выберешь ль ты их? К несчастью
Для нас нет дальше пути.

Настало нам время прощаться;
В корнях разольется любовь.
Обещаю, мир будет в порядке,
Дождётся с тобой встречи вновь.

0
0 20 ноября 2026 17:18

Посеяв зерна и скосив страду,
За шагом шаг я создаю творенья.
И здесь дом чад моих. Сюда
Я поселю свои стихотворенья.
Затем, возможно, прозу напишу,
Немного, только ради интереса.
А далее, быть может, окрылясь,
Возникнет даже пьеса.

Ирина Мережко
23-27 марта 2026 года.

0
0 20 ноября 2026 17:13
0
0
1
3
0
0
1
8
0
0
0
0
0
0
1
1
0
0
1
2
0
0
0
1
0
0
0
0
0
0
0
0
0
0
0
0
1
0
0
3
0
0
0
0
0
0
0
0
3
5
0
912
0
0
0
0
0
0
0
0
0
0
0
0
0
0
0
1
0
0
1
10
0
0
0
0
0
0
1
2
Обновить случайный список