Мои окна
выходят на улицу Невского,
где красуется
за полночь мая Плесецкая,
где в чарующем сером
оттенке небесном я,
вдруг увижу
чудесное утро воскресное.

Это белая, мутная,
бледная фурия
меня ждёт
и поёт,
чтоб летел я к ней пулею.

И каркасы домов,
переполненных временем,
тонко дышащих
волнами синими, синими.

Там светлеет за берегом,
и мне всё кажется,
что случайности
просто так не случаются,
что не просто так
здесь оказались мы,
и что северный город
останется другом мне.

И, вернувшись в отчизну,
всем буду твердить я,
что шагнувший хоть раз
в это место на глобусе
задохнётся за гранью,
как в душном автобусе.

И протянется небо
от города Севера
до человека сей жизни последнего
и заключит его
в свои цепи железные.

Здесь встречаются
море, любовь и отвага,
здесь качнёт —
и кончится моей жизни сага.

Покачается, тыркнет,
приляжет поспать
славный Питер —
отец мой и добрая мать.

Толь чувством, промыслом науки,
Окинул руки я от скуки,
Толи от горестной разлуки
Покину я родную степь,
Порву несчастий вечных цепь,

И караулом я не стану
Кричать подобно урагану,
Себе копать заброшу яму,
Боюсь я не успеть,

И обращусь я к капеллану,
Что чуждо мне, как графоману,
Предамся нервному изьяну Мне б лишь не потускнеть.

Песнь I

И слов уютное молчание,
и канувший в пучину взор,
и в миг иной души скитание,
на облик чертный наровясь
взглянуть и прочитать его признание.

Увидел во глазах нечто, как муть,
кромешное и сиплое сознание.

Я голову сложил себе на грудь.
Толи от радости, толи от отчаяния.

Наполнив толком четные глаза,
я сострадая слушанию предался,
покинули сомнения меня
о том, что разум сему телу не поддался.

Я ночью хладной в судроге смирений,
молитве своей честной ждал совет:
по чём так яро льется кровь мучений?
Получен мною славный был ответ…

⸻


Песнь II

Когда Гемера, взяв бразды правления,
наполнив светом глазу дала взор,
Настигло веры чистое пленение,
прогнавши Никту в тесное забвение,
таков и был её смерительный укор.

Он молвил ясно — сын души заблудшей,
и грёзам придавал своим он путь
к моим развешанным сосудам звука.

Почувствовал я, словно льют мне ртуть,
и чувствам заплатил потерей слуха.

Качавшийся ветером, вечером пач ты,
кусочек обугленной паруса мачты
ну что же ты дура не стой тут, не плач ты,
помешавшись в обморок падает с мачты,

половники вольные ход нести верный
назябившись вотдоль от повести черной
и братья их бравы чиновники
и павшие чинны сановники.
Все в угленной каше лежат.

Нет лучше не буду,

сановники плачут по их чуждым душам
апостолы скачут:

Иаков, Андрей, Пётр, Фома,
Матфей, Иоанн, Филипп, Варфоломей,
Симон Кананит, Иаков Алфеев,
Иуда Фаддей,
и тоже вот вот прям заплачут.

Повяленным воздухом ноздри щекочет
Те кто пред картиной ужасной встаёт, кто вовсе от ужаса вдоволь хохочет.

Полёт торжествен в городе безглавом,
трубящий вой стоит во всех чертах,
хромой спешит по лестнице к причалу,
оправив плащ широкий на плечах.

Политый дождь тасует как колоду
цветные листья падшие в ручей,
и липнут кожей устремившись к входу
в метро, толчеи москвичей.

Свисает провод оголенный
с сети электропередач,
и я блуждаю псевдо-скромный ,
ни кем не признанный рифмач.

Так мчатся будни в вечном круге, забыв парадные ключи, вот как узнали друг о друге: рифмач, хромой, и москвичи!