«...Да, сынок, бывало и такое. А, чего говоришь? Погромче! А, что рассказать обещался... Еще и
припомнить бы, что я тут наобещал тебе, хохохо! Уж четвертая пинта улетела, а хороший слушатель
истории честь делает, грех не научить... Токмо, славный ты малой. Даже скучать буду, коли выпьем
да разойдемся. Дело неблагородное, такого попутчика и потерять...
А? Да, точно. Разошелся, ты уж на меня не плошай, сынок. Я, конечно, мало где в этом мире бывал, да
что-то уж знаю. Еще чего при прошлом короле натерпелся, ай, хоть молчи! Вы-то, молодежь, позабыли
уж все. Порой услышишь от вас что, и за уши-бы! Ну да ладно, было дело раз один, что брешить-то на
правое. Не сдержался я...
Так вот. Был я мало где, конечно. Сам понимаешь, торговец торговцем, а три злотых на сено лошадье
и пошлины граничные тратить... Моя-то, Белль старая, вишь, захворала уж как полгода. Лежит не
встает, только сено щипает и спит. Но ей уж пора, столько лет прошло... Сильно она с той поездки
постарела. Только вернулись, как замечу, боги милостивые! Да я и сам домой не огурчиком воротился.
Видишь, сих, на виске? Да не на том, дурень. Воот. Это оттуда все, покамест суеверов... сувениров.
Даймон бы ваши слова современные побрал, ай сорванцы! Не поспеваю уж нынче, я все Зевсом Зевсом, а они мне Нептуном.
Княжество то было к югу. Вот знаешь, коли сейчас отсюда выйти, и прямиком откуда ветер снежный
дует — оттуда-вота. При короле прошлом, благослови его царь-батюшка, с повозками-то полегче
было. Собрал в котомку вещи, лошадь запряг, и вот-он ты! Были описи, не описи, да по старой дружбе
и без них можно. Это молодняк швыряли все, они же тогда еще травку воровать норовили, а старики то надежные. Уж не первый год туда-сюда маемся.. Дак до туду ехать верст тридцать, браток, не
меньше. Лошадка-то моя молодая была, уставала меньше, так мы и управлялись за два присеста.
Алеоп! И вот он, дворец королевский!...
Знаю я, о чем ты думаешь, чертовщик малый, но тама уж и не проехать. С четырьмя лошадьми ломись,
а не пожалеют! Нас, челюдь этакую, не пустят ведь уже. А у них там! Ай, только мостовую и пядь
проехал, и вот он тебе — город так город. Мостовичка камнем выстлана, для лошади — загляденье
просто! Перед глазами такой дворцище, что духу как захватит, я чуть было с Белльки моей и не
свалился. А базар тама!... Если пройдешь туда хоть на часик, сынок, слышишь, ты запомни — сразу
на базар. Орехи по бесценку, да какий-та макадамские есчо! Мы таковых не знаем с тобой, но я один
раз на зубок попробовал — под рукавом оказался... И ой, хоть стой, хоть падай, хоть дальше воруй!
Я, помнится, был тама на базарском съезде. Нынче такие тольк если сельские бывают, да и молоком
коровьим меряются, а тогда-то совсем другой размах! Роскошь барская, и макадамская тоже, и какая
только хош — только денюжку плати. Торговцы там шустрые, чуть за бронзовик не доложишь, и сразу
охрана, охрана! А гварды-то там какие, сынок, какие! Все молодцы, с копьями-ж еще наперевес, и
встали так ровно, как мальчонка соседский, когда его в зад шмель ужалил! Мухахахахах! Вроде и
посмеешься в кулак, а этих лучше не злить. Они, видьте-ли, фрукты заморские, чуть что — так на
повешанье или копье. Я на зубе обещаться готов, что времен некоторых покамест флагов головы
предательские с изгороди глазели! Кхм, ну что уж совсем я тебя запугал.
Гварды там, конечно, врать не буду, безкомпромиссные были — чуть что, и головы с плеч не снести.
Но само место мне птеплым показалось. Вроде на дворе уж все листья опали, без тулупа — хоть в
могилу лезь! — а люд-то там добрый был, хитрый, но добрый. Конечно, и лишний бронзовик возьмут;
хотя кто так не делает порой! — но в стужу и чаю нальют теплого, и потчевать пряниками будут, даже
если черствыми чуток. А как зверье там всякое любили, а! В каждом окне то рыжие уши, то лай. Да ну
даже лаяли там псы по-доброму, чего попусту брешить — не кусались, так, дабы место свое
обозначить.
Так а базар-то! И то купишь, и се, и шубу, и соболя живого откопаешь! Я там на три солнечных дня
ровно был, браток. И был я молодой, молодой, как ты совсем!... Все как возьму перо заморское, да и
какуй-та бумагу, что нынче за пять злотых продают на королевской площади, и давай щеголять! Сяду,
и кажусь, будто пишу что. А писать-то я, сынок, и не умею! Калякал что-то, товар портил, а потом как
порченное и продавал за полцены. Эх дурачина ж был! Мне тогда только деньги, только деньги... Вот
и сижу под старость лет в баре с пивом, а денег-то дать некому. Ты как я уж не плошай, а то...
Ну да ладно. Был там такой обычай базарский. Съедется люд отовсюду, и пока гости честные
серебренники по сусекам скребли, мы давай друг с другом цены на товар мерять. А дело-то, веришь
нет, сплочает. И получаса не прошло, и немец прошлый как зашпарит на чистом нашем! Как уедет,
так думали, что своего за границу, а ни-ни, он так на родину!
И, дело было такое. Что-то мы, бездельники, в кучу сбились, а осталось молодняка две головы — я да
еще один хахаль с восточной границы. А у нас-то молвы-то близкие, и как языком зачешем, всем на
беду! И остановиться не можем. Слово за слово — я ему свой паперус-то с каракулями за слиток и
продал как письмена египетски, а он мне шкурку какуй-та рыжую; так и не понял, чья была. А ты что
думал, я вернулся и на кровные заработанные вторую лошадь угнал? Не-не, я по тем временам и
посадский, а не то что сейчас, челюдью обнищавшей чешут... Дак вот, так два солнечных дня и
прошло.
Я сразу тебе скажу, сынок. Рассказчик из меня, что правды таить, не самый лучший из здешних будет,
да и вообще... Но тут я сказать точняком могу, что парень тот хороший был, доверенный. Бывало такое,
спьяну под конец продаж так и ляпнет что, но и то по правде было, каждое слово! За него и головой
поручиться — жив и с остатком останешься. Что уж там про дело базарское говорить; коли возьмусь
считать, сколько денег привез, так точняком совру!
И был то день останный. Мы уж друг с другом лобызаться было, как братья родные, да и давай
денюжку считать — обсчитаешься! Приехал людом, уехал, было, судом. Был то полудень; солнце
печет, свет глаза слепит, а тени как и небывало. Думал я, думал, а так и не додемал, что знак то был
окоянный. Надо же, таким быть глупцом... И отпустил я друга своего в лавку другую, мол, сходи-ка
нам за настойкой, хлебанем. По тем временам самой престижной был застой на финиках заморских;
да мы, молоды, деньги выложим, за прилавок засесть — к чему молодому люду посадскому сухой
закон нынче!Все глупцы, а мы — заморские хлопцы!
Уж двадцать девятый год пошел, а я все вижу — как вчера было. Отвернулся, достал абрикоса
сушеного из сумки его. Вещь противущая, а знаешь, с дорогим винцом что-то да есть. Откусил край,
пока тот не видит, а как повернусь — а его уже скрутили.
Перепугался я, перепугался — слабо сказать!... Бросил уже эти оранжевые выродки на стол, и как
брошусь — брата побирают, брата родного! И вот, по молодой петушачьей глупости, на одного
набросился, а тот мне по голове. Дальше ничего, сынок, не помню. Повозка моя заказная была,
оплаченная, и ночем без меня отбыла; отморочился в доме какой-то сердобольной дамы, что все
норовила от горячного пота вытирать лоб. Слишком долго пролежал на мостовой, вот и горячкою
слег.
А дальше — как брожу в тумане, посеял грезы молодец молодой!... Горячка дня четыре, кажись, не
сходила. Ну, уж кого винить коли, так ту безграмотную бабу базарскую, что мне так сказала — сам я
ужто ничего не понял. Была память, была, и все — нету. Будто вечно таким дурачьем был, как сейчас.
Я уж думал, говоря по-честному, что дружка своего потерял. В замок меня не пустят, если пустят —
то верно, как сообщника запрут и изобьют. А ведь эти же люди на моих глазах царским хлебом кормили собак!... Но поминать в долгую не пришлось. Поднял я глаза к богам, Небу, а встретил своего
друга глазницы — пустые. И голова — без тела. Волосы все так-+ же отливали медью, бугрились на
ветру, а тело было распотрошено под стенами крепости, где его кости доедали местные вороны.
Прощай меня за откровенность такую, а внутри у товарища нынче ни сердца, ни золота. Ироды
королевские забрали все, что могли, и сбросили мне со стены остатки того, кто вчера со мною о ценах
на поддельную парчу из крашеной бронзы толковал. Что-то спрашивал я у других торговцев, а те лишь
глаза отводят. И говорят тихо: заслужил. Хотя веры в глазах нет.
Делать было нечего. Добрел я той зарей к нашим лавкам, думал, хоть вещи заберу наши, помяну его
настойкой. Да и что лгать, коли я его абрикосы потерял, он бы меня духом своим пришел и разорвал.
Не знаю, чего этот лодочник выжидает, но за абрикосами так и не вернулся; на месте и торговцы
другие, и из вещей только потоптанный платок.
Скитался я по городу, скитался, пока меня та дама в платье не нашла. Через две ночи собрал я свой
платок, золотник, данный той бабой из последних сбережений, и уехал. Та меня все целует,
возвращаться просит. А я знаешь что уже в карете вспомнил? Слишком уж дорогая для падчерицы у
нее была обстава, и вся новая. А та настойка, которой она меня в сознание приводила, была в именном
кувшине моего гиблого товарища.»

На далёкой от деревень и городов окраине, совсем рядом с железной дорогой, находилась поляна за жёлтыми цветами. Была она совсем небольшой; самой маленькой поляной в округе. И в том-то дело, что была она маленькой, совсем маленькой, и родилась только недавно — поэтому лесные сородичи её защищали всей сворой.
Когда понадобилось отделить солянку от остального леса, сговорились так. С двух сторон её бочка, чтобы не кусали, стерегут деревья, с спереди — отважные жёлтые цветы. Все отговаривали жёлтые цветы; они были окрепшими, но уж совсем недавно родившимися, и никто не мог забыть, какими они маленькими были. Но сказали цветочки: будем тут, значит будем тут! И ни с места.
Что удивились, так удивились лесные жители. Всегда защищали полянки только деревья; все считали, что они самые сильные. И ствол большой, и еды много приносят, и живности много дома дают — вот еще тебе защитники. А тут — полевые цветы! Надо же!
Первое время, лесные белочки и лисички бросились помогать. Жёлтые цветы были самостоятельными, а им все то земли с другого конца леса натащат, то орешек посадят, то водицы дождевой польют! Как с совсем маленькими цветочками. А жёлтые цветы — уже не маленькие! — разозлились, и разом как из земли подаставали все закопанные белочками орехи! Белочки испугались, и больше к цветочками не совались. Ну ладно, растут, значит растут.
Не все знают, что не всегда тут была железная дорога. Раньше жёлтые цветочки защищали маленькую полянку от полянки побольше; пока не пришлось им проявить свою мужесть во всей цветочной красе.
Раннее, раннее утро то было. Белочки проснулись, нахохлились, и заведующая барсиха уже обходила их владения, чтобы проверять запасы желудей, а вдруг такой шум поднялся, ой-ой-ой! Белочки бегут, только орехи в рот напихали, и бегут, бегут, бегут!
А барсиха невозмутимо продолжала опись. Но вот, нарос грохот, она обернулась и, о! Лицом к лицу с железным монстром, который своими клешнями сжирал деревья возле полян!
Барсиха бросила наутек — спряталась у дятла возле маленькой полянки, невежливо потеснив его своей попой от внутренней планерки с чижом. Белочки же все разом набились в пустующую без хозяина норку чижа — тот точно не был готов увидеть после работы у себя дома штук 14 посеревших от испуга белок.
Кузнечики, испугавшись из-за оглушительного стрекота чижа (невежливая мадам борсиха весьма неприятно задела его драгоценные крылья хвостом), даже те попрятались в жёлтые цветы, осев на их листочки и позеленев ещё пуще.
А страшная машина тем временем доела свои деревья, чавкнула громко! и затихла. А когда звери затихают? Точно, перед последним броском! А кто перед зверем! Маленькая полянка за жёлтыми цветочками!
Кузнечики, белки, чижи, дятлы, борсихи, поняв прискорбность своего положения, слились в одну симфонию оглушительного горя. Все любили маленькую полянку, но, кажется, трагедии не миновать — такая маленькая полянка ни за что бы не выстояла перед таким большим зверем. Все смирились, но..
Когда зверь снова зарычал, оглушительно будя всех рядом, и готовясь прыгнуть, жёлтые цветы воспряли! Посветило на них солнце, и листочки их расправились, и маленькие жёлтые лепесточки выгнулись воинственно, прямо как перед боем! Были готовы погибнуть гордо жёлтые цветы. И вот…
Мотор зверя затих. Все зверье в округе притихло, слушая, не заведется ли он снова.
Бок зверя открылся, и оттуда вышел человек, до этого невиданный в этом месте! Но не злой, а какой-то растерянный. Он встал, упер руки в боки, и посмотрел на жёлтые цветы. Нахмурился один раз. Потом еще раз — пуще. Какая-то особенно несдержанная белочка пару раз хихикнула но, кажется, он того не услышал.
“Эй, Паркер.” сказал озадаченно тот странный человек. Из кабины ему откликнулись:
“Чего тебе, Уилкинсон?”
“А мы правильно дорогу-то ложим?” тот, кого назвали Уилкинсоном, очевидно начал сомневаться в своей собственной компетенции.
“Знал бы я. Сказали проложить хоть как-то, потом, как соединять будем, разберемся. Главное чтоб результат был.” вышел низенький, тучный напарник Уилкинсона. Рядом со своим рыжим, длинным коллегой он выглядел особо комично.
Уилкинсон снял шляпу.
“А на кой черт мы так ложим?”
Паркер, видимо, этим вопросом не задавался. Он пожал плечами, и пнул какой-то камешек на земле.
Уилкинсон думал, думал. Спустя минут пять, надумал.
“Цветы видишь?” видимо, Уилкинсон сильно сомневался в умственных способностях своего друга.
“Вижу.” Паркер этот факт очевидно отрицал.
Уилкинсон выглядел довольно удрученно. Его напарник, кажется, начал о чем-то догадываться.
“Переложить хочешь?”
“Хочу.”
“Вдоль цветов?”
“Да.”
Уилкинсон замолчал.
“Там подальше такая же поляна с маками.”
Паркер цокнул языком. Видимо, сантименты напарника ему были чужды, но…
“Ладно, вдоль ложим. Так правда логичнее.”
Паркер залез в машину.
Уилкинсон стоял, думал, думал. Видимо, думанье вошло у него в привычку. Подергал траву возле цветов. Поел траву возле цветов. И, наконец, залез в машину.
“Цветы не задень, Паркер.”
И железный мотор машины снова завелся.
Белочки, было, подпрыгнули от такого поворота сюжета, но…
Машина равнодушно проехала мимо поляны дальше.
Через два дня приходили ещё рабочие, через четыре — тоже. И через две недели тоже. Они все укладывали на землю какие-то железяки; но, видимо, по задумке этого Уилкинсона, поляну не тронули.
Вот так вот жёлтые цветы и спасли от железной машины совсем маленькую полянку. Сразу после этого, от гордости, они разрослись далеко-далеко, почти за горизонт! защищая лес от громкой, но довольно безобидной железной дороги. И, конечно, соседствуя с маками.
Прошло около четырёх лет, и пяти новых залысин Уилкинсона. Со своим напарником и их маленьким другом Берни Роднинсоном — маленьким, весьма напуганным и беспокойный старым чихуахуа с точно такими же залысинами, как у хозяина — Уилкинсон проезжал в поезде совсем возле маленькой поляны с жёлтыми цветами. Он был задумчив. Видимо, думание правда вошло в его привычку.
“Наша работа, да, Уилк?” спросил Паркер, пытаясь чокнуться с напарником, но совершенно не получив ответа. Он упустил это из вида. “Вот хорошо ты тогда сказал. Есть на что посмотреть.”
“Да, есть…” пробормотал Уилкинсон. В его памяти он до сих пор хранил момент, как, когда он остановился, от клешней их аппарата убегал маленький бельчонок — быстро перебирая лапками, но очевидно не успевая.
В уголках глаз стало влажно. Постаревший Уилкинсон утер их, и поторопился показать проводнице свое пожелтевшее удостоверение; но только Берни Роднинсон заметил, что рядом с ним в кошельке лежал давнишний, засохший маленький жёлтый цветочек — совсем как те, которые защищали совсем маленькую полянку.

Римский Вавилон. Разбитый смерти эшелон
Качался в танце смерти, на землю сыпал горя не проросшие ростки.
Было посеяно пшено, пшено любви,
Но не суждено ему было прорасти.
Горечь же в момент, пробилась, корни вглубь пустила,
Напрочь укоренилась в гнилой, заброшенной земле.
Людям оголодавшим все чудилóсь,
Что Бог сниспослал им раю на земле.

То город был богатый, знатный, видный —
Десяток знати фривольной, кормленой, и полчища оформленных рабов.
Их как козу на куплю разрядили, в чисто выглаженные белые тоги,
Тем не мене, участь их не облегчив.
Идет раб — худущий, как змея,
Хребет наружу, как плавник у рыбы,
Побоями и язвами покрыта вся спина,
А кожа обгорела, обгорела, как от солнечного угля.
Он корчится, таращится, тащит за собой мешок
Крупы для зверья знатных его господ.
А у самого слюни, сдержать не может похоть к хлебу он —
Его кормили куда хуже, чем гладко вычесанный знатный скот.

Но что о низком! Надо о высоком,
О тех, кто городом правил и потчевал гостей.
Ах, Господи, какие тут господы! Кудрявые,
Румяные, холеные. Как тут не переиграть чертей!
А жены их! О, плачь, златвласая Елена,
Забудь свои монеты, богатство и поклонников войну.
Величественны и изящны, как жемчужины, тонки, будто мирное течение реки,
А губы розовы, розовы, как зацелованные разлученной дамой лепестки повядших роз.

И был в том городе вельможа, загляденье светских дам и страстный кошмар похищенных рабынь.
Демосфен. весь из себя политик, уже любимый судилища ареной,
А ещё вином и дамами, как самый знатный чин.
Он был весом, он был высок, страстнó речив и театров былый странник,
Годов молодых, но не цветущих, а душисто зрелых,
Таких, каких особенно желала всякая
Дама, на выданье отданная отцом.

Ох как его любили, ох как его носили
На руках народные собрания и представители Бастилии!
И за праведность его, за справедливость,
За мудрость, Зевсом данную, и покой Реки, от бурного моря далеки.
И славили его. “ох, добродушный! о Апполона воплощение!
О красоты и мудрости эссенция в одном лице!”
Но больше славили его гостеприимность. Он кхарис соблюдал получше,
Чем многие цари, покинутые честью и ценимым другом воиским мужем.

Пришли страдальцы в город. На рабов не похожие ничем,
Рукой Асклепия некстати покинутые, оставленные ночем
На пустой улице. Покинутые Богом и чувством сытости застывшим,
Брошенные под стражи́ копьём и надзором местных жителей.

И колонна на пол, и порядком в ряд
Разлеглись пятнадцать оголодавших от времени и службы
Покинутых Богом и на воду червонцем солдат.
Худющие, сухущие, живущие похуже, чем в Египте облезлый кот,
Смотрят на стражу, будто на смертный эшафот.

Ах, голод и тоска, ах, мука, ах время беспощадное!
Час за часом в животе скитальцев урчит сильней, сильней,
И прохожане наблюдают за неудавшимся пищеварением
Будто бы оскорбление Деметре нанесли путники тем.

Ах, голод и тоска, ах, мука, ах время беспощадное!...
Уже в десятый раз надумал чёрной кожи раб,
Отряхнул потертые лохмотья, горло от песочной глади
Очистить попытался Бога ради,
И, запинаясь, говорить он начал свою речь.

Мне стоит тут уважить читателя незнание, или знание почтить,
О том, что в том городе своею демагогией было достойно любой дом облить
А особливо тот, который в душе твоей нечестен стал
И задолжал червонец, или наоборот обещан тот червонец он тебе сейчас отдал.
Так вот. Встает раб, а глаз белёсый, пересох язык,
И начал он речь свою вести, раскаляясь, будто на краску бык.
“О, Демосфен! Глава годов цветущих!
Повелитель и любитель обхождения садов
И любования на тучи!
Спустись ты к люду простому с высоты
Где прибываешь годы после смерти батюшки Авреля ты.

Ты был честив, был щедр, был красив
В каждом жесте, что, не пожалев, преподносил
Своим подданым преданным. Пред Зевсом словом я тебя уважу,
Оливок маслом сердце обозленное твое умажу.

Но годов последний я уже не твой стал друг.
Учились в одной школе, принадлежали в общий круг
А после выпуска, как ушёл я в Персию — “не возвращайся, брат!
прошу тебя, не обращайся; не товарищ я, не сват,
и не отец тебе я стал, как ты ушел.”
Как будто родину предал, а не на войну пошёл!

И ведь есть в том твоя вина, честивый Демосфен
что после воин, где был я с братьями доблестен и смел
свой меч из золота на стену повесить довелось тебе,
а не тем, кто возлежал в землю и оставил кровь свою земле.

Я все не для позору, не для гнева Зевсу втолковать решил.
Тебя я вразумить хочу; раз так уж ты пожил
Годов достойно и решил жить дальше,
Исправься. Странников уважь. Пред взором богов покажи себя ты честным
Ведь кхернипсом омылся странник, когда стал грязен, а не когда стал чист.”
Не сразу речи внял блаженный Демосфен.
Тот среди роз в воде прозрачной телом возлежал;
И руки, ноги его морок опутал, голова золотом свинца заведена,
И воля его в дальний угол, за иконы и подношения была отведена.
Но он воспрял, и дух его вернулся,
В белые полотнища мягчайшей тоги завернулся,
Ступил к окну, руками оперся на козырек —
Не просто царев сын, а политик и жених всех жен.
Он слушал, слушал. Но обмолвил мудрой речи сын певчей птицы и грача у речки:
“Блажен ты будь, Гамродий, честенный сын Олимпа гор
Помазанник целомудренной земли и любимец лесных жен.
Ты всегда был мудр, всегда красноречив,
Но сейчас в твоих словах ни смысла — не хочу я слушать их.

Я был радушен, был я радостен и смел
Когда пускал на свой порог собак бездомных и потчевал входящих в гости
Вином и рисом. Но время то прошло;
Не зерно то кончилось, а терпение мое.
Среди гостей ни Зевса, ни прекрасной Артемиды,
Только крайне прожорливые и наглые посланники криптиды.
В том для меня нет боле смысла; мне лучше потчевать приятелей, друзей
Что на политической арене в мою сторону
Заставят повернуться целый Колизей.”
И раб Гамрод в блаженном гневе, невразумевав
Открывши снова рот, вскричал, колыхая ссоры смрад:
“Неужто спустя годы дружбы другом я тебе не стал,
Не заслужил внимания господы и права вступить на кухню не как раб?”
Был яростен, отчаян бывший воин, когда-то господин господ
Что спустя войны и борьбу стал раба не лучше
В стране, за которую чуть было не полег.
А Демосфен, в своём величии разумный, Непоколебим, как камень, как ястреб он безумный,
Захлопнул в окнах ставни и затворил свою дверь
Навечно себя закрепостив для гостей и людских сердец.
И заревели дамы, отчаянием покрылись благородные мужи
Что всю жизнь жили под его взором и не ожидали в спину холодные ножи
От того, кто казался крайне добрым, но оказался вчас
Для нуждающихся карой, для доброго паденьем и для наивного
Развенченьем уверования в то доброе, что осталось в мире на последний уходящий час.
Захлопнул в окнах ставни и затворил он дверь —
На темной улице остались
Путники, когда-то служившие на благо строительства церквей
И охранявшие люд благослонный грудью.
А голод не уходит; он верный спутник, наступает на пята
И настигает тебя везде, куда пойдешь, даже спустя отдыха века,
От скуки и от дела — он тебя найдет,
Загонит в угол и заставит пересмотреть твой счет.
Остались путники голодными, холодными, на улице пустой
От вечера сбежали люди — и не подумали забрать с собой
Бродяг, что уж и прилечь на улицу не имели права
От колючести травы, камней острот и витающего ссоры смрада.
Хочется стоять, в отчанье впасть орлы хотели,
Что спустя горы и острые пики годами летели,
А наткнулись на палку — мелкую палку, но острую копьём,
Что распорола честь, добро, мужество и самомнение твое.
А самое обидное, что это просто палка;
Не ловушка, не случайность, не плохая шутка таинственного мага
А правда. Жизни правда, что всегда была под боком,
И напоминала о себе тогда, когда и думать не хочется-то толком.
Хочется стоять, в отчаянье впасть орлы хотели,
Но ноги их не спят. И несут в далёкие купели,
Что отдалены от города, так отдалены, что не отключили свет
Когда потухли свечи города и закрылись очи дверных скреп.
Единственной надеждой то осталось;
Другого пути путниками не предполагалось
А уходить из города было нельзя —
Намеченные на востоке бури не пощадят даже князя.
Путники подходят к белокаменным стенам.
Холод и величие, величие и холод, но внутри — в противовес словам
Тепло, и песни, и теплая вода, заботливо поданная на стол еда,
К которой доступа путникам никак не получить и, казалось, никогда.
Опустились строем галки, затрындели
И пришли слово за словом к молитве в честь купели
И явств божественных, что ждали за стенами,
Но спущены могли быть Богом и только Богом, ни в коем случае не собственными путников словами.
Думали, думали, на Бога уповали, долго не решались,
А как надумали, так двери сами открывались,
И выходит дама, казалось, светская. Высока, изящна,
Да вся разряжена в камнях и закутанная в пяльца
Но лишь одного средь них там нет кольца. И то был знак для них
Что перед ними служащая храма, а не очередное свидетельство, кто на деревне жениха жених
И на чьей женушке побольше камни —
Свидетельство отданной отцу за выкуп дани.
И свеча загорелась в ночи, и золото блестит —
Для путников все ярче звёзд, ведь звезда на небе, что горит
Не даст им пропитанья, утешенья, ласки, не освободит от боли той
Что приносит с собой Бог, от тяготы твоей далёкий и на просьбы все немой.
И они к ногам её, к рукам, к перстам, и молят, и стенают:
“Женщина прекрасная, дочь Евы, явление звезды и нескончаема краса Елены,
Ты прекраснее безлунной ночи, светлей самой Селены и Гелиоса вместе, их детей без усилий затмеваешь ты,
И даже путники с других местов прибыли к тебе, к твоим ногам, лишь бы услышать голос, разгоняющий с неба облака тьмы.
Пусти поесть, пусти погреться; мы будем благодарностью проникновенны
И Боги к тебе спустятся, поблагодарят за милость, благословят твое чело
За то, что помогла ты тем, кому некуда идти и искать нечего давно!”
Дама изящно повела рукой, касаясь лба блуждающих
И благословляя всех на будущую ночь.
“О путники заблудшие, о гости драгоценные и ублажение хозяина очей,
Вы Богами посланы. Этот храм будет ничей
Если не одобрит покровитель наш явленья тех
Кто в отчаянье и богомолье споткнулся об чужой брег.

Я вас пущу, и комнаты вам будут теплые даны;
Тут всегда готово место
Для того, кому тепло и кров — дары.
Пройдите внутрь, я закрою ставней шторы,
Накормлю и затушу свечу, предупреждая штормы.
Мой долг божественный — уважить вас ночлегом,
Теплою едой и одеялом для простывших членов.”

И открылись перед путниками храма двери.
Было тут темно, казалось, пусто, холодно, в другие дебри нет ни двери,
Но загорелись свечи, и божественный совет
О своей поспешности получили путники в ответ.
Роскошные покои, устеленные шёлком простыней,
Пол у храма скромный, но усеянный он явствами у скамей
Оставленных кому-то свыше, но дарованных разумно тем
Кто нуждался в этом больше, прямо сейчас, прямо в этот день.
И явство началось, и буйство среди ночи
Охватило разумны головы; и не сомкнуть им до утра очи,
Пока не кончится еда, не прольется на земь алкоголь и не проснется свет
Столь драгоценный утренним лучам и обещания завет.
Алкоголь — напасть, что крайне говорлива:
И изо рта самых молчаливых рабов внезапно излилась речи умной гладь.
Стремительно течение реки, но камни под ней остры, как ножи,
И искололи собеседников тем вечером они.
Алкоголь — напасть, что крайне говорлива;
Но не только говорлива, а поспешна и строптива
В выводах и обвинениях своих
А иногда на правду. Но, божественный огонь
Был ниспослан на путников сих,
И гневом праведным взорвались речи
Мужей благородных и спокойных под влиянием спиртовой течи.
“Жрица прекрасная! Воле благодаря твоей
Мы в тепле, накормлены, и домой уже не спешим
Быстрее краткосрочных дней.
Но важно знать нам, воинам отважным,
Тем, кто годами воевал и защищал сердца божественные ваши,
Что случилось с Демосфеном благородным? Когда-то предостойный муж
Скатился до яростного гнева
И бессмысленного выбора в сторону чести мук.”
Жрица была спокойна, расслаблена, компанией счастлива
Отпила вина и ответить путникам спешила.
“Когда-то Демосфен был мой давний друг. Мы были с юности обручены
Когда еще входили в общий круг
Держались за руки, обещанною были парой Демосфена и дамы Азэта.
Но вот вдруг, отцы наши впали в разногласье, в политику ворвался он,
Я ушла в жрицы, покинула свой отчий дом;
Мы боле не встречались парой, но любовниками — да,
Когда стихала ночь и болела по общению душа.

Он был умен, он был разумен первый год
Пока его гостеприимство не привело
К прохождению им бурной реки вброд.
На порог свой пустил он скитальца-жреца,
Не проверив, не спросив, лишь дав ночлега и воды напиться.
Рабы его были пьяны; то ночь тяжёлая была,
Половина скота ощенилась, не было и капли отдыха да сна.
Проснулся барин — а дом его пустой,
И ни картин, ни ваз расписанных, ни чаши на алтаре
Не оставил неучтивый гость
И сам сгинул в несчастном том утре.

Демосфен в отчаяньи. Какова потеря!
Родовой сервиз, любимая коза, картина Протогена, —
Все потеряно. Что боле, так честь его
Была потеряна в ту ночь, и восстановлена годами после
И почерневшими от труда руками его.

Был у него противник на арене
Никисфор. Моложе, учителем умнее,
Но в стратегии тот был, однако, никакущ,
Из-за чего проиграл Демосфену любви публики весь куш.
Но вот, выдался тому гениальный, казалось, план —
Ведь путник-то был вражеским посланником! И вот, Демосфен коварный, — что за срам! —
В своём доме укрывал врага,
И к тому же, дал ему взятку! Что в Элладе творятся за дела!

Долгие месяцы тянулась тяжба та.
Она стоила моему давнему возлюбленному
Золотых волос и чистого, невинного высокого лба,
Теперь испещренного морщинами.
Я душу вам его не расскажу; но на мгновенье остался без Бога любви он
И то мгновенье
Порушило часть его жизни
И навечно отринуло от очей сон.”
На секунду повисла тишина. Жрица Азэта
Была довольна, пока толпа мужчин без умственного света
Озаренная алкогольной смелостью и винной слободой
Охаяла ее решенье оправданьем, и потянула разговор в знакомый обвиненья строй.
А дама боговидная под лунным светом замерла,
Покачала укрытой головой
И под покровом ночи скрылась, опустив глаза,
Дабы не видеть людского безумия
И добровольного отвержения ума.
Гелиос возвысился над небом, оседлал над колесницей верх,
И тогда глазницы воинов отправились в спокойный сна обет
Под кровами достойного святого места
Без святотатства принявшее их и предложившее им место.
Провели они три ночи и три дня. Я появлялся там под Авроры появление,
На закате каждого данного им дня.
Пил вино, и ел вино, вином все затыкал,
Амброзии ни разу не вкусил, но мимо рота кусок мой не пропал!
И, что сказать могу, то дельные были часы —
Для меня, скромного поэта-стихотворца,
Переписчика историй и имён потворца
Выслушать о том, как жившие мужчины грезят под покровом Луны-Селены
Было ценнее, чем часть прожитой жизни и потраченные на неё монеты.
Но ещё ценнее было слушать даму ту; мне она звалась Азетой,
Вино весь вечер наливала, руку свою подала к утру.
То женщина была — ума умов,
Но ни один мужчина за столом не слушал боле её слов.
Я слушал всех их, каждого, дословно записал,
И записи те я сохранил — они пойдут на перечитку в мой писательский тёмный подвал.
Но, когда имел я честь их из города сопровождать,
Заметил отличие оное —
Возле знатного Демосфена дома, резиденции
Уже никто и слова поспеть так не сказал.
Люди проходили мимо, будто никогда не смотрели на площади
Баталии жестоких людей и господина за лошади,
И те споры, что в конце концов склонили людские умы
На сторону господина политика, а не новорожденного оратора тьмы.
Но был ли в том толк Демосфену —
Толк в том, чтоб защищать себя перед людьми стеною
А потом пасть под напором тех
Кто пробил её изнутри, не сохранив божественной дружбы обет?
Но был ли в том толк Демосфену —
Толк в том, чтобы обнести свое сердце, как стену,
И закрыться от всех, посадить мысли в тюрьмы
Когда перед народом ты обещал открытое сердце и доблестные умы?