Россказни пьяного барда

«...Да, сынок, бывало и такое. А, чего говоришь? Погромче! А, что рассказать обещался... Еще и
припомнить бы, что я тут наобещал тебе, хохохо! Уж четвертая пинта улетела, а хороший слушатель
истории честь делает, грех не научить... Токмо, славный ты малой. Даже скучать буду, коли выпьем
да разойдемся. Дело неблагородное, такого попутчика и потерять...
А? Да, точно. Разошелся, ты уж на меня не плошай, сынок. Я, конечно, мало где в этом мире бывал, да
что-то уж знаю. Еще чего при прошлом короле натерпелся, ай, хоть молчи! Вы-то, молодежь, позабыли
уж все. Порой услышишь от вас что, и за уши-бы! Ну да ладно, было дело раз один, что брешить-то на
правое. Не сдержался я...
Так вот. Был я мало где, конечно. Сам понимаешь, торговец торговцем, а три злотых на сено лошадье
и пошлины граничные тратить... Моя-то, Белль старая, вишь, захворала уж как полгода. Лежит не
встает, только сено щипает и спит. Но ей уж пора, столько лет прошло... Сильно она с той поездки
постарела. Только вернулись, как замечу, боги милостивые! Да я и сам домой не огурчиком воротился.
Видишь, сих, на виске? Да не на том, дурень. Воот. Это оттуда все, покамест суеверов... сувениров.
Даймон бы ваши слова современные побрал, ай сорванцы! Не поспеваю уж нынче, я все Зевсом Зевсом, а они мне Нептуном.
Княжество то было к югу. Вот знаешь, коли сейчас отсюда выйти, и прямиком откуда ветер снежный
дует — оттуда-вота. При короле прошлом, благослови его царь-батюшка, с повозками-то полегче
было. Собрал в котомку вещи, лошадь запряг, и вот-он ты! Были описи, не описи, да по старой дружбе
и без них можно. Это молодняк швыряли все, они же тогда еще травку воровать норовили, а старики то надежные. Уж не первый год туда-сюда маемся.. Дак до туду ехать верст тридцать, браток, не
меньше. Лошадка-то моя молодая была, уставала меньше, так мы и управлялись за два присеста.
Алеоп! И вот он, дворец королевский!...
Знаю я, о чем ты думаешь, чертовщик малый, но тама уж и не проехать. С четырьмя лошадьми ломись,
а не пожалеют! Нас, челюдь этакую, не пустят ведь уже. А у них там! Ай, только мостовую и пядь
проехал, и вот он тебе — город так город. Мостовичка камнем выстлана, для лошади — загляденье
просто! Перед глазами такой дворцище, что духу как захватит, я чуть было с Белльки моей и не
свалился. А базар тама!... Если пройдешь туда хоть на часик, сынок, слышишь, ты запомни — сразу
на базар. Орехи по бесценку, да какий-та макадамские есчо! Мы таковых не знаем с тобой, но я один
раз на зубок попробовал — под рукавом оказался... И ой, хоть стой, хоть падай, хоть дальше воруй!
Я, помнится, был тама на базарском съезде. Нынче такие тольк если сельские бывают, да и молоком
коровьим меряются, а тогда-то совсем другой размах! Роскошь барская, и макадамская тоже, и какая
только хош — только денюжку плати. Торговцы там шустрые, чуть за бронзовик не доложишь, и сразу
охрана, охрана! А гварды-то там какие, сынок, какие! Все молодцы, с копьями-ж еще наперевес, и
встали так ровно, как мальчонка соседский, когда его в зад шмель ужалил! Мухахахахах! Вроде и
посмеешься в кулак, а этих лучше не злить. Они, видьте-ли, фрукты заморские, чуть что — так на
повешанье или копье. Я на зубе обещаться готов, что времен некоторых покамест флагов головы
предательские с изгороди глазели! Кхм, ну что уж совсем я тебя запугал.
Гварды там, конечно, врать не буду, безкомпромиссные были — чуть что, и головы с плеч не снести.
Но само место мне птеплым показалось. Вроде на дворе уж все листья опали, без тулупа — хоть в
могилу лезь! — а люд-то там добрый был, хитрый, но добрый. Конечно, и лишний бронзовик возьмут;
хотя кто так не делает порой! — но в стужу и чаю нальют теплого, и потчевать пряниками будут, даже
если черствыми чуток. А как зверье там всякое любили, а! В каждом окне то рыжие уши, то лай. Да ну
даже лаяли там псы по-доброму, чего попусту брешить — не кусались, так, дабы место свое
обозначить.
Так а базар-то! И то купишь, и се, и шубу, и соболя живого откопаешь! Я там на три солнечных дня
ровно был, браток. И был я молодой, молодой, как ты совсем!... Все как возьму перо заморское, да и
какуй-та бумагу, что нынче за пять злотых продают на королевской площади, и давай щеголять! Сяду,
и кажусь, будто пишу что. А писать-то я, сынок, и не умею! Калякал что-то, товар портил, а потом как
порченное и продавал за полцены. Эх дурачина ж был! Мне тогда только деньги, только деньги... Вот
и сижу под старость лет в баре с пивом, а денег-то дать некому. Ты как я уж не плошай, а то...
Ну да ладно. Был там такой обычай базарский. Съедется люд отовсюду, и пока гости честные
серебренники по сусекам скребли, мы давай друг с другом цены на товар мерять. А дело-то, веришь
нет, сплочает. И получаса не прошло, и немец прошлый как зашпарит на чистом нашем! Как уедет,
так думали, что своего за границу, а ни-ни, он так на родину!
И, дело было такое. Что-то мы, бездельники, в кучу сбились, а осталось молодняка две головы — я да
еще один хахаль с восточной границы. А у нас-то молвы-то близкие, и как языком зачешем, всем на
беду! И остановиться не можем. Слово за слово — я ему свой паперус-то с каракулями за слиток и
продал как письмена египетски, а он мне шкурку какуй-та рыжую; так и не понял, чья была. А ты что
думал, я вернулся и на кровные заработанные вторую лошадь угнал? Не-не, я по тем временам и
посадский, а не то что сейчас, челюдью обнищавшей чешут... Дак вот, так два солнечных дня и
прошло.
Я сразу тебе скажу, сынок. Рассказчик из меня, что правды таить, не самый лучший из здешних будет,
да и вообще... Но тут я сказать точняком могу, что парень тот хороший был, доверенный. Бывало такое,
спьяну под конец продаж так и ляпнет что, но и то по правде было, каждое слово! За него и головой
поручиться — жив и с остатком останешься. Что уж там про дело базарское говорить; коли возьмусь
считать, сколько денег привез, так точняком совру!
И был то день останный. Мы уж друг с другом лобызаться было, как братья родные, да и давай
денюжку считать — обсчитаешься! Приехал людом, уехал, было, судом. Был то полудень; солнце
печет, свет глаза слепит, а тени как и небывало. Думал я, думал, а так и не додемал, что знак то был
окоянный. Надо же, таким быть глупцом... И отпустил я друга своего в лавку другую, мол, сходи-ка
нам за настойкой, хлебанем. По тем временам самой престижной был застой на финиках заморских;
да мы, молоды, деньги выложим, за прилавок засесть — к чему молодому люду посадскому сухой
закон нынче!Все глупцы, а мы — заморские хлопцы!
Уж двадцать девятый год пошел, а я все вижу — как вчера было. Отвернулся, достал абрикоса
сушеного из сумки его. Вещь противущая, а знаешь, с дорогим винцом что-то да есть. Откусил край,
пока тот не видит, а как повернусь — а его уже скрутили.
Перепугался я, перепугался — слабо сказать!... Бросил уже эти оранжевые выродки на стол, и как
брошусь — брата побирают, брата родного! И вот, по молодой петушачьей глупости, на одного
набросился, а тот мне по голове. Дальше ничего, сынок, не помню. Повозка моя заказная была,
оплаченная, и ночем без меня отбыла; отморочился в доме какой-то сердобольной дамы, что все
норовила от горячного пота вытирать лоб. Слишком долго пролежал на мостовой, вот и горячкою
слег.
А дальше — как брожу в тумане, посеял грезы молодец молодой!... Горячка дня четыре, кажись, не
сходила. Ну, уж кого винить коли, так ту безграмотную бабу базарскую, что мне так сказала — сам я
ужто ничего не понял. Была память, была, и все — нету. Будто вечно таким дурачьем был, как сейчас.
Я уж думал, говоря по-честному, что дружка своего потерял. В замок меня не пустят, если пустят —
то верно, как сообщника запрут и изобьют. А ведь эти же люди на моих глазах царским хлебом кормили собак!... Но поминать в долгую не пришлось. Поднял я глаза к богам, Небу, а встретил своего
друга глазницы — пустые. И голова — без тела. Волосы все так-+ же отливали медью, бугрились на
ветру, а тело было распотрошено под стенами крепости, где его кости доедали местные вороны.
Прощай меня за откровенность такую, а внутри у товарища нынче ни сердца, ни золота. Ироды
королевские забрали все, что могли, и сбросили мне со стены остатки того, кто вчера со мною о ценах
на поддельную парчу из крашеной бронзы толковал. Что-то спрашивал я у других торговцев, а те лишь
глаза отводят. И говорят тихо: заслужил. Хотя веры в глазах нет.
Делать было нечего. Добрел я той зарей к нашим лавкам, думал, хоть вещи заберу наши, помяну его
настойкой. Да и что лгать, коли я его абрикосы потерял, он бы меня духом своим пришел и разорвал.
Не знаю, чего этот лодочник выжидает, но за абрикосами так и не вернулся; на месте и торговцы
другие, и из вещей только потоптанный платок.
Скитался я по городу, скитался, пока меня та дама в платье не нашла. Через две ночи собрал я свой
платок, золотник, данный той бабой из последних сбережений, и уехал. Та меня все целует,
возвращаться просит. А я знаешь что уже в карете вспомнил? Слишком уж дорогая для падчерицы у
нее была обстава, и вся новая. А та настойка, которой она меня в сознание приводила, была в именном
кувшине моего гиблого товарища.»