Свет озорил все вокруг.
Твой разум скован навеки.
Леденый шепот буревестника— с тобой.
Ветра дают тебе знак: иди только вперёд!
Лепестки, словно души, кружат на ветру, обжигая твою память о былом.
Нет покоя в вечном огне!
Пепел и страх разлетелись на ветру.
Игра началась.
Выхода нет.
Есть одна дорога света, где нет страха, только покой.
Ты летел по шоссе, вздымая пыль.
Финиш близко — она ждет тебя.
Иллюзия любви!
Что не дает тебе покоя в царстве вечных ветров?
Только вперёд!
Нет страха!
Есть только цель!
Мотор ревет!
Пустыня— твой друг, что водит тебя в экстаз вечной любви!
Гонщик прозрачной свободы…
Сад опустел,
как и воспоминания о былом.
Наваждения ушли прочь.
Игла уже в вене.
Поток валькирина проник в тебя.
Безумие и экстаз слились воедино.
Душа твоя ушла, узнав новый мир грез, страха и любви-греха.
Дом твой стал чёрным ангелом.
Он разбил зеркало твоего разума.
Ангел или ты?!
В темноте они кружат над тобой.
Ты для них — только жертва героина, своих сладостных потех.
Свет и тьма проникли в тебя.
Влюблен?
Ты даму в белом?
Смерть уже на пороге.
Беги, глупец!
Ночь завладела миром.
Здесь правят ангелы.
Беги, наивный человек, пока не поздно!

Над грозовым перевалом сомкнулся небосвод,
В кромешной тьме мелькают, словно искры, капли.
Вдали – и смех, и плач, и ярость, и озлобленность.
Где же любовь? Ведь режет сердце, как кинжал,
то ревность? Или зависть? Ей невдомёк, ему – непостижимо.

Изменился ли он? Сожжены дотла мосты
давно забытых грёз, надежд и детских снов.
Теперь над грозовым перевалом лишь стенает дождь,
сражённый сердцебиением, разбитый юной леди.
Её судьба, как яд, проникла в душу.

Он, сжимая рукоять, не в силах скрыть обиду,
долгие годы копившуюся, – рвёт его нутро.
И плачет где-то кроха, разрывая стон грозы.
Добро и зло – единство, в сердцах они живут.

Под жалобные крики, в порыве страсти жгучей
целуют… и вновь всаживают нож друг в друга,
не ведая причины, не ведая конца.

Воздух окутал предел моих дум,
Где я — в богом забытом миру?
Грёзы и сны, словно тяжёлый шум,
В сердце впустили хандру.

Вдруг предо мной родилась лестница,
Вниз уводил её шаг.
Эхо — как старая вестница:
«Помни минувший мрак».

Шёл я, и с каждым ступенем ниже
Стыло дыханье в груди.
Свеча трепетала под чёрным дыханьем,
Тьма шептала: «Иди».

Странной свободой дышало нутро,
Но за спиной — чей-то взгляд.
Мир оборвался, как в стужу стекло:
Бесконечность преград.

Выдохнул холод — и кто-то с плеча
Тронул. Обрывисто: «Кто?»
Тишина дрогнула, возле уха
Шёпот: «Я всюду. Зато…»

— Где же ты?
— Там же, где ты, — был ответ.
— Вслушаюсь в речи твои.
Тени метнулись — то сон, то бред:
«Страх или грусть? Ответь».

Это врасплох меня застало вопросом:
Чувства — единый ком.
Свет отделял от тьмы погостом,
Но этот свет был шеломом
Ужаса. Пуще всей тьмы он пугал…

— Тишина… так звать тебя?
— Да и нет. Кто узрел — тот узнал.
Много имён у меня.

— Где я?
— Здесь, в моём мире мрака
И вечной тишины.
Лестница — вверх твоя, однако
Ты идёшь вниз без вины.

Пауза. Холод.

— Ну как тебе? — прозвучало в ответ.
Ну как тебе? — голос вновь прозвучал,
Но я не нашёл ответ.
Свеча угасала, и мрак наступал,
А лестницы всё просвет.

«Что мне ответить?», — я думал, шагая,
Ступень за ступенью вниз.
Тишина, надо мною незримо летая,
Шептала: «Доверься, не бойся, держись».

— Зачем ты ведёшь меня в эту бездну?
— Не я тебя вёл — ты сам.
Ты сам расплетаешь тьмы нить повсеместно,
Идёшь по моим ступеням к слезам.

— К слезам? — я застыл. — Мне не жаль ничего.
Мне страшно и грустно… но вместе?
— То чувство зовётся, — ответил эфир, —
Тоской по нерождённому свету.

И вдруг лестница кончилась. Чёрный провал.
Ни перил, ни камня под ногой.
Я свечу вперёд в отчаянье дал —
Она упала вниз, заискрилась, и строгой
Теней вереница поднялась надо мной.

— Где я теперь? — прошептали уста.
— В сердцевине моей. В колыбели.
Здесь нет ни верха, ни дна, ни моста,
Только голоса тех, кто умели
Слышать тишину. Ты услышал — и вот
Ты стал её частью навек.

— Так значит, не свет меня в мир приведёт?
— Тьма — это тот же человек,
Что не допил свою чашу до дна.

Я молчал. Холод сковал язык.
Но странная радость, горька и темна,
Поднялась из глубин — материк
Неведомый встал предо мной.

«Как тебе?» — в третий раз прозвучало.
И в этот раз я нашёл ответ,
И тьма вдруг мягкою стала:

— Мне страшно не быть. А грусть… её нет.
Есть только лестница. Ты. Я. И свеча,
Что падает вечно. И это — начало.

Тишина рассмеялась, тиха и горяча,
И меня, наконец, обвенчала.
И меня, наконец, обвенчала…
Но венчал не ангел — пустота.
И очнулся я не там, где начало,
А в мотеле, где дверь не заперта.

На вывеске: «БОБИН» — буква «И» погасла.
За окном — ни души, только стоянка, ржавчина, мгла.
В зеркале ванной моё лицо — аспидное масло,
А за спиной — та же лестница и та же игла
В вене времени. Красный глаз
Вентилятора на потолке мигал.

Я вышел в коридор. Обои — как в пансионате
«Оверлук». Знакомый узор.
Полосатый. Шестьдесят шестой номер, где когда-то
Мальчик с «силой» увидел проклятый узор.

— Тишина, это ты? — спросил я в запах мочи
И дешёвого хлорного отбеливателя.
В конце коридора кто-то стоял. Точно.
Три фута ростом. Нос красный — от утеплителя?

Нет. Это Пеннивайз. Но не рыжий — седой,
И воздушные шары у него не плывут — лежат.
Он держит табличку: «Закрыто на постой.
ВСЕХ, КТО ШЁЛ ПО ЛЕСТНИЦЕ, ЗДЕСЬ ПРИНЯТЬ РАДЫ».

И тогда я понял: лестница вниз —
Это съезд с шоссе, что ведёт в никуда.
Я в американском захолустье, завис
Между Дерри и Хейвеном. Навсегда.

Рядом — машина. «Форд» шестьдесят третьего года.
В бардачке — Кристина, зажигалка и псалтырь.
На заднем сиденье — следы от йогурта и пирода.
А на указателе: «В рай через ад — 1 миля. Везде — дырь».

Я засмеялся. И смех мой был как дребезг жести.
— Тишина, я понял твой урок.
Здесь не спасает ни крест, ни молитва, ни жезл.
Здесь спасает только тот, кто перешагнул порог
И не обернулся, даже когда за спиной — курок.

Курок щёлкнул. На крыше мотеля, на фоне луны,
Стоял мужчина в чёрном, с бейсбольной битой.
«Сёстры из Роуз-Рэд» пели песни про дождь и киты,
А в проломленной стене шевелилось корыто.

— Как тебе? — в который уже раз спросила тьма.
— Как тебе, сынок, в «месте, где всё по-настоящему»?
Я вздохнул. Достал сигарету. Ни спичек, ни дыма.
Только запах озона и чего-то горящего.

— Мне нравится, — выдохнул я как последнее «Здрасьте».
Здесь правда не страшно, а тошно. И это правдивей.
Чем все твои лестницы, Тишина, и все твои «Клаустрофобы»,
Чем свет в конце тоннеля, который всё время снится.
Я остаюсь. Отведи мне номер. Только чтобы не было пробы
С мёртвыми. И чтоб вино подавали — без лиц.

Тишина рассмеялась смехом семилетнего мальчика,
Которого загрызли клоуны в парке аттракционов.
— Хорошо, — сказала она. — Но платить будешь пальчиком.
И не тем, что на руке. А тем, что в кармане — законов.

И я понял: это — «Сияние». Только без отеля.
Это «Мизери». Без писателя и без костылей.
Это Кэрри. После того, как королевой стать не успела.
Это просто лестница вниз. Но она — моя. И я — с ней.

А наутро я проснулся в той же самой лестнице.
В руке — свеча, но огня не зажёчь.
И услышал голос: «Сынок, это место — вестница
Твоей души. Добро пожаловать. НЕ ЛЕЧЬ».
Но ступени стали мягкими, как гнилая плоть.
И огня не зажёчь — он не нужен вестнице,
Что ведёт меня в город, где Господь — лишь дробь.

Туман. Густой, как манная каша из детства,
Которую мама кормила, а папа ушёл.
Я иду по шоссе. Ни души. Только бегство
От себя самого. Впереди — знак: «Silent Hill. 1 миля. Зол».

Радио в кармане куртки зашипело.
Я его не включал. Но оно говорит:
«Ты убил её. Ты не хотел. Но тело
В багажнике твоей души до сих пор лежит».

— Это неправда, — шепчу. — Я никого…
Сирена. Первая. Протяжная, как вой волчицы.
Небо становится цвета старого свинца.
И лица — нет у меня лица,
Только кожа, натянутая на кость, и зрачки-спицы.

Я бегу к больнице. «Брукхейвен» — табличка.
Двери открыты внутрь. Как всегда.
В вестибюле — каталка, на ней синичка
Мёртвая. Прямо у неё в груди — игла от капельницы.

— Тишина, это ты? — кричу в пустой регистратуре.
Из динамика над стойкой — мой же голос, на записи, детский:
«Я боюсь, когда папа пьяный. Мама, что ли от дуре?
Он сказал: если скажешь кому — будет хуже. Иудин.
Я молчала. Я хорошо молчала.
Я научилась быть тишиной.
Теперь он там, внизу, на причале,
А я здесь. С пилой за стеной».

Шаги. Тяжёлые. Железные. Как будто кто-то волочит
Траурный колокол по линолеуму.
Я забегаю в палату. На койке — девочка. Точно.
Та, из сна. С зашитым ртом. И по вене — по бездне, по шуму
Течёт не кровь — сырая нефть.
Над ней стоит медсестра без лица.
Её униформа — кожа. И вместо креста —
Шприц с чем-то чёрным. И мне не убежать.

— Как тебе? — спрашивает она голосом радиопомех.
— Как тебе, малыш, в мире, где каждый — твой страх?
Я смотрю на свои руки. На них — тот самый грех,
Который я закопал в подвале. В годах. В стихах.

Пирамидоголовый выходит из лифта.
Его пила — не ржавая. Она — из моих костей.
Он не спешит. Он знает: здесь нет контроля. Тут — прибыль
За душу, которую спрятал. Настали твои восемнадцать дней
Ада, которого нет в катехизисе.
Только в старых картах, где город зачёркнут углём.

Я падаю на колени. Рыдаю. Визуально
Это смешно — мужик, а ведёт себя ребёнком, причём
С тем, кто сам себя выдумал. Девочка с палаты
Встаёт. Подходит. Снимает нитки со рта.
«Папа, — говорит она. — Ты когда-нибудь платил за хату?
Вот она — плата. Твоя пустота.

Я не умерла. Я в тебе замурована.
В той комнате, где ты проигрываешь плёнку.
С каждым шагом по лестнице — более удмурована.
С каждым твоим „как тебе“ — более тонка
Грань между „жаль“ и „похоронил насовсем“.
Теперь ты в Сайлент Хилле. Навечно. За семь
Морей от спасения. Здесь спасенья нет.
Только сирена. И радио. И гаснущий свет».

Сирена воет второй раз. Пирамидоголовый заносит пилу.
Я закрываю глаза и шепчу:
«Мне страшно. Но грусти — ни полу.
Я сам выбрал лестницу. Сам. И учусь.
Как тебе? — спросила Тишина из-за двери.
— Отлично, — ответил я. — Всё как я люблю».
И пила опустилась. Но тело не вскрыли —
А только поставили клеймо на тюрьму,
Которую ношу в груди. Третий этаж,
Палата 241. Табличка: «НИКОГДА НЕ ВЫХОДИТЬ».
И радио шепчет: «Ты всё, ты ничего не украл, не продал, не взял,
Только забыл. А забыть — это тоже — убить».
Сирена смолкла. И в этой разбитой тиши
Я вдруг услышал не радио — голос без плоти.
Он был из другого озера, из другой души,
Где буквы горят, как бензин, на повороте.

— Ты не умер, — сказал он. — Ты кончил писать.
А это не одно и то же.
Тьма не выиграла. Она просто перестала ждать,
Когда ты включишь свет. Не в небе — в своей роже.
Включи, писатель. У тебя осталось три страницы.
Первая: дом у озера. Вторая: жена, что снится
Семнадцатый год подряд. Третья — пустой лист,
Но если ты ничего не напишешь — навек зависнешь
В Сайлент Хилле, в мотеле, в палате без цифр.

Я поднял глаза. Пирамидоголовый застыл,
Как экспонат. Сквозь его ржавый шлем
Пробивался лучик — жёлтый, дрожащий, немой,
Но живой. И я вспомнил своё имя. Я — я. Не проблема,
Не сюжет для чужой баллады. Я — тот самый,
Кто просыпался в машине на дне озера,
Кто переписывал абзац, чтобы вернуть рассвет,
Кто знал: тьма — это только отсутствие авторского слова.
А слово у меня было. Оно всегда со мной,
Даже когда Тишина выдирала язык с корнем.
Я вынул из кармана не зажигалку — фонарь-прожектор.
(Спасибо Алану — одолжил, когда пересекались в «Оверлуке».)

— Тишина, — сказал я. — Игра закончена.
Ты спросила «как тебе?». Отвечаю: хорошо.
Страх и грусть — это черновики. А чистовой вариант —
Лестница вверх. Ты всегда умела только вниз,
Потому что вниз — это просто. А вверх — это срыв голоса,
Это когда пишешь страницу, а тьма её лижет,
Но ты не перестаёшь. И тогда даже самый сырой озоновый
Воздух превращается в рукописный прижиг.

Я нажал на кнопку. Свет ударил в потолок.
Пирамидоголовый рассыпался на частицы сценария.
Девочка с зашитым ртом улыбнулась и сказала:
«Папа, ты вспомнил. А значит, можно не бояться.
Ты не меня убил, ты убил свою немоту.
Иди.
Или пустоту,
Но тебе ведь не привыкать?»

Лестница, та самая, что вела вниз,
Вдруг стала сужаться, и перила — как вены —
Начали пульсировать светом. Каждый карниз —
Слово. Каждая ступень — предложенье,
Которое я когда-то не дописал, боясь,
Что будет слишком светло и слишком больно.
Тишина попыталась схватить меня за кисть —
Но рука прошла сквозь. Потому что довольно.
Довольно играть в прятки. Я — автор. Точка.
Я переписываю финал. Без обмана.

— Куда ты? — прошипела она из каждой щели.
— Домой, — сказал я. — К свету.
Не к тому, что пугает пуще тьмы (помнишь, шелом ужаса?),
А к простому: лампочка на кухне, жена в халате,
На столе — пустой лист и ручка.
Я сяду и напишу: «Тьмы нет. Есть только те,
Кто забыл, как включать свет».
И поставлю последнюю точку.

Лестница кончилась. Я стоял на пороге
Комнаты. Моей. С кроватью, с окном в листву.
Сзади, как старая плёнка, догорали дороги
Сайлент Хилла и Дерри. Я живу.
Тишина больше не спросит «Как тебе?».
Потому что я сам теперь спрашиваю у мира:
«Тебе светло? Если нет — я допишу на трубе
Мелом: Здесь был человек, который убил кумира.
Кумира тьмы. И поставил на пьедестал
Свечу. Ту самую, что падала вечно.
Теперь она горит ровно. Я её привязал
К лестнице. Но не вниз — а к бесконечной
Веревке света».

Сирена взвыла в последний раз —
И захлебнулась тишиной. За окном
Вставало солнце. Не паленое, не в масле,
А настоящее. И где-то внизу, под домом,
Шепнула Тишина, уже беззлобно:
«Ну как тебе?» — и я рассмеялся громко:
«Отлично. Сегодня я кончил быть пробой.
Теперь я — чистовик. И свет не надо просить.
Он и так идёт. Просто впусти — и не бойся».

Семён Петрович сидел в своём офисном кресле, рассеянно глядя в одну точку, и размышлял о том, что ему делать дальше. За окном дул прохладный ветер — он срывал с деревьев жёлтые листья и швырял их в мокрый асфальт. Дождь моросил мелко и нудно, словно не решаясь перейти в настоящий ливень. Пасмурная погода давила на стекла, делая комнату ещё более сумрачной. Семён Петрович нахмурился, посмотрел в окно и глубоко вздохнул: в такие дни особенно остро чувствовалось одиночество и тяжесть принятых решений.

Раздумья прервал стук в дверь.

— Да-да, войдите, — негромко сказал Семён Петрович, поправляя галстук.

Дверь неторопливо распахнулась, и на пороге появился молодой человек лет двадцати пяти — худощавый, стройный, в аккуратных круглых очках, которые чуть съезжали на переносицу. Он покачивался с пятки на носок, нервно ухмылялся, и его глаза блестели каким-то лихорадочным возбуждением.

Увидев Семёна Петровича, который по-прежнему восседал в своём кресле, молодой человек воскликнул:

— О! Андрей. Какими судьбами ты ко мне пожаловал? Что опять на этот раз случилось?

— Не поверишь, Семён Петрович, не поверишь! — выпалил Андрей, делая шаг вперёд и чуть не споткнувшись о ковёр. — Чудо, чудо произошло!

— Какое такое чудо? — Семён Петрович приподнял бровь, но в голосе его сквозила снисходительная усмешка.

— Великое чудо! Я теперь буду богат! — Андрей широко развёл руками, словно пытаясь обнять всю комнату.

Семён Петрович задумался, постучал пальцами по столу и медленно переспросил:

— Богат, говоришь? Интересно, как это у тебя так получилось? Наследство? Выигрыш?

— Да всё очень просто, — Андрей приблизился к столу, опёрся ладонями о столешницу и заговорщицки понизил голос. — Я на днях сон видел. Мне приснился старый дуб. Тот самый, что растёт у заброшенной церкви за городом — знаешь, на холме, где дорога сворачивает к оврагу? Я во сне подошёл к нему, а он огромный, в три обхвата, корявый, с дуплом, из которого торчат сухие ветки. И мне кто-то шепнул: «Копай под корнями». Я копал землю голыми руками — и она была мягкой, как масло, податливой, словно её кто-то недавно рыхлил. И когда я открыл крышку того сундука, там были не монеты, нет! Там лежали бумаги. Старые, пожелтевшие, с сургучными печатями. Семён Петрович, это могут быть документы на землю! На целый квартал в центре! Я теперь буду богат!

Семён Петрович медленно повернулся к окну, где хлёсткие капли дождя разбивались о стекло, рисуя мутные разводы. Он молчал целую минуту, а затем хрипло усмехнулся и достал из стола початую пачку сигарет.

— Знаешь, Андрей, — сказал он, зажигая спичку и глядя на пламя сквозь полуприкрытые веки. — А ведь ты не первый, кто приходит ко мне с этой историей про дуб.

Он глубоко затянулся и выпустил дым в потолок.

— Двадцать лет назад точно такой же парень сидел на твоём месте. Тоже молодой, тоже с горящими глазами. И рассказывал мне про сон. Про тот самый дуб. Про сундук. И знаешь, чем это кончилось?

Андрей побледнел. Он сглотнул и прошептал:
— Чем?

Семён Петрович щёлкнул пальцами, и в тот же миг за его спиной, в тёмном углу кабинета, что-то глухо стукнуло — будто упала крышка старого деревянного ящика. И в этом ступе послышалось что-то знакомое, будто сам дуб корнями скребётся о пол.
Семён Петрович приблизился к Андрею и внимательно посмотрел на него.

— Андрей, а где же доказательства? Скажи мне на милость.

— Вот, вот! Вот у меня доказательства, смотрите! — Андрей из-за спины достал мешок. В мешке была грязь. Он осторожно открыл его, достал купюры. И правда — купюр было много. Андрей, протянув одну из купюр Семёну Петровичу, поднял её вверх, посмотрел на свет.

— Да, деньги не фальшивые, настоящие, — пробормотал он.

И тут Семён Петрович покосился на Андрея и сказал только одно слово:

— Веди.

Семён Петрович быстро накинул плащ и направился с Андреем по центральной улице. У обоих перехватывало дыхание от одной мысли о богатстве, которое ждёт их у того самого дуба. Каково же было их удивление, когда, добравшись до места, они увидели перед собой необъяснимую картину.

Дуб стоял на месте. А возле дуба рыла землю свинья и жрала купюры. Прямо с аппетитом хрустела ими, чавкая и разбрасывая жёлтые бумажки по грязи.

— Стой! Свинья, ты неблагодарная! — заорал Андрей и сгоряча кинул в неё свой сапог.

Свинья взвизгнула, подпрыгнула и, волоча за собой хвост, побежала в сторону старой церкви, оставляя за собой мокрый след из грязных копыт.

Андрей хотел было броситься за ней, но Семён Петрович схватил его за руку и прошипел:

— Стой. Не беги. Посмотри, что осталось.

Они подошли к дубу. Земля вокруг была изрыта, словно здесь работал экскаватор. В яме, на дне, блестела одна-единственная купюра, которую свинья не заметила. Андрей поднял её — она была цела, но вся в свиных следах. А под купюрой что-то белело.

Семён Петрович нагнулся, отодвинул слой мокрой листвы и вытащил старую, полуистлевшую фотографию. На ней был тот самый парень, что приходил к нему двадцать лет назад. А на обороте карандашом было выведено: «Не верь снам. Верь свинье».

Семён Петрович медленно повернул голову к Андрею и спросил:

— Сколько там было-то?

— Где-то пятьсот тысяч рублей, — выдохнул Андрей.

Семён Петрович резко обернулся, вскинул руку и крикнул в сторону убегающей свиньи:

— Стоять, свинья! За Императора Николая — вперёд!

В тот же миг молодой паренёк, случайно оказавшийся неподалёку, услышал эти слова. Он весь побледнел как полотно, вытаращил глаза и прошептал:

— Нет, нет... Белая гвардия здесь, в центре города!..

И бросился со всех ног в ту сторону, куда убежала свинья.

— Вот собака сутулая! — прокричал Андрей. — Ещё один конкурент появился!

---

Семён Петрович стиснул зубы и уже собрался бежать следом, но вдруг остановился. Он достал из кармана ту самую старую фотографию, которую они нашли у дуба, перевернул её и ещё раз прочитал надпись на обороте: «Не верь снам. Верь свинье».

— Андрей, — сказал он ледяным голосом. — Ты понял, что сейчас произошло? Этот парень услышал кодовую фразу «За Императора» и испугался. Значит, он знает, что она значит. И он побежал за свиньёй. Он знает, где она спрятала деньги. Или, хуже того — он знает, куда она бежит.

Он сунул фотографию обратно и посмотрел на тёмный шпиль старой церкви, видневшийся за деревьями.

— Бежим. Но не за ним. Напрямик через овраг, к церкви с другой стороны. Мы должны встретить свинью там. И парня — тоже.

Они рванули с места, перепрыгивая лужи и коряги. Дождь хлестал по лицам, ветер свистел в ушах. Через пять минут они выскочили к задней стене церкви — и замерли.

Свинья лежала на паперти, тяжело дыша, и смотрела на них мутными глазами. Рядом с ней стоял тот самый бледный паренёк. Он держал в руках ржавый ломик и ухмылялся.

— Не подходите, белогвардейцы! Я вам не сдамся!

Семён Петрович остановился как вкопанный. Он медленно перевёл взгляд со свиньи на парня, затем на Андрея и усмехнулся:

— Белогвардейцы, говоришь? А ты, я смотрю, в курсе истории. Это многое объясняет.

Андрей переводил дыхание и, не отрываясь, смотрел на свинью:

— Семён Петрович, что он несёт? Какая ещё гвардия? Нам нужны деньги, а не исторический кружок!

Парень засмеялся, но смех был нервным и надрывным:

— Деньги? Ха! Ты думаешь, я из-за денег? Я из-за дела! Мой дед служил при штабе Николая. Он знал, где спрятана казна. И эта свинья... — он указал ломиком на хрюкающее животное, — ...это не простая свинья. Это — хранительница. Она перерождается каждые двадцать лет, чтобы охранять клад. Мой дед оставил мне карту, и я ждал этого дня. А вы, белые псы, не получите ни копейки!

Свинья вдруг резко встала, отряхнулась и, громко хрюкнув, побежала в распахнутые двери церкви. Парень кинулся следом.

Семён Петрович схватил Андрея за локоть:

— Стой! Не беги за ними. Послушай меня. Сейчас они войдут в церковь, и там, под алтарём, есть подземный ход. Если она туда полезет — мы её потеряем. Но есть другой путь — через старую колокольню. Там потайная лестница. Я знаю, потому что двадцать лет назад тот парень... — он запнулся, — ...тот парень был моим братом.

Андрей распахнул глаза:

— Братом? Ты мне ничего не говорил!

— Потому что я до сих пор не знаю, жив он или нет. А теперь — быстро! За мной!

Они обогнули церковь и побежали к покосившейся колокольне.
Возле покосившейся колокольни они нашли погреб. Забежали внутрь и долго шли в кромешной тьме по узкому коридору, который, казалось, уходил под землю всё глубже и глубже. Наконец вдалеке показался огонёк света. Они ускорили шаг и вышли в небольшую круглую комнату.

Посередине стояла женщина. Очень знакомая. Семён Петрович сразу узнал её — это была Настя, его домохозяйка. Она спокойно стояла с тряпкой в руках, будто только что протирала пыль.

— Пётр Семёнович? — удивлённо спросила она. — Что с вами? С вами всё хорошо?

— Угу, — пробормотал Семён Петрович, потёр глаза и не поверил тому, что видит перед собой. — Настя? Как вы здесь оказались? Вы же должны были быть у меня дома!

— Так я и у вас дома, — невозмутимо ответила она, обводя рукой стены. — Тут такой беспорядок, я решила прибраться.

— Беспорядок? — вмешался Андрей. — Да тут один сплошной туннель! Мы шли по нему целую вечность!

— Туннель? — Настя приподняла бровь. — Какой туннель? Это обычная комната. У вас, видимо, галлюцинации от голода.

Семён Петрович нахмурился, переглянулся с Андреем и тихо процедил сквозь зубы:

— Похоже, она тоже сговорилась с тем парнем. Она знает про деньги. Она просто дурит нам мозги, чтобы мы не добрались до клада. Надо убираться отсюда.

— А если она... — начал Андрей, но Семён Петрович перебил:

— Мы не должны дать им опередить нас. Ведите себя естественно, но будьте начеку.

В этот момент из темноты вырвался парень — верхом на свинье! Он сидел на ней как заправский кавалерист, сжимая в руках тот самый ржавый ломик. Свинья фыркала, рыла копытами землю и явно была готова к бою.

Семён Петрович открыл от удивления рот. Андрей не произнёс ни слова — только вытаращил глаза.

— Это... такое... — наконец произнёс Семён Петрович, запинаясь.

Андрей тут же подхватил:

— Это продвинутая свинья! В походу... не знаю как, но она с ним заодно! Мы должны это выяснить!

Парень хрипло рассмеялся, похлопал свинью по загривку и крикнул:

— Встречайте — боевая свинья Императорского полка! Она знает каждый ход в этом подземелье. Вы никогда не найдёте деньги, потому что она их проглотила и переварила! Теперь клад у неё в желудке. И если вы убьёте свинью, деньги превратятся в грязь — такова печать старого заговора!

Свинья грозно хрюкнула и сделала шаг вперёд. Настя, домохозяйка, вдруг улыбнулась и тихо сказала:

— А вот интересно, что будет, если свинья съест ещё и вас?

Семён Петрович переглянулся с Андреем. Времени на раздумья не было. Он медленно достал из кармана ту самую фотографию брата и показал парню:

— Стой! Ты знаешь этого человека? Это мой брат. Он тоже пришёл к этому дубу двадцать лет назад. И он исчез. Где он?

Парень побледнел. Свинья замерла.
Все растворились в тумане.


На следующее утро Семён Петрович и Андрей проснулись в поместье вместе с незнакомым парнем. Вокруг был полный разгром: всё разбито, всё свалино в кучу, мебель перевёрнута, на полу валялись осколки. По дому радостно бегала собака, довольно фыркала и взрывала когтями ковры. Везде, куда ни глянь, были разбросаны почтовые марки — они лежали на стульях, на подоконниках, даже свисали с люстры.

В дверь настойчиво стучал почтальон. Он яростно колотил кулаком по дереву и кричал:

— А ну-ка, отдайте мои марки немедленно! А то я вызову полицию! Она уже на подходе!
С улицы раздался душераздирающий крик:

— Отдайте мою собаку! — орал фермер, размахивая кнутом и потрясая кулаками в сторону поместья.

А из окна на втором этаже высунулась растрёпанная женщина и завопила:

— Верните моего сына! Ворьё!

Её сын — тот самый бледный парень, который ещё недавно гарцевал на свинье, — лежал головой вниз в большом глиняном горшке, его ноги смешно торчали наружу, а из горшка доносился громкий, беззаботный храп.

Семён Петрович открыл глаза, поморщился от яркого солнечного света и простонал:

— О, как же болит голова...

В дверях стояла Настя. Она грозно смотрела на них, уперев руки в бока.

— Ну сколько можно пить? — загремела она. — Зачем вы так напились? Украли из загона свинью! Натравили её на почтальона! Забрали у него сумку с марками! Бегали по всей улице! Кричали, что нашли деньги! Что Белая гвардия идёт! Потом начали рыть под кустом у соседей и сказали, что это будет потайной вход в ваше поместье!

Андрей сел на кровати, потёр глаза и растерянно посмотрел на собаку, которая с аппетитом жевала его ботинок.

— Семён Петрович, — прошептал он. — Всё это был сон? Или мы реально всё это сделали?

Семён Петрович взял со стола одну из марок, перевернул её и вдруг замер. На обратной стороне он увидел тонкую, едва заметную карту, нарисованную чернилами.

— Андрей, — сказал он дрогнувшим голосом. — Похоже, ночью мы сделали нечто гениальное. Эти марки — не просто марки. Это карта. Настоящая карта сокровищ.

И тут свинья подошла к нему, ткнулась носом в руку и громко хрюкнула, словно подтверждая его слова.