Ревут сирены над Шанхаем,
Тьма навалилась на рассвет.
Горит восток, но, затухая,
Уносит жизни, силы, свет.

Враг кровав и хитёр, как лис,
Летят огнемёты змеями.
Мрак, сталь и смерть — их низкий смысл,
А город залит адским пламенем.

Японцы вторглись в край чужой,
Но дух народный не сломили.
Пепел и трупы спят золой —
Бойцы встают из этой пыли.

Храбрые духом сжимают гранаты,
Старый Китай поднимается снова.
Тьма всё яростней, сжаты тисками,
Но пролетарии кличут сурово:

«Власть не отдаст нас, не сломит железо!»
Кровь течёт рекой, снайперы бьют подло.
К следующей стене, сквозь дым над отвесом,
Солдаты ползут, не боясь, что убьют.

Боль и страх застыли в глазах китайцев,
Но последний бой взял верх над ними.
Мы победим — во что бы то ни стало!
Мы победим! Ни шагу назад. Не сгинем.

За родных, за детей, за жён, за мам, за Китай —
Не дадим окупантам сломить нашу страну!
За Китай — вперёд! И только вперёд!
За Китай — и ни шагу назад.
Мы победим. Я знаю. Я верю. Я жду.
...Вот их дух не сломить.
Они идут вперёд, не зная боли и отчаяния.
В их глазах только месть:
Изгнать врага, стереть их с лица земли.

Кличут: «Японцы двинулись вперёд!»
Две армии — друг на друга.
Взрывы и кровь залили улицы Китая.

Но китайские солдаты не падают.
Они встают из воронок, цепляются за каждый двор, за каждый камень.
Пули срезают ряды, но следующий шагает вперёд, перешагивая через павших.

«За Шанхай! За Китай!» — хрипят глотки, полные пепла.
Огнемёты плюются огнём, но их встречают гранатами в грудь.
Танки давят тела, но под гусеницы летят связки тротила.

Японец хитер и жесток, но он не знает одного:
Когда китаец теряет всё — у него уже нечего отнимать.
И тогда он становится смертью.

Улица за улицей.
Стена за стеной.
Кровь смешивается с дождём.
Но ни один солдат не развернулся назад.

Потому что позади — жёны, дети, матери.
Позади — Китай.
И он не умрёт сегодня.
Мужи горят в огне. Их пепел свят.
Их подвиг будет помнить жёны и весь Китай.

Девушки встали из пепла следом.
Косы под каски, юбки в бинты.
Снайперы в мансардах. В подвалах — медсёстры с последним советом:
«Не сдадим ни метра святой земли».

Им не кричат «Вперёд!» — они сами знают.
Им не твердят «Ни шагу!» — они и так.
Пули свистят. Они не вздрагивают, не рыдают —
В их глазах Нанкин, в их лёгких — дым атак.

Дети — особое слово. Дети — не воины.
Но война не разбирает: кому пятнадцать, кому семь.
Они ползут через трупы, беззвучны и спокойны,
С гранатой за пазухой, как с последним причастьем.

Мальчик подносит патроны, пробираясь меж воронок.
Девочка замерла с флажком: «Танки слева».
Их не берут в плен — своих не бросают.
Но когда прижимают к стенке — они молчат, как стена.

В их дневниках — не стихи, а позывные.
В их портфелях — не хлеб, а бинты.
Они не доиграли в куклы. Они не доели.
Но они достреляли последние патроны. До победы.

И если спросите: «Как можно ребёнку с винтовкой?» —
Я отвечу: «А как можно смотреть, как горит твой дом?
В том Китае не было детей под защитой.
Были только люди. С одним паролем: “Встань и умри. Или встань и живи. Но не падай лицом”».

Улица за улицей.
Стена за стеной.
Кровь смешивается с дождём.
Но ни один солдат не развернулся назад.
И ни одна девочка не убрала гранату обратно.
И ни один мальчик не сказал: «Я боюсь».

Потому что позади — жёны, дети, матери.
И сами дети теперь — перед лицом врага.
Позади — Китай.
И он не умрёт сегодня.
Никогда.

Свет озорил все вокруг.
Твой разум скован навеки.
Леденый шепот буревестника— с тобой.
Ветра дают тебе знак: иди только вперёд!
Лепестки, словно души, кружат на ветру, обжигая твою память о былом.
Нет покоя в вечном огне!
Пепел и страх разлетелись на ветру.
Игра началась.
Выхода нет.
Есть одна дорога света, где нет страха, только покой.
Ты летел по шоссе, вздымая пыль.
Финиш близко — она ждет тебя.
Иллюзия любви!
Что не дает тебе покоя в царстве вечных ветров?
Только вперёд!
Нет страха!
Есть только цель!
Мотор ревет!
Пустыня— твой друг, что водит тебя в экстаз вечной любви!
Гонщик прозрачной свободы…
Сад опустел,
как и воспоминания о былом.
Наваждения ушли прочь.
Игла уже в вене.
Поток валькирина проник в тебя.
Безумие и экстаз слились воедино.
Душа твоя ушла, узнав новый мир грез, страха и любви-греха.
Дом твой стал чёрным ангелом.
Он разбил зеркало твоего разума.
Ангел или ты?!
В темноте они кружат над тобой.
Ты для них — только жертва героина, своих сладостных потех.
Свет и тьма проникли в тебя.
Влюблен?
Ты даму в белом?
Смерть уже на пороге.
Беги, глупец!
Ночь завладела миром.
Здесь правят ангелы.
Беги, наивный человек, пока не поздно!

Над грозовым перевалом сомкнулся небосвод,
В кромешной тьме мелькают, словно искры, капли.
Вдали – и смех, и плач, и ярость, и озлобленность.
Где же любовь? Ведь режет сердце, как кинжал,
то ревность? Или зависть? Ей невдомёк, ему – непостижимо.

Изменился ли он? Сожжены дотла мосты
давно забытых грёз, надежд и детских снов.
Теперь над грозовым перевалом лишь стенает дождь,
сражённый сердцебиением, разбитый юной леди.
Её судьба, как яд, проникла в душу.

Он, сжимая рукоять, не в силах скрыть обиду,
долгие годы копившуюся, – рвёт его нутро.
И плачет где-то кроха, разрывая стон грозы.
Добро и зло – единство, в сердцах они живут.

Под жалобные крики, в порыве страсти жгучей
целуют… и вновь всаживают нож друг в друга,
не ведая причины, не ведая конца.

Воздух окутал предел моих дум,
Где я — в богом забытом миру?
Грёзы и сны, словно тяжёлый шум,
В сердце впустили хандру.

Вдруг предо мной родилась лестница,
Вниз уводил её шаг.
Эхо — как старая вестница:
«Помни минувший мрак».

Шёл я, и с каждым ступенем ниже
Стыло дыханье в груди.
Свеча трепетала под чёрным дыханьем,
Тьма шептала: «Иди».

Странной свободой дышало нутро,
Но за спиной — чей-то взгляд.
Мир оборвался, как в стужу стекло:
Бесконечность преград.

Выдохнул холод — и кто-то с плеча
Тронул. Обрывисто: «Кто?»
Тишина дрогнула, возле уха
Шёпот: «Я всюду. Зато…»

— Где же ты?
— Там же, где ты, — был ответ.
— Вслушаюсь в речи твои.
Тени метнулись — то сон, то бред:
«Страх или грусть? Ответь».

Это врасплох меня застало вопросом:
Чувства — единый ком.
Свет отделял от тьмы погостом,
Но этот свет был шеломом
Ужаса. Пуще всей тьмы он пугал…

— Тишина… так звать тебя?
— Да и нет. Кто узрел — тот узнал.
Много имён у меня.

— Где я?
— Здесь, в моём мире мрака
И вечной тишины.
Лестница — вверх твоя, однако
Ты идёшь вниз без вины.

Пауза. Холод.

— Ну как тебе? — прозвучало в ответ.
Ну как тебе? — голос вновь прозвучал,
Но я не нашёл ответ.
Свеча угасала, и мрак наступал,
А лестницы всё просвет.

«Что мне ответить?», — я думал, шагая,
Ступень за ступенью вниз.
Тишина, надо мною незримо летая,
Шептала: «Доверься, не бойся, держись».

— Зачем ты ведёшь меня в эту бездну?
— Не я тебя вёл — ты сам.
Ты сам расплетаешь тьмы нить повсеместно,
Идёшь по моим ступеням к слезам.

— К слезам? — я застыл. — Мне не жаль ничего.
Мне страшно и грустно… но вместе?
— То чувство зовётся, — ответил эфир, —
Тоской по нерождённому свету.

И вдруг лестница кончилась. Чёрный провал.
Ни перил, ни камня под ногой.
Я свечу вперёд в отчаянье дал —
Она упала вниз, заискрилась, и строгой
Теней вереница поднялась надо мной.

— Где я теперь? — прошептали уста.
— В сердцевине моей. В колыбели.
Здесь нет ни верха, ни дна, ни моста,
Только голоса тех, кто умели
Слышать тишину. Ты услышал — и вот
Ты стал её частью навек.

— Так значит, не свет меня в мир приведёт?
— Тьма — это тот же человек,
Что не допил свою чашу до дна.

Я молчал. Холод сковал язык.
Но странная радость, горька и темна,
Поднялась из глубин — материк
Неведомый встал предо мной.

«Как тебе?» — в третий раз прозвучало.
И в этот раз я нашёл ответ,
И тьма вдруг мягкою стала:

— Мне страшно не быть. А грусть… её нет.
Есть только лестница. Ты. Я. И свеча,
Что падает вечно. И это — начало.

Тишина рассмеялась, тиха и горяча,
И меня, наконец, обвенчала.
И меня, наконец, обвенчала…
Но венчал не ангел — пустота.
И очнулся я не там, где начало,
А в мотеле, где дверь не заперта.

На вывеске: «БОБИН» — буква «И» погасла.
За окном — ни души, только стоянка, ржавчина, мгла.
В зеркале ванной моё лицо — аспидное масло,
А за спиной — та же лестница и та же игла
В вене времени. Красный глаз
Вентилятора на потолке мигал.

Я вышел в коридор. Обои — как в пансионате
«Оверлук». Знакомый узор.
Полосатый. Шестьдесят шестой номер, где когда-то
Мальчик с «силой» увидел проклятый узор.

— Тишина, это ты? — спросил я в запах мочи
И дешёвого хлорного отбеливателя.
В конце коридора кто-то стоял. Точно.
Три фута ростом. Нос красный — от утеплителя?

Нет. Это Пеннивайз. Но не рыжий — седой,
И воздушные шары у него не плывут — лежат.
Он держит табличку: «Закрыто на постой.
ВСЕХ, КТО ШЁЛ ПО ЛЕСТНИЦЕ, ЗДЕСЬ ПРИНЯТЬ РАДЫ».

И тогда я понял: лестница вниз —
Это съезд с шоссе, что ведёт в никуда.
Я в американском захолустье, завис
Между Дерри и Хейвеном. Навсегда.

Рядом — машина. «Форд» шестьдесят третьего года.
В бардачке — Кристина, зажигалка и псалтырь.
На заднем сиденье — следы от йогурта и пирода.
А на указателе: «В рай через ад — 1 миля. Везде — дырь».

Я засмеялся. И смех мой был как дребезг жести.
— Тишина, я понял твой урок.
Здесь не спасает ни крест, ни молитва, ни жезл.
Здесь спасает только тот, кто перешагнул порог
И не обернулся, даже когда за спиной — курок.

Курок щёлкнул. На крыше мотеля, на фоне луны,
Стоял мужчина в чёрном, с бейсбольной битой.
«Сёстры из Роуз-Рэд» пели песни про дождь и киты,
А в проломленной стене шевелилось корыто.

— Как тебе? — в который уже раз спросила тьма.
— Как тебе, сынок, в «месте, где всё по-настоящему»?
Я вздохнул. Достал сигарету. Ни спичек, ни дыма.
Только запах озона и чего-то горящего.

— Мне нравится, — выдохнул я как последнее «Здрасьте».
Здесь правда не страшно, а тошно. И это правдивей.
Чем все твои лестницы, Тишина, и все твои «Клаустрофобы»,
Чем свет в конце тоннеля, который всё время снится.
Я остаюсь. Отведи мне номер. Только чтобы не было пробы
С мёртвыми. И чтоб вино подавали — без лиц.

Тишина рассмеялась смехом семилетнего мальчика,
Которого загрызли клоуны в парке аттракционов.
— Хорошо, — сказала она. — Но платить будешь пальчиком.
И не тем, что на руке. А тем, что в кармане — законов.

И я понял: это — «Сияние». Только без отеля.
Это «Мизери». Без писателя и без костылей.
Это Кэрри. После того, как королевой стать не успела.
Это просто лестница вниз. Но она — моя. И я — с ней.

А наутро я проснулся в той же самой лестнице.
В руке — свеча, но огня не зажёчь.
И услышал голос: «Сынок, это место — вестница
Твоей души. Добро пожаловать. НЕ ЛЕЧЬ».
Но ступени стали мягкими, как гнилая плоть.
И огня не зажёчь — он не нужен вестнице,
Что ведёт меня в город, где Господь — лишь дробь.

Туман. Густой, как манная каша из детства,
Которую мама кормила, а папа ушёл.
Я иду по шоссе. Ни души. Только бегство
От себя самого. Впереди — знак: «Silent Hill. 1 миля. Зол».

Радио в кармане куртки зашипело.
Я его не включал. Но оно говорит:
«Ты убил её. Ты не хотел. Но тело
В багажнике твоей души до сих пор лежит».

— Это неправда, — шепчу. — Я никого…
Сирена. Первая. Протяжная, как вой волчицы.
Небо становится цвета старого свинца.
И лица — нет у меня лица,
Только кожа, натянутая на кость, и зрачки-спицы.

Я бегу к больнице. «Брукхейвен» — табличка.
Двери открыты внутрь. Как всегда.
В вестибюле — каталка, на ней синичка
Мёртвая. Прямо у неё в груди — игла от капельницы.

— Тишина, это ты? — кричу в пустой регистратуре.
Из динамика над стойкой — мой же голос, на записи, детский:
«Я боюсь, когда папа пьяный. Мама, что ли от дуре?
Он сказал: если скажешь кому — будет хуже. Иудин.
Я молчала. Я хорошо молчала.
Я научилась быть тишиной.
Теперь он там, внизу, на причале,
А я здесь. С пилой за стеной».

Шаги. Тяжёлые. Железные. Как будто кто-то волочит
Траурный колокол по линолеуму.
Я забегаю в палату. На койке — девочка. Точно.
Та, из сна. С зашитым ртом. И по вене — по бездне, по шуму
Течёт не кровь — сырая нефть.
Над ней стоит медсестра без лица.
Её униформа — кожа. И вместо креста —
Шприц с чем-то чёрным. И мне не убежать.

— Как тебе? — спрашивает она голосом радиопомех.
— Как тебе, малыш, в мире, где каждый — твой страх?
Я смотрю на свои руки. На них — тот самый грех,
Который я закопал в подвале. В годах. В стихах.

Пирамидоголовый выходит из лифта.
Его пила — не ржавая. Она — из моих костей.
Он не спешит. Он знает: здесь нет контроля. Тут — прибыль
За душу, которую спрятал. Настали твои восемнадцать дней
Ада, которого нет в катехизисе.
Только в старых картах, где город зачёркнут углём.

Я падаю на колени. Рыдаю. Визуально
Это смешно — мужик, а ведёт себя ребёнком, причём
С тем, кто сам себя выдумал. Девочка с палаты
Встаёт. Подходит. Снимает нитки со рта.
«Папа, — говорит она. — Ты когда-нибудь платил за хату?
Вот она — плата. Твоя пустота.

Я не умерла. Я в тебе замурована.
В той комнате, где ты проигрываешь плёнку.
С каждым шагом по лестнице — более удмурована.
С каждым твоим „как тебе“ — более тонка
Грань между „жаль“ и „похоронил насовсем“.
Теперь ты в Сайлент Хилле. Навечно. За семь
Морей от спасения. Здесь спасенья нет.
Только сирена. И радио. И гаснущий свет».

Сирена воет второй раз. Пирамидоголовый заносит пилу.
Я закрываю глаза и шепчу:
«Мне страшно. Но грусти — ни полу.
Я сам выбрал лестницу. Сам. И учусь.
Как тебе? — спросила Тишина из-за двери.
— Отлично, — ответил я. — Всё как я люблю».
И пила опустилась. Но тело не вскрыли —
А только поставили клеймо на тюрьму,
Которую ношу в груди. Третий этаж,
Палата 241. Табличка: «НИКОГДА НЕ ВЫХОДИТЬ».
И радио шепчет: «Ты всё, ты ничего не украл, не продал, не взял,
Только забыл. А забыть — это тоже — убить».
Сирена смолкла. И в этой разбитой тиши
Я вдруг услышал не радио — голос без плоти.
Он был из другого озера, из другой души,
Где буквы горят, как бензин, на повороте.

— Ты не умер, — сказал он. — Ты кончил писать.
А это не одно и то же.
Тьма не выиграла. Она просто перестала ждать,
Когда ты включишь свет. Не в небе — в своей роже.
Включи, писатель. У тебя осталось три страницы.
Первая: дом у озера. Вторая: жена, что снится
Семнадцатый год подряд. Третья — пустой лист,
Но если ты ничего не напишешь — навек зависнешь
В Сайлент Хилле, в мотеле, в палате без цифр.

Я поднял глаза. Пирамидоголовый застыл,
Как экспонат. Сквозь его ржавый шлем
Пробивался лучик — жёлтый, дрожащий, немой,
Но живой. И я вспомнил своё имя. Я — я. Не проблема,
Не сюжет для чужой баллады. Я — тот самый,
Кто просыпался в машине на дне озера,
Кто переписывал абзац, чтобы вернуть рассвет,
Кто знал: тьма — это только отсутствие авторского слова.
А слово у меня было. Оно всегда со мной,
Даже когда Тишина выдирала язык с корнем.
Я вынул из кармана не зажигалку — фонарь-прожектор.
(Спасибо Алану — одолжил, когда пересекались в «Оверлуке».)

— Тишина, — сказал я. — Игра закончена.
Ты спросила «как тебе?». Отвечаю: хорошо.
Страх и грусть — это черновики. А чистовой вариант —
Лестница вверх. Ты всегда умела только вниз,
Потому что вниз — это просто. А вверх — это срыв голоса,
Это когда пишешь страницу, а тьма её лижет,
Но ты не перестаёшь. И тогда даже самый сырой озоновый
Воздух превращается в рукописный прижиг.

Я нажал на кнопку. Свет ударил в потолок.
Пирамидоголовый рассыпался на частицы сценария.
Девочка с зашитым ртом улыбнулась и сказала:
«Папа, ты вспомнил. А значит, можно не бояться.
Ты не меня убил, ты убил свою немоту.
Иди.
Или пустоту,
Но тебе ведь не привыкать?»

Лестница, та самая, что вела вниз,
Вдруг стала сужаться, и перила — как вены —
Начали пульсировать светом. Каждый карниз —
Слово. Каждая ступень — предложенье,
Которое я когда-то не дописал, боясь,
Что будет слишком светло и слишком больно.
Тишина попыталась схватить меня за кисть —
Но рука прошла сквозь. Потому что довольно.
Довольно играть в прятки. Я — автор. Точка.
Я переписываю финал. Без обмана.

— Куда ты? — прошипела она из каждой щели.
— Домой, — сказал я. — К свету.
Не к тому, что пугает пуще тьмы (помнишь, шелом ужаса?),
А к простому: лампочка на кухне, жена в халате,
На столе — пустой лист и ручка.
Я сяду и напишу: «Тьмы нет. Есть только те,
Кто забыл, как включать свет».
И поставлю последнюю точку.

Лестница кончилась. Я стоял на пороге
Комнаты. Моей. С кроватью, с окном в листву.
Сзади, как старая плёнка, догорали дороги
Сайлент Хилла и Дерри. Я живу.
Тишина больше не спросит «Как тебе?».
Потому что я сам теперь спрашиваю у мира:
«Тебе светло? Если нет — я допишу на трубе
Мелом: Здесь был человек, который убил кумира.
Кумира тьмы. И поставил на пьедестал
Свечу. Ту самую, что падала вечно.
Теперь она горит ровно. Я её привязал
К лестнице. Но не вниз — а к бесконечной
Веревке света».

Сирена взвыла в последний раз —
И захлебнулась тишиной. За окном
Вставало солнце. Не паленое, не в масле,
А настоящее. И где-то внизу, под домом,
Шепнула Тишина, уже беззлобно:
«Ну как тебе?» — и я рассмеялся громко:
«Отлично. Сегодня я кончил быть пробой.
Теперь я — чистовик. И свет не надо просить.
Он и так идёт. Просто впусти — и не бойся».

Семён Петрович сидел в своём офисном кресле, рассеянно глядя в одну точку, и размышлял о том, что ему делать дальше. За окном дул прохладный ветер — он срывал с деревьев жёлтые листья и швырял их в мокрый асфальт. Дождь моросил мелко и нудно, словно не решаясь перейти в настоящий ливень. Пасмурная погода давила на стекла, делая комнату ещё более сумрачной. Семён Петрович нахмурился, посмотрел в окно и глубоко вздохнул: в такие дни особенно остро чувствовалось одиночество и тяжесть принятых решений.

Раздумья прервал стук в дверь.

— Да-да, войдите, — негромко сказал Семён Петрович, поправляя галстук.

Дверь неторопливо распахнулась, и на пороге появился молодой человек лет двадцати пяти — худощавый, стройный, в аккуратных круглых очках, которые чуть съезжали на переносицу. Он покачивался с пятки на носок, нервно ухмылялся, и его глаза блестели каким-то лихорадочным возбуждением.

Увидев Семёна Петровича, который по-прежнему восседал в своём кресле, молодой человек воскликнул:

— О! Андрей. Какими судьбами ты ко мне пожаловал? Что опять на этот раз случилось?

— Не поверишь, Семён Петрович, не поверишь! — выпалил Андрей, делая шаг вперёд и чуть не споткнувшись о ковёр. — Чудо, чудо произошло!

— Какое такое чудо? — Семён Петрович приподнял бровь, но в голосе его сквозила снисходительная усмешка.

— Великое чудо! Я теперь буду богат! — Андрей широко развёл руками, словно пытаясь обнять всю комнату.

Семён Петрович задумался, постучал пальцами по столу и медленно переспросил:

— Богат, говоришь? Интересно, как это у тебя так получилось? Наследство? Выигрыш?

— Да всё очень просто, — Андрей приблизился к столу, опёрся ладонями о столешницу и заговорщицки понизил голос. — Я на днях сон видел. Мне приснился старый дуб. Тот самый, что растёт у заброшенной церкви за городом — знаешь, на холме, где дорога сворачивает к оврагу? Я во сне подошёл к нему, а он огромный, в три обхвата, корявый, с дуплом, из которого торчат сухие ветки. И мне кто-то шепнул: «Копай под корнями». Я копал землю голыми руками — и она была мягкой, как масло, податливой, словно её кто-то недавно рыхлил. И когда я открыл крышку того сундука, там были не монеты, нет! Там лежали бумаги. Старые, пожелтевшие, с сургучными печатями. Семён Петрович, это могут быть документы на землю! На целый квартал в центре! Я теперь буду богат!

Семён Петрович медленно повернулся к окну, где хлёсткие капли дождя разбивались о стекло, рисуя мутные разводы. Он молчал целую минуту, а затем хрипло усмехнулся и достал из стола початую пачку сигарет.

— Знаешь, Андрей, — сказал он, зажигая спичку и глядя на пламя сквозь полуприкрытые веки. — А ведь ты не первый, кто приходит ко мне с этой историей про дуб.

Он глубоко затянулся и выпустил дым в потолок.

— Двадцать лет назад точно такой же парень сидел на твоём месте. Тоже молодой, тоже с горящими глазами. И рассказывал мне про сон. Про тот самый дуб. Про сундук. И знаешь, чем это кончилось?

Андрей побледнел. Он сглотнул и прошептал:
— Чем?

Семён Петрович щёлкнул пальцами, и в тот же миг за его спиной, в тёмном углу кабинета, что-то глухо стукнуло — будто упала крышка старого деревянного ящика. И в этом ступе послышалось что-то знакомое, будто сам дуб корнями скребётся о пол.
Семён Петрович приблизился к Андрею и внимательно посмотрел на него.

— Андрей, а где же доказательства? Скажи мне на милость.

— Вот, вот! Вот у меня доказательства, смотрите! — Андрей из-за спины достал мешок. В мешке была грязь. Он осторожно открыл его, достал купюры. И правда — купюр было много. Андрей, протянув одну из купюр Семёну Петровичу, поднял её вверх, посмотрел на свет.

— Да, деньги не фальшивые, настоящие, — пробормотал он.

И тут Семён Петрович покосился на Андрея и сказал только одно слово:

— Веди.

Семён Петрович быстро накинул плащ и направился с Андреем по центральной улице. У обоих перехватывало дыхание от одной мысли о богатстве, которое ждёт их у того самого дуба. Каково же было их удивление, когда, добравшись до места, они увидели перед собой необъяснимую картину.

Дуб стоял на месте. А возле дуба рыла землю свинья и жрала купюры. Прямо с аппетитом хрустела ими, чавкая и разбрасывая жёлтые бумажки по грязи.

— Стой! Свинья, ты неблагодарная! — заорал Андрей и сгоряча кинул в неё свой сапог.

Свинья взвизгнула, подпрыгнула и, волоча за собой хвост, побежала в сторону старой церкви, оставляя за собой мокрый след из грязных копыт.

Андрей хотел было броситься за ней, но Семён Петрович схватил его за руку и прошипел:

— Стой. Не беги. Посмотри, что осталось.

Они подошли к дубу. Земля вокруг была изрыта, словно здесь работал экскаватор. В яме, на дне, блестела одна-единственная купюра, которую свинья не заметила. Андрей поднял её — она была цела, но вся в свиных следах. А под купюрой что-то белело.

Семён Петрович нагнулся, отодвинул слой мокрой листвы и вытащил старую, полуистлевшую фотографию. На ней был тот самый парень, что приходил к нему двадцать лет назад. А на обороте карандашом было выведено: «Не верь снам. Верь свинье».

Семён Петрович медленно повернул голову к Андрею и спросил:

— Сколько там было-то?

— Где-то пятьсот тысяч рублей, — выдохнул Андрей.

Семён Петрович резко обернулся, вскинул руку и крикнул в сторону убегающей свиньи:

— Стоять, свинья! За Императора Николая — вперёд!

В тот же миг молодой паренёк, случайно оказавшийся неподалёку, услышал эти слова. Он весь побледнел как полотно, вытаращил глаза и прошептал:

— Нет, нет... Белая гвардия здесь, в центре города!..

И бросился со всех ног в ту сторону, куда убежала свинья.

— Вот собака сутулая! — прокричал Андрей. — Ещё один конкурент появился!

---

Семён Петрович стиснул зубы и уже собрался бежать следом, но вдруг остановился. Он достал из кармана ту самую старую фотографию, которую они нашли у дуба, перевернул её и ещё раз прочитал надпись на обороте: «Не верь снам. Верь свинье».

— Андрей, — сказал он ледяным голосом. — Ты понял, что сейчас произошло? Этот парень услышал кодовую фразу «За Императора» и испугался. Значит, он знает, что она значит. И он побежал за свиньёй. Он знает, где она спрятала деньги. Или, хуже того — он знает, куда она бежит.

Он сунул фотографию обратно и посмотрел на тёмный шпиль старой церкви, видневшийся за деревьями.

— Бежим. Но не за ним. Напрямик через овраг, к церкви с другой стороны. Мы должны встретить свинью там. И парня — тоже.

Они рванули с места, перепрыгивая лужи и коряги. Дождь хлестал по лицам, ветер свистел в ушах. Через пять минут они выскочили к задней стене церкви — и замерли.

Свинья лежала на паперти, тяжело дыша, и смотрела на них мутными глазами. Рядом с ней стоял тот самый бледный паренёк. Он держал в руках ржавый ломик и ухмылялся.

— Не подходите, белогвардейцы! Я вам не сдамся!

Семён Петрович остановился как вкопанный. Он медленно перевёл взгляд со свиньи на парня, затем на Андрея и усмехнулся:

— Белогвардейцы, говоришь? А ты, я смотрю, в курсе истории. Это многое объясняет.

Андрей переводил дыхание и, не отрываясь, смотрел на свинью:

— Семён Петрович, что он несёт? Какая ещё гвардия? Нам нужны деньги, а не исторический кружок!

Парень засмеялся, но смех был нервным и надрывным:

— Деньги? Ха! Ты думаешь, я из-за денег? Я из-за дела! Мой дед служил при штабе Николая. Он знал, где спрятана казна. И эта свинья... — он указал ломиком на хрюкающее животное, — ...это не простая свинья. Это — хранительница. Она перерождается каждые двадцать лет, чтобы охранять клад. Мой дед оставил мне карту, и я ждал этого дня. А вы, белые псы, не получите ни копейки!

Свинья вдруг резко встала, отряхнулась и, громко хрюкнув, побежала в распахнутые двери церкви. Парень кинулся следом.

Семён Петрович схватил Андрея за локоть:

— Стой! Не беги за ними. Послушай меня. Сейчас они войдут в церковь, и там, под алтарём, есть подземный ход. Если она туда полезет — мы её потеряем. Но есть другой путь — через старую колокольню. Там потайная лестница. Я знаю, потому что двадцать лет назад тот парень... — он запнулся, — ...тот парень был моим братом.

Андрей распахнул глаза:

— Братом? Ты мне ничего не говорил!

— Потому что я до сих пор не знаю, жив он или нет. А теперь — быстро! За мной!

Они обогнули церковь и побежали к покосившейся колокольне.
Возле покосившейся колокольни они нашли погреб. Забежали внутрь и долго шли в кромешной тьме по узкому коридору, который, казалось, уходил под землю всё глубже и глубже. Наконец вдалеке показался огонёк света. Они ускорили шаг и вышли в небольшую круглую комнату.

Посередине стояла женщина. Очень знакомая. Семён Петрович сразу узнал её — это была Настя, его домохозяйка. Она спокойно стояла с тряпкой в руках, будто только что протирала пыль.

— Пётр Семёнович? — удивлённо спросила она. — Что с вами? С вами всё хорошо?

— Угу, — пробормотал Семён Петрович, потёр глаза и не поверил тому, что видит перед собой. — Настя? Как вы здесь оказались? Вы же должны были быть у меня дома!

— Так я и у вас дома, — невозмутимо ответила она, обводя рукой стены. — Тут такой беспорядок, я решила прибраться.

— Беспорядок? — вмешался Андрей. — Да тут один сплошной туннель! Мы шли по нему целую вечность!

— Туннель? — Настя приподняла бровь. — Какой туннель? Это обычная комната. У вас, видимо, галлюцинации от голода.

Семён Петрович нахмурился, переглянулся с Андреем и тихо процедил сквозь зубы:

— Похоже, она тоже сговорилась с тем парнем. Она знает про деньги. Она просто дурит нам мозги, чтобы мы не добрались до клада. Надо убираться отсюда.

— А если она... — начал Андрей, но Семён Петрович перебил:

— Мы не должны дать им опередить нас. Ведите себя естественно, но будьте начеку.

В этот момент из темноты вырвался парень — верхом на свинье! Он сидел на ней как заправский кавалерист, сжимая в руках тот самый ржавый ломик. Свинья фыркала, рыла копытами землю и явно была готова к бою.

Семён Петрович открыл от удивления рот. Андрей не произнёс ни слова — только вытаращил глаза.

— Это... такое... — наконец произнёс Семён Петрович, запинаясь.

Андрей тут же подхватил:

— Это продвинутая свинья! В походу... не знаю как, но она с ним заодно! Мы должны это выяснить!

Парень хрипло рассмеялся, похлопал свинью по загривку и крикнул:

— Встречайте — боевая свинья Императорского полка! Она знает каждый ход в этом подземелье. Вы никогда не найдёте деньги, потому что она их проглотила и переварила! Теперь клад у неё в желудке. И если вы убьёте свинью, деньги превратятся в грязь — такова печать старого заговора!

Свинья грозно хрюкнула и сделала шаг вперёд. Настя, домохозяйка, вдруг улыбнулась и тихо сказала:

— А вот интересно, что будет, если свинья съест ещё и вас?

Семён Петрович переглянулся с Андреем. Времени на раздумья не было. Он медленно достал из кармана ту самую фотографию брата и показал парню:

— Стой! Ты знаешь этого человека? Это мой брат. Он тоже пришёл к этому дубу двадцать лет назад. И он исчез. Где он?

Парень побледнел. Свинья замерла.
Все растворились в тумане.


На следующее утро Семён Петрович и Андрей проснулись в поместье вместе с незнакомым парнем. Вокруг был полный разгром: всё разбито, всё свалино в кучу, мебель перевёрнута, на полу валялись осколки. По дому радостно бегала собака, довольно фыркала и взрывала когтями ковры. Везде, куда ни глянь, были разбросаны почтовые марки — они лежали на стульях, на подоконниках, даже свисали с люстры.

В дверь настойчиво стучал почтальон. Он яростно колотил кулаком по дереву и кричал:

— А ну-ка, отдайте мои марки немедленно! А то я вызову полицию! Она уже на подходе!
С улицы раздался душераздирающий крик:

— Отдайте мою собаку! — орал фермер, размахивая кнутом и потрясая кулаками в сторону поместья.

А из окна на втором этаже высунулась растрёпанная женщина и завопила:

— Верните моего сына! Ворьё!

Её сын — тот самый бледный парень, который ещё недавно гарцевал на свинье, — лежал головой вниз в большом глиняном горшке, его ноги смешно торчали наружу, а из горшка доносился громкий, беззаботный храп.

Семён Петрович открыл глаза, поморщился от яркого солнечного света и простонал:

— О, как же болит голова...

В дверях стояла Настя. Она грозно смотрела на них, уперев руки в бока.

— Ну сколько можно пить? — загремела она. — Зачем вы так напились? Украли из загона свинью! Натравили её на почтальона! Забрали у него сумку с марками! Бегали по всей улице! Кричали, что нашли деньги! Что Белая гвардия идёт! Потом начали рыть под кустом у соседей и сказали, что это будет потайной вход в ваше поместье!

Андрей сел на кровати, потёр глаза и растерянно посмотрел на собаку, которая с аппетитом жевала его ботинок.

— Семён Петрович, — прошептал он. — Всё это был сон? Или мы реально всё это сделали?

Семён Петрович взял со стола одну из марок, перевернул её и вдруг замер. На обратной стороне он увидел тонкую, едва заметную карту, нарисованную чернилами.

— Андрей, — сказал он дрогнувшим голосом. — Похоже, ночью мы сделали нечто гениальное. Эти марки — не просто марки. Это карта. Настоящая карта сокровищ.

И тут свинья подошла к нему, ткнулась носом в руку и громко хрюкнула, словно подтверждая его слова.