Лестница

Воздух окутал предел моих дум,
Где я — в богом забытом миру?
Грёзы и сны, словно тяжёлый шум,
В сердце впустили хандру.

Вдруг предо мной родилась лестница,
Вниз уводил её шаг.
Эхо — как старая вестница:
«Помни минувший мрак».

Шёл я, и с каждым ступенем ниже
Стыло дыханье в груди.
Свеча трепетала под чёрным дыханьем,
Тьма шептала: «Иди».

Странной свободой дышало нутро,
Но за спиной — чей-то взгляд.
Мир оборвался, как в стужу стекло:
Бесконечность преград.

Выдохнул холод — и кто-то с плеча
Тронул. Обрывисто: «Кто?»
Тишина дрогнула, возле уха
Шёпот: «Я всюду. Зато…»

— Где же ты?
— Там же, где ты, — был ответ.
— Вслушаюсь в речи твои.
Тени метнулись — то сон, то бред:
«Страх или грусть? Ответь».

Это врасплох меня застало вопросом:
Чувства — единый ком.
Свет отделял от тьмы погостом,
Но этот свет был шеломом
Ужаса. Пуще всей тьмы он пугал…

— Тишина… так звать тебя?
— Да и нет. Кто узрел — тот узнал.
Много имён у меня.

— Где я?
— Здесь, в моём мире мрака
И вечной тишины.
Лестница — вверх твоя, однако
Ты идёшь вниз без вины.

Пауза. Холод.

— Ну как тебе? — прозвучало в ответ.
Ну как тебе? — голос вновь прозвучал,
Но я не нашёл ответ.
Свеча угасала, и мрак наступал,
А лестницы всё просвет.

«Что мне ответить?», — я думал, шагая,
Ступень за ступенью вниз.
Тишина, надо мною незримо летая,
Шептала: «Доверься, не бойся, держись».

— Зачем ты ведёшь меня в эту бездну?
— Не я тебя вёл — ты сам.
Ты сам расплетаешь тьмы нить повсеместно,
Идёшь по моим ступеням к слезам.

— К слезам? — я застыл. — Мне не жаль ничего.
Мне страшно и грустно… но вместе?
— То чувство зовётся, — ответил эфир, —
Тоской по нерождённому свету.

И вдруг лестница кончилась. Чёрный провал.
Ни перил, ни камня под ногой.
Я свечу вперёд в отчаянье дал —
Она упала вниз, заискрилась, и строгой
Теней вереница поднялась надо мной.

— Где я теперь? — прошептали уста.
— В сердцевине моей. В колыбели.
Здесь нет ни верха, ни дна, ни моста,
Только голоса тех, кто умели
Слышать тишину. Ты услышал — и вот
Ты стал её частью навек.

— Так значит, не свет меня в мир приведёт?
— Тьма — это тот же человек,
Что не допил свою чашу до дна.

Я молчал. Холод сковал язык.
Но странная радость, горька и темна,
Поднялась из глубин — материк
Неведомый встал предо мной.

«Как тебе?» — в третий раз прозвучало.
И в этот раз я нашёл ответ,
И тьма вдруг мягкою стала:

— Мне страшно не быть. А грусть… её нет.
Есть только лестница. Ты. Я. И свеча,
Что падает вечно. И это — начало.

Тишина рассмеялась, тиха и горяча,
И меня, наконец, обвенчала.
И меня, наконец, обвенчала…
Но венчал не ангел — пустота.
И очнулся я не там, где начало,
А в мотеле, где дверь не заперта.

На вывеске: «БОБИН» — буква «И» погасла.
За окном — ни души, только стоянка, ржавчина, мгла.
В зеркале ванной моё лицо — аспидное масло,
А за спиной — та же лестница и та же игла
В вене времени. Красный глаз
Вентилятора на потолке мигал.

Я вышел в коридор. Обои — как в пансионате
«Оверлук». Знакомый узор.
Полосатый. Шестьдесят шестой номер, где когда-то
Мальчик с «силой» увидел проклятый узор.

— Тишина, это ты? — спросил я в запах мочи
И дешёвого хлорного отбеливателя.
В конце коридора кто-то стоял. Точно.
Три фута ростом. Нос красный — от утеплителя?

Нет. Это Пеннивайз. Но не рыжий — седой,
И воздушные шары у него не плывут — лежат.
Он держит табличку: «Закрыто на постой.
ВСЕХ, КТО ШЁЛ ПО ЛЕСТНИЦЕ, ЗДЕСЬ ПРИНЯТЬ РАДЫ».

И тогда я понял: лестница вниз —
Это съезд с шоссе, что ведёт в никуда.
Я в американском захолустье, завис
Между Дерри и Хейвеном. Навсегда.

Рядом — машина. «Форд» шестьдесят третьего года.
В бардачке — Кристина, зажигалка и псалтырь.
На заднем сиденье — следы от йогурта и пирода.
А на указателе: «В рай через ад — 1 миля. Везде — дырь».

Я засмеялся. И смех мой был как дребезг жести.
— Тишина, я понял твой урок.
Здесь не спасает ни крест, ни молитва, ни жезл.
Здесь спасает только тот, кто перешагнул порог
И не обернулся, даже когда за спиной — курок.

Курок щёлкнул. На крыше мотеля, на фоне луны,
Стоял мужчина в чёрном, с бейсбольной битой.
«Сёстры из Роуз-Рэд» пели песни про дождь и киты,
А в проломленной стене шевелилось корыто.

— Как тебе? — в который уже раз спросила тьма.
— Как тебе, сынок, в «месте, где всё по-настоящему»?
Я вздохнул. Достал сигарету. Ни спичек, ни дыма.
Только запах озона и чего-то горящего.

— Мне нравится, — выдохнул я как последнее «Здрасьте».
Здесь правда не страшно, а тошно. И это правдивей.
Чем все твои лестницы, Тишина, и все твои «Клаустрофобы»,
Чем свет в конце тоннеля, который всё время снится.
Я остаюсь. Отведи мне номер. Только чтобы не было пробы
С мёртвыми. И чтоб вино подавали — без лиц.

Тишина рассмеялась смехом семилетнего мальчика,
Которого загрызли клоуны в парке аттракционов.
— Хорошо, — сказала она. — Но платить будешь пальчиком.
И не тем, что на руке. А тем, что в кармане — законов.

И я понял: это — «Сияние». Только без отеля.
Это «Мизери». Без писателя и без костылей.
Это Кэрри. После того, как королевой стать не успела.
Это просто лестница вниз. Но она — моя. И я — с ней.

А наутро я проснулся в той же самой лестнице.
В руке — свеча, но огня не зажёчь.
И услышал голос: «Сынок, это место — вестница
Твоей души. Добро пожаловать. НЕ ЛЕЧЬ».
Но ступени стали мягкими, как гнилая плоть.
И огня не зажёчь — он не нужен вестнице,
Что ведёт меня в город, где Господь — лишь дробь.

Туман. Густой, как манная каша из детства,
Которую мама кормила, а папа ушёл.
Я иду по шоссе. Ни души. Только бегство
От себя самого. Впереди — знак: «Silent Hill. 1 миля. Зол».

Радио в кармане куртки зашипело.
Я его не включал. Но оно говорит:
«Ты убил её. Ты не хотел. Но тело
В багажнике твоей души до сих пор лежит».

— Это неправда, — шепчу. — Я никого…
Сирена. Первая. Протяжная, как вой волчицы.
Небо становится цвета старого свинца.
И лица — нет у меня лица,
Только кожа, натянутая на кость, и зрачки-спицы.

Я бегу к больнице. «Брукхейвен» — табличка.
Двери открыты внутрь. Как всегда.
В вестибюле — каталка, на ней синичка
Мёртвая. Прямо у неё в груди — игла от капельницы.

— Тишина, это ты? — кричу в пустой регистратуре.
Из динамика над стойкой — мой же голос, на записи, детский:
«Я боюсь, когда папа пьяный. Мама, что ли от дуре?
Он сказал: если скажешь кому — будет хуже. Иудин.
Я молчала. Я хорошо молчала.
Я научилась быть тишиной.
Теперь он там, внизу, на причале,
А я здесь. С пилой за стеной».

Шаги. Тяжёлые. Железные. Как будто кто-то волочит
Траурный колокол по линолеуму.
Я забегаю в палату. На койке — девочка. Точно.
Та, из сна. С зашитым ртом. И по вене — по бездне, по шуму
Течёт не кровь — сырая нефть.
Над ней стоит медсестра без лица.
Её униформа — кожа. И вместо креста —
Шприц с чем-то чёрным. И мне не убежать.

— Как тебе? — спрашивает она голосом радиопомех.
— Как тебе, малыш, в мире, где каждый — твой страх?
Я смотрю на свои руки. На них — тот самый грех,
Который я закопал в подвале. В годах. В стихах.

Пирамидоголовый выходит из лифта.
Его пила — не ржавая. Она — из моих костей.
Он не спешит. Он знает: здесь нет контроля. Тут — прибыль
За душу, которую спрятал. Настали твои восемнадцать дней
Ада, которого нет в катехизисе.
Только в старых картах, где город зачёркнут углём.

Я падаю на колени. Рыдаю. Визуально
Это смешно — мужик, а ведёт себя ребёнком, причём
С тем, кто сам себя выдумал. Девочка с палаты
Встаёт. Подходит. Снимает нитки со рта.
«Папа, — говорит она. — Ты когда-нибудь платил за хату?
Вот она — плата. Твоя пустота.

Я не умерла. Я в тебе замурована.
В той комнате, где ты проигрываешь плёнку.
С каждым шагом по лестнице — более удмурована.
С каждым твоим „как тебе“ — более тонка
Грань между „жаль“ и „похоронил насовсем“.
Теперь ты в Сайлент Хилле. Навечно. За семь
Морей от спасения. Здесь спасенья нет.
Только сирена. И радио. И гаснущий свет».

Сирена воет второй раз. Пирамидоголовый заносит пилу.
Я закрываю глаза и шепчу:
«Мне страшно. Но грусти — ни полу.
Я сам выбрал лестницу. Сам. И учусь.
Как тебе? — спросила Тишина из-за двери.
— Отлично, — ответил я. — Всё как я люблю».
И пила опустилась. Но тело не вскрыли —
А только поставили клеймо на тюрьму,
Которую ношу в груди. Третий этаж,
Палата 241. Табличка: «НИКОГДА НЕ ВЫХОДИТЬ».
И радио шепчет: «Ты всё, ты ничего не украл, не продал, не взял,
Только забыл. А забыть — это тоже — убить».
Сирена смолкла. И в этой разбитой тиши
Я вдруг услышал не радио — голос без плоти.
Он был из другого озера, из другой души,
Где буквы горят, как бензин, на повороте.

— Ты не умер, — сказал он. — Ты кончил писать.
А это не одно и то же.
Тьма не выиграла. Она просто перестала ждать,
Когда ты включишь свет. Не в небе — в своей роже.
Включи, писатель. У тебя осталось три страницы.
Первая: дом у озера. Вторая: жена, что снится
Семнадцатый год подряд. Третья — пустой лист,
Но если ты ничего не напишешь — навек зависнешь
В Сайлент Хилле, в мотеле, в палате без цифр.

Я поднял глаза. Пирамидоголовый застыл,
Как экспонат. Сквозь его ржавый шлем
Пробивался лучик — жёлтый, дрожащий, немой,
Но живой. И я вспомнил своё имя. Я — я. Не проблема,
Не сюжет для чужой баллады. Я — тот самый,
Кто просыпался в машине на дне озера,
Кто переписывал абзац, чтобы вернуть рассвет,
Кто знал: тьма — это только отсутствие авторского слова.
А слово у меня было. Оно всегда со мной,
Даже когда Тишина выдирала язык с корнем.
Я вынул из кармана не зажигалку — фонарь-прожектор.
(Спасибо Алану — одолжил, когда пересекались в «Оверлуке».)

— Тишина, — сказал я. — Игра закончена.
Ты спросила «как тебе?». Отвечаю: хорошо.
Страх и грусть — это черновики. А чистовой вариант —
Лестница вверх. Ты всегда умела только вниз,
Потому что вниз — это просто. А вверх — это срыв голоса,
Это когда пишешь страницу, а тьма её лижет,
Но ты не перестаёшь. И тогда даже самый сырой озоновый
Воздух превращается в рукописный прижиг.

Я нажал на кнопку. Свет ударил в потолок.
Пирамидоголовый рассыпался на частицы сценария.
Девочка с зашитым ртом улыбнулась и сказала:
«Папа, ты вспомнил. А значит, можно не бояться.
Ты не меня убил, ты убил свою немоту.
Иди.
Или пустоту,
Но тебе ведь не привыкать?»

Лестница, та самая, что вела вниз,
Вдруг стала сужаться, и перила — как вены —
Начали пульсировать светом. Каждый карниз —
Слово. Каждая ступень — предложенье,
Которое я когда-то не дописал, боясь,
Что будет слишком светло и слишком больно.
Тишина попыталась схватить меня за кисть —
Но рука прошла сквозь. Потому что довольно.
Довольно играть в прятки. Я — автор. Точка.
Я переписываю финал. Без обмана.

— Куда ты? — прошипела она из каждой щели.
— Домой, — сказал я. — К свету.
Не к тому, что пугает пуще тьмы (помнишь, шелом ужаса?),
А к простому: лампочка на кухне, жена в халате,
На столе — пустой лист и ручка.
Я сяду и напишу: «Тьмы нет. Есть только те,
Кто забыл, как включать свет».
И поставлю последнюю точку.

Лестница кончилась. Я стоял на пороге
Комнаты. Моей. С кроватью, с окном в листву.
Сзади, как старая плёнка, догорали дороги
Сайлент Хилла и Дерри. Я живу.
Тишина больше не спросит «Как тебе?».
Потому что я сам теперь спрашиваю у мира:
«Тебе светло? Если нет — я допишу на трубе
Мелом: Здесь был человек, который убил кумира.
Кумира тьмы. И поставил на пьедестал
Свечу. Ту самую, что падала вечно.
Теперь она горит ровно. Я её привязал
К лестнице. Но не вниз — а к бесконечной
Веревке света».

Сирена взвыла в последний раз —
И захлебнулась тишиной. За окном
Вставало солнце. Не паленое, не в масле,
А настоящее. И где-то внизу, под домом,
Шепнула Тишина, уже беззлобно:
«Ну как тебе?» — и я рассмеялся громко:
«Отлично. Сегодня я кончил быть пробой.
Теперь я — чистовик. И свет не надо просить.
Он и так идёт. Просто впусти — и не бойся».