- Напиши, - попросил он. – Я бы сам написал, но я не умею. А-а, что говорить…
Он посмотрел в окно, вдруг достал платок и вытер им глаза. Я не жалела, что спросила его. Сначала он разозлился, потому что не понял или наоборот понял слишком хорошо, о чем я спросила.
- Расстроила ты меня, - сказал он. Он снова взял стакан, плеснул немного из бутылки и выпил. – Не бойся детка, все нормально.
У него жена, дочь, или две, вроде; собака. Выглядит он на свои сорок-сорок два, но уже с брюшком. Лицо обычное: светлые волосы, голубые глаза. Работает, как сам сказал, в охране. Возит деньги из ювелирного. Так, что ли. Подполковник, в запасе…
В то время был он капитаном, комбатом.
- Война – это … Мы все там были. – Он махнул рукой, - знаешь, это действительно лучшее время. Мы ведь все, как братья. А что я мог сделать? Я был старше их. Они на меня, как на отца смотрели. Я и был им отцом. Помню с гор спускались. Я сам в тифу уже, ничего не соображал. Что я мог сделать? Они меня на себе тащили… А там, наверху, два парня погибли. Подорвались, пацанва… Если бы я был в уме…- он снова приложил платок к глазам, - Да ладно, что ты знаешь! Об этом не говорит никто! И не спрашивают! Я жене не говорю. Выпей! – он протянул мне стакан.
- Не могу, - сказала я.
- Ну, тогда, съешь чего-нибудь. Купить тебе? Я схожу. Да не, стой. У меня же… бабушка всего тут напекла. Ешь, я не съем всего. Отцова жена, - объяснил он.

На столике лежат пакеты с хлебом, чай, сахар. В вагоне еще не грязно, но полно сумок и кульков под ногами. Плацкарта. Он сидит напротив, попросил на «ты» - ему всего ведь сорок. За окном темнеет. Говорит он уже давно, о мальчишках, рядовых, смеющихся над козой, у которой из ушей кровь пошла от взрыва мины…О деде-афганце, с внуком и гранатометом, которых они «накрыли» вместе с кишлаком или аулом, как он там называется… Как сидели в машине несколько его ребят, уже без патронов и ждали вертолет, который не должен прилететь.

- Ты знаешь, что это – а я говорил – «Сейчас вертолет прилетит». А я не знал прилетит он или нет. «Так ведь рация сломана, товарищ капитан, откуда вы знаете?». «А я в расположении слышал». И я показывал, как снять чеку с гранаты, чтобы в плен не попасть, потому что покалечат. Но он прилетел.

Поезд остановился. В вагон снова стали заходить люди.
- Иди сюда, дед. Здесь есть место, - Ладно – он похлопал по сиденью. Все нормально, - он вздохнул.
Аккуратный дедок присел, разглядывая всех нас.
- Куды идете? – вежливо улыбаясь, спросил он.
- Домой, дед.
- У Москву?
- А ты куда?
- До дочки. У Химки. – Он положил сетку с булками на стол, туда же поставил и пустой стакан. Снова улыбнулся.
- Пыты хочу, а воды нидэ нэма. Тут подывывся, та на зупынци…
Я налила ему воды. Он мелко закивал и взял стакан.

- А что, тезка, - вдруг спросил он моего соседа, - любовь есть?
- Нет, - коротко ответил тот и полез на верхнюю полку.
- Правильно, - сказал бывший «афганец».
- Вот тебе на. А разве вы своих детей не любите? – опешила я.
Он кивнул:
- Это ведь только у людей есть. Ты в душу веришь?
- Почему у людей? Разве собака не любит? Откуда мы знаем, что у нее там есть и как это называется? Павлов сказал?
Он снова закивал.

- Да-да, Блэк, Блэк такой был. Ее солдаты притащили. Отбилась откуда-то. Черная.., овчарка. Поэтому Блэком назвали. А она, оказывается, ученая – мины отыскивала. Потом увидели сиськи – сучка оказалась. Ну, все равно – Блэк. Ласковая, глаза умные. Молодая еще. Думаешь, ей хотелось их искать? А знает – надо! Прижмет уши и ползет. Найдет – сядет и смотрит. И лапой будто тычет в то место. Здесь, говорит. И, правда. Есть. А мины такие, что миноискателем не всегда нащупаешь. Итальянские. Смотрит – все понимает. Собака была! Блэк… Смотрит – все понимает. В тот раз посмотрела на меня. Ты не иди, говорит. Оставайся. Я сама. Будто знала…
Он закрыл лицо руками.
- Она еще жива была, я притащил ее. Ничего нельзя было сделать. А они лезут к ней. Я говорю: уйдите, мать вашу, дайте ей умереть спокойно. Часа два умирала. И все руку мне лизала. – он смахнул слезу, сглотнул и посмотрел в окно.

- Я потом, когда в отпуске был, узнал, в Дмитрове их готовят. Там школа специальная. Поехали туда. Я нашел ребят офицеров. Я им фотографию показал – у нас там кодаки, Никоны были – ерунда, когда здесь еще и не слышали… Говорю, Блэк… А они: «Какой Блэк? Это же Тельма. Хорошая собака». – он усмехнулся.

- Потом в ресторане сидели. Я им говорю: Мне бы от нее щенка… Сколько надо, заплачу. А они послали меня. «Мы так тебе подберем. Только того помета не осталось, есть родственник – внук или еще кто-то». «Нет, - говорю, - я так не могу.» «Ну, ладно, давай две бутылки»… Утром вывели мне. Щенок еще. Смотрит так удивленно-настороженно. На нее не похож. Они мне рассказывают, как его кормить. Каша там, овощи, молодой хребет – еще не окреп. Поводок дали. Я его родителям отвез. Говорю: «Вот Марс. Пусть живет.» Десять лет прошло. Сейчас не узнает. Шерсть ощерит – и р-р-р, зубами – клацает. Я ему: «Ты что ж, дракон, не узнаешь? Не помнишь, как я тебя вез?» Он тогда терпел-терпел, а на третий день заскучал, раздражаться стал.

- Ну, что дед? Тебе, наверно, трудно наверх лезть? Располагайся здесь. – Он встал. Сверху поправил постель. Напиши про Блэка. Я ничего настоящего о той войне не читал. Напиши…
1989 - 1995 год

Я погасил свет и улегся на мягкий уютный диван. Я бы жил на таком диване. Вообще, хорошие они люди, родители Сашки. Не дали погибнуть. Вот Сашки нет сейчас, а они меня приютили.
Я повернулся на другой бок, к окну. Сегодня как-то по-особенному ярко и вежливо светит луна, так что в комнате все видно. Я почти уже закрыл глаза, когда за диваном послышался шорох. Я вообще-то не из трусливых, но шорох был такой отчетливый. На десятом этаже вроде нет мышей. И животных у Сашки не водится…
Из-под дивана вылезло странное существо не очень больших размеров, похожее на кота и жирафа одновременно.
- Здравствуйте, - сказало существо, - разрешите представиться. Меня зовут Ночной Пэр. Живу я вообще в Англии, здесь – проездом. Предложили заночевать… А Вас как величать?
- Валя.
- Валя. М-м… Валентиус. Очень приятно. Так о чем, сэр, мистер Валентиус, будем беседовать? У меня тут замечательный английский чай припасен. И кусок лимонного пудинга. Не желаете?
- Благодарю Вас, желаю.
Существо залезло ко мне на колени и стало разворачивать пакетики на подушке. Тут же появились чашки, тарелки, явно хорошей английской породы.
- Друг мой, значит, не хотите со мной беседовать? Спать желаете?
Я пожал плечами: беседовать? О чем? Но спать уже не хочется.
- Хорошо. Тогда что бы Вы хотели сейчас? Заказывайте.
- Сейчас?
- Именно. Не стестняйтесь.
- Вообще я мечтаю о спортивном велосипеде, «велике» или скутере… Но у меня денег на него нет, не хватает, - пробормотал я.
- С велосипедом, «ве-ли-ком», скутером подождем, - сказал он, прожевывая. – А кого Вы бы хотели увидеть? С кем встретиться?
Я призадумался. Глаза мои попали на фотографии на стене. И я заказал с концертом или без него живую еще группу «Битлз».
- Привет, - сказал, перешагнув, через оконную раму Джордж Харрисон. Опять спать не даете? Ни днем ни ночью покоя. Даже из собственного прошлого, сна вызывают.
- Что поделаешь? – сказал Пэр. – Популярность. Но я вас вызываю всего 31-й раз. Не так уж много, по сравнению с прошлым веком.
Через стену и из шкафа вышли остальные «жуки».
- Теперь что петь будем? – спросил Пол.
- Нет-нет, не надо, - сказал я. – Извините, не думал, что вам это трудно. Просто хотелось с вами пообщаться.
- А, ну хорошо, - сказал Ринго. – Эй, Ночной Пэр, выпить есть? Не жмись, друг мой. (Все, что они говорили, я понимал отлично, потому что язык был общий, мысленный, что ли.)
- Только «кока», «пэпси»… - сказал Пэр и опустил глаза.
- Ладно, наливай.
- Как поживаете, ребята? – спросил я, осмелев, обращаясь к безмолвному Леннону. Джон ничего не ответил, а уселся со своим стаканом в кресло.
- Ничего себе, помаленьку, - ответил за него Пол. – А почему ты не просишь нас что-нибудь исполнить? Мы каждую ночь надрываемся.
- Не знаю. Слушай, Пэр, а Ксению Белову из моего класса и Рафаэля Надаля можешь сюда позвать?
- Ничего не стоит, - улыбнулся Пэр и тихонько постучал ногой-лапкой по изголовью. Через полчаса у нас здесь собралась веселая компания. Мы болтали о чепухе, лопали пудинг и мороженое, пили «пэпси», содовую, чай, а потом Ночной Пэр расщедрился и поставил безалкогольный «Портер». А с уговором «только совершеннолетним» -«шампанское» и «Бэйлис». «Битлы» сами вдруг, без просьб, запели, дамы, по-очереди, со мной танцевали и вообще были очень милы. Потом мы пригласили сюда Майкла Джордана, Стинга, Джона Траволту, Лив Тайлер, Моцарта, Сукачева и Шевчука, пришедших в обнимку и уже навеселе. Наполеона, Петра Первого и Олешу, Джоди Фостер, Рассела Кроу и еще кучу всякого народа, так что стало совсем сумбурно и тепло. Это вообще была теплая ночь. Потом я захотел Луну и звезд парочку, на что Пэр сказал: нет проблем. Только к ним придется мне отправиться самому, поскольку они все-таки далекие субстанции, а не предметы. Я подумал и решил, что это в другой раз: не хотелось покидать эту веселую компанию. И мы опять зашумели. И как-то окончательно забыли о Ночном Пэре. А он сидел на стульчике пушистый и длинношеий и грустно смотрел в окно. Глаза у него периодически закрывались, похоже, он засыпал.
- Тише, - сказал я.
Все замолчали.
- Скажите, а кто этот Ночной Пэр? Почему он здесь?
Все пожали плечали.
- Могли бы и у меня спросить, - вдруг раздался голос Пэра. – Просто окно этой комнаты находится как раз напротив моего окна по сонной пространственной параллели 21-го меридиана и 15-го измерения Горста. Вот я вас и обслуживаю. Всех, кто на этой параллели. Сегодня Ваша очередь была.
- А когда еще? – спросил я.
- Теперь…м…через…- он достал микрокалькулятор и коготком стал нажимать кнопочки. – Теперь через 115 карсов или… Ой, простите, дорогой мой друг, нам уже пора. Прощайтесь. Берите автографы, Валентиус – и мы исчезаем.
Когда я открыл глаза, в комнате было светло. «Какой странный сон, –подумал я, - главное все помню, как наяву.» Я подошел к столу и увидел листок с подписями-автографами, написанными моей рукой, но очень похожими на росписи некоторых ночных гостей. Я решил никому ничего не говорить, даже Сашке. Он же мне ничего такого не говорил. В дверь постучали. В комнату вошла мама Сашки.
- Привет, Валя, тебе сюрприз. Вчера не хотели тебя будить. Сашка звонил, он на поезд опоздал и сегодня тоже не приедет. И, – значительно и торжественно сказала мама, - велел передать тебе подарок. Он давно его тебе заготовил, Алексей Иванович из гаража достал. Домой я возвращался уже на двух колесах.
К Сашке я теперь ездил на скутере, ездил по городу, часто по пути встречал Ксюшу Белову ( мы с нею теперь стали даже перезваниваться). Однако несколько дней мне было как-то грустно. И чего-то не хватало, будто я забыл о чем-то. Когда я однажды ложился в собственную кровать, кто-то постучал легонько по моей спине.
- Привет, - сказал я, обалдело глядя на Ночного Пэра.
- Здравствуйте, Валентиус. Подождите-подождите, я все объясню, - остановил он мое движение. – Я, знаете, стар. Моя прежняя квартира была сыровата. Пришлось переменить место жительства. Так что теперь Ваше окно на одной параллели с моим. Не будем терять времени. – Он потер лапы. – Кого на сей раз Вы хотите видеть? Или куда-то слетать? Кажется, на Луну? Может, мне съимпровизировать?
- Не надо, Пэр.
Он захлопал ресницами.
- Но я же не каждую ночь Вам буду желания исполнять.
- Именно поэтому не надо. Я хотел бы с Вами… побеседовать… если можно…
- Со мной? – он оживился. – Правда? А о чем?
- О Вас. Если не секрет.
- Вам действительно интересно?
- Ну, конечно!
Он прослезился.
- Знаешь, друг, ты – первый, кто захотел со мной поговорить, именно со мной и обо мне. – Он поднял лапки и широко улыбнулся. – Тогда в дорогу! Я давно нигде не был. – Мы сели на мой скутер и отправились на Луну. По дороге Пэр рассказал мне много интересного о себе, но об этом – в другой раз.
1991-2012

В палате сельской больницы заняты не все койки. Разгар картофельного сезона. Болеть-то некогда. Из шести коек заняты только четыре. Обитательницы палаты совсем разные. Одна – полная женщина средних лет. Если б не место, в которое она попала, можно было бы подумать, что вот пример пышущего здоровьем человека. Зовут ее Мария Ивановна. Рядом на кровати сидит противоположность Марии Ивановны – сухонькая сморщенная Людмила Степановна. Серые глаза на смуглом лице, нос «утицей» придает то ли хитрое, то ли ехидное выражение этому лицу.
Третья обитательница – бойкая, жизнерадостная Клавка. Взбаламутили Клавку. В коридоре мужик-посетитель встретился. Чего-то спросил. Ну. И она ответила, похохатывая. А он, вишь, не понял. Говорит, вышибать тебя отседа пора, дескать, ржешь – значит, здорова. Обиделась, Клавка.
И наконец, старушка-дачница. Городская. Ее почти не видно, потому что росту она небольшого, но слышно – спит она почти двадцать четыре часа, издавая при этом могучий храп. Изредка просыпаясь, старушка сокрушенно охает и жалуется:
На что Людмила Степановна отвечает:
- А откуда им взяться-то? Все силы у тебя на храп уходют.
Но бабка глуха к тому же: то ли не дослышит, то ли снова уснет.
День.
В палату с огромным шприцем вошла молоденькая медсестра.

Мария Ивановна и Клавка хихикают.
Вдруг, как по команде, старушка просыпается.
Бабка, видимо, не расслышала. Она садится на кровати и делает зарядку. Медленно поднимает одну руку, потом ногу. Женщины все поворачиваются в ее сторону. И некоторое время сидят без движения.
Она снова забирается на кровать, накрывается покрывалом. И сразу слышится знакомый всем храп.

Скоро все привыкают и стараются не замечать навязчивые трели. В палату снова заходит медсестра. Теперь она разносит лекарства.
- Чего это такое? Мне раньше не давали порошки, - говорит Людмила Степановна, добавив нехорошее слово. – Портиться стали они у вас, что ли, что мне их суете?

Она не дожидается ответа, да медсестра и не собирается разговаривать. Людмила Степановна подается вперед и переключается на больной вопрос:
Степановна медленно поворачивает к ней голову, за головой и все тело. Потом с силой втягивает в себя воздух.
Мария Ивановна берет с тумбочки яблоко, пробует.
Клавка вдруг замирает, прислушивается, в коридоре какой-то шум, да быстро замолкает.

В дверь протиснулась санитарка:

Все укладываются. В палате снова слышится сильный храп с присвистываниями да переливами. Удивительно, как из такого маленького, хрупкого существа вылетают такие громкие и мощные звуки. А над подушкой в дальнем углу палаты торчит источник этих звуков – нос старухи-дачницы.
1989