В пятницу вечером, я пил чай на кухне и смотрел по телевизору дебаты разных по-литологов. И тут позвонил Женька Бородин. Дружили мы с ним давно, ещё со школы, когда он появился в нашем пятом классе. Учительница химии, которая была классным руководителем, посадила его на заднюю парту, где уже полчетверти я сидел в гордом одиночестве: отбывал наказание за «примерное» поведение на перемене. С новеньким я быстро сдружился – оказывается он тоже хорошо рисовал и в той же тематике, что и я: космонавтов и звездолёты, чудищ и рыцарей. Дружба наша продолжалась и крепла даже после школы. Поступали в один институт на строительный факультет, только я не посту-пил, так как не обладал блатом и недобрал одного проходного балла. Женька недобрал два проходных балла, но у него оказался блат в виде подруги матери, преподающей в этом же институте, и его зачислили «кандидатом». После первого семестра, когда чуть ли не половина его группы была отчислена за неуспеваемость (не сдали некоторые зачёты и экзамены), он стал полноправным студентом первого курса строительного факультета. Об этом я узнал из его письма, отбывая наряд в карауле на первом году своей службы в доб-лестной Советской Армии. После демобилизации я работал на заводе токарем и учился заочно в том же институте, только на машиностроительном факультете. А Женька гото-вил дипломный проект и усиленно зубрил английский, чтобы потом поступить в аспи-рантуру. Ему пророчили хорошее будущее…Но жизнь вносила свои коррективы: я же-нился, учёба как-то сама собой угасла. Женька ушёл в какую-то контору, типа «Граждан-проект» и дослужился до главного инженера. Тоже женился, обзавёлся двумя дочками, квартирой, дачей и машиной. А я в этот период развёлся, уехал на БАМ (была такая стройка века), дослужился до бригадира ремонтно-строительной бригады. По настоянию начальства поехал в столицу, поступил от предприятия в железнодорожный институт и шесть лет пробыл в Москве. Женька иногда один, или с семьёй чуть ли не каждый год был в столице – то командировки, то проездом, поэтому мы друг друга не забывали… Однако жизненные коррективы снова вмешивались в размеренную жизнь простых совет-ских людей, к которым я относил себя и Женьку. Поскольку в институте была военная кафедра, то ближе к диплому мне предложили ещё раз отдать воинский долг стране, но уже офицером и за границей: наши войска почти год были в Афганистане, где честно и с потерями исполняли «интернациональный долг». Я застрял там конкретно, вплоть до вы-вода всех воинских частей. Служил я в «полковой разведке», часто был участником рей-дов по горам и долинам с боевыми контактами и прочими военными делами. Женька редко писал коротенькие письма, в которых иногда сообщал, что стал начальником отде-ла в городской администрации, что старшая дочка идёт в школе на золотую медаль, а младшая прекрасно играет на скрипке. Я радовался за друга, что у него так всё хорошо и отлично, однако сам хвастаться не любил. Поэтому после выхода из южной страны, я приехал в положенный отпуск в родной город, а потом решил в нём остаться навсегда. Родители мои к тому времени сильно постарели, наверное, из-за переживаний за своего единственного сына, правда дочка, моя старшая сестра, порадовала их двумя внуками и примерным зятем. При встрече Женька очень удивлялся моему офицерскому мундиру с погонами майора и несколькими орденами и медалями на груди. С его помощью я попал в городскую администрацию, правда, в другой отдел, но это было всё-таки лучше, чем продолжать службу в разваливающейся на тот момент армии. Родители от меня внучат так и не дождались, и уходя навсегда в другой мир оставили мне двухкомнатную кварти-ру, на которую сестра не претендовала, поскольку жила уже в своём доме в пригородном посёлке. А Женька, теперь уже Евгений Семёнович, (стал замом мэра города) продал ста-рую дачу и приобрёл другую, в элитном дачном посёлке в тридцати километрах от горо-да. Дача была большая, двухэтажная с отдельно стоящей баней и маленьким бассейном, а также большим участком с огородом, фонтаном и мангальной зоной. Собственно, с этой дачи и начинается произошедшая история, странная, непонятная и тревожная, о которой я хочу рассказать, поэтому и начал с такого большого вступления.
После стандартных приветствий и вопросов о здоровье, Женька сказал:
- Ходил сегодня на разведку. За два часа набрал ведро опят и белых грибов. Завтра что будешь делать?
- Приеду с проверкой. А рыжики не пошли ещё?
- Не знаю, по той стороне не ходил…
Женькина дача располагалась между двумя невысокими хребтами и носила доволь-но-таки странное название: «Ведьмина падь». Как он мне объяснил, ещё при покупке, это название народное, а официальное – ДНТ «Геолог», потому что когда-то это место облю-бовали геологи для своих дач. Но это было давно, геологов стало меньше, а вот место, где стояли дачи уже считалось престижным, поселяться стали люди при деньгах, потому что и дачи, и участки стоили дорого. Женька свои владения облагородил, обустроил, и я ему часто помогал в этом нелёгком деле. Падь представляла собой узкую долину, даже скорее гигантский овраг с не очень крутыми склонами. По пади бежал ручей, вода в нём была лечебная (со слов местных), помогала тем, кто страдал болезнями желудка, кишечника и болезнями глаз. Как это было связано между собой – не знаю. Правда Женька ходил в оч-ках, и зрение у него с момента проживания на даче, не улучшилось. Может быть, вода не всем помогала, но на вкус была отменной… Падь обладала ещё одним непонятным фено-меном: если идти вверх по ручью, то слева по склонам росли одни лиственные деревья, типа берёзы, осины, различные кустарники, а по правую сторону стояли сосны, листвен-ницы и редкие кусты багульника. В левой стороне в грибные сезоны было много белых грибов, подберёзовиков, подосиновиков и опят. А с правой стороны росли маслята и ры-жики, и ближе к ручью грузди и волнушки. Кроме этого, в пади был своеобразный мик-роклимат и соответственная растительность. Например, некоторые дачники выращивали виноград и арбузы, что в наших сибирских краях было немного странно… Каждый год Давыдовы собирали различные грибы и делали из них всякие вкусности – сушили, соли-ли, мариновали, делали разные грибные салаты и закатывали в банки, порой до ста банок за сезон. Потом эти банки открывались для застолий, дарились гостям «на дорожку».
Вообщем, через два часа я уже обнимался с другом возле ворот его дачи. Ворота и забор Женька специально сделал решётчатым, что бы все видели его дом, фонтан, и огромное количество разнообразных цветов, разведением которых увлекалась жена Женьки Марина. Однако ни жену, ни дочек я не увидел.
- Они в театр уехали, каких-то гастролёров смотреть. Я вечером за ними поеду, а пока чуток перекусим и за грибами.
Мы посидели немного за огромным столом на веранде, выпили для начала по сто грамм самодельного напитка, который Женька гнал на аппарате, подаренным мной года три назад на его юбилей. За эти годы он стал делать напиток очень вкусным и приятным при питье.
После первой порции самоделки, за встречу, Женька, аппетитно закусывая мало-сольным огурчиком, спросил:
- На проходной тебя не останавливали?
- Нет. Там что-то роют…
- Шлагбаум будут ставить.
- Зачем? И какой смысл, если со стороны леса никаких заборов и оград.
- Чупакабра у нас появился, - усмехнулся Женька, наливая вторую порцию.
- Сам видел?
- Нет, сосед. Вчера утром через забор сказал. У него всех кроликов передавил и ку-рей с петухом. Я ходил смотреть. У курей крови нет, а кролики по-разному: у кого горло перекушено, у кого бок порванный. И все тоже без крови. На заборе на столбах глубокие следы от когтей, рабица (сетка такая) порвана, как будто из алюминиевой проволоки сде-лана…
- А самого зверя видел?
- Сосед говорит, что видел его за забором. Думал собака какая-то, далеко уже была, но она оглянулась и красными глазами сверкнула…
- А раньше было такое?
- Другой сосед, ниже через две дачи, говорил как-то, что раньше не было такого. Он из первых дачников. Рассказывал, что, когда участок осваивал, тут лес дремучий был. Но года четыре назад старую трассу-федералку расширять и улучшать стали. А тут недалеко, возле дороги было старое кладбище, где ещё в гражданскую хоронили убитых и умерших чехов, венгров, поляков и других белогвардейцев. Там кресты были католические. Сосед часто мимо проезжал, крестов уже не видел, только холмики заросшие, да на некоторых камни лежали. А дорогу стали расширять, ну и заровняли всё. Асфальт положили. Теперь это аварийно-опасный участок: машины без причины внезапно ломаются, сталкиваются. Там поворот не очень крутой, но в любую погоду машины заносит, и они вылетают в кю-вет. И вот, после того как потревожили кладбище, стали какие-то непонятные явления происходить. Ветра постоянно стали дуть, дожди чаще лить, чем ранее. По ночам какие-то вопли, крики. Собаки всю ночь брешут.
- Сейчас тоже гавкают, - перебил я.
- Я, когда здесь поселился, такого не заметил. А вот соседи рассказывали…
- Чё-то пить расхотелось, - сказал я, отодвигая свою порцию.
- После грибов выпьем, - согласился Женька и добавил: – Так что, в лесу поосто-рожней надо быть. Вдруг встретим эту непонятку.
- Если он по ночам ходит, значит ночное животное. Днём где-нибудь в норе спит или в логове, - возразил я.
Потом Женька притащил из гаража две корзинки, которые когда-то сплёл сам, до-стал ножи, проверил ногтем их остроту.
В этом момент заиграл мобильник, и он взял его. Связь на дачах была хорошая. Я деликатно вышел на крыльцо, посмотрел на окружающий ландшафт. Соседняя дача за-крывала приличное пространство обзора, но всё равно можно было разглядеть высокие горы, заросшие лесом, синее небо и лёгкие облачка.
Вышел на крыльцо Женька, вид у него был удручающим.
- Сестра двоюродная позвонила, попросила приехать помочь кое-что перевезти…
- Моя помощь не нужна? – поинтересовался я.
- Нет, справлюсь.
- Тогда езжай, а я один прогуляюсь по лесу.
- Добро, - сказал Женька. - Ключ под ковриком. Хозяйничай, не стесняйся, - и пошёл в гараж, который был под домом.
- Погоди, а как поедешь после самоделки?
- Ничего, дворами да околицами проберусь. Не в первый раз… - махнул он рукой.
Я вышел из ворот и неспеша пошёл по накатанной дороге вверх по ручью. Метров через сто добрёл до большого сарая, в котором находилась цистерна для воды из ручья, потом по трубам разбегающаяся по участкам. Ещё метров через сто было место для набора воды всем желающим – из жёлоба, сделанного из половины большой трубы, ручей ма-леньким водопадом падал в металлическую бочку, откуда воду можно было черпать сто-ящим рядом ведром.
Я подставил ладони, вода была холодной и прозрачной. Попил вкусной водички. Обмыл лицо. Погода была не жаркая, мягкая сентябрьская. Но лицо я всегда умывал во-дой из ручья, если был в этом месте.
Дачи кончились, дорога прошла мимо разрушенной изгороди из жердей. Дальше начался сам лес. Было тихо, лишь вдали слышался лай дачных собак.
Я свернул в правую сторону, и стал высматривать в упавшей хвое, ковром лежащей между соснами, рыжиков и маслят. Медленно, по некрутому склону горы, я двигался всё выше и выше. Огибал кусты багульника, иногда срывал молодые побеги и протирал между ладонями, а потом вдыхал замечательный запах. Грибов было мало. Я наткнулся на несколько обрезанных остатков рыжиков. Кто-то прошерстил это место до меня. Поэтому я решил подняться ближе к вершине горы, может быть, предыдущие грибники не полезли туда. Ближе к вершине сосны поредели, пошёл в основном мелкий кустарник, который я уже не обходил, а продирался через него. Неожиданно кусты закончились, и я оказался на относительно ровной площадке приличных размеров, заросшей высокой травой. В траве просматривались потемневшие тонкие столбики. Подойдя ближе, я понял, что вышел на какие-то старые то ли строительные, то ли земляные работы. Неглубокие канавы пересе-кали площадку. Были они полузасыпанные, стенки везде обложены жердями, потемнев-шими от времени. Кое-где жерди держались между собой проржавевшей толстой прово-локой.
С площадки открывался хороший вид на речную долину, лежавшую далеко внизу, на трассу, по которой мчались машины.
Я решил пройтись по канаве. Метров через десять она сильно расширилась, образо-вав подобие широкой и мелкой ямы, стенки которой были укреплены брёвнами прилич-ной толщины. Брёвна в некоторых местах оказались скреплены толстыми и ржавыми скобами. Кое-где виднелись и кованные гвозди с остатками ржавой колючей проволоки.
«Какое-то укрепление», - подумал я, разглядывая открывшуюся картину. Припом-нил, как Женька, в разговоре, упоминал, что в годы гражданской войны на этой горе был укреплённый пункт красногвардейцев. В те годы трассы не было, а была обычная дорога, по которой двигались телеги, кареты, возки, пешком шли каторжане от пересылки до пе-ресылки. Тогда в Верхнеудинске местная революционная власть для защиты города от семёновцев, двигающихся на город из Иркутска, на горах, окружающих дорогу, органи-зовывала оборонительные точки. Видимо, на эту точку, в поисках грибов, я и наткнулся.
«Если здесь поставить пару пушек, а подходы к ним защитить пулемётами и гвар-дейцами, то получается хорошее укрепление», - думал я, разглядывая брёвна и скобы, скрепляющие их. - «Немного подчистить, подровнять и будет самое то…»
В одном месте, внизу, в каком-то подобие угла из брёвен, я заметил торчащий гвоздь, кованный, треугольный в сечении с квадратной шляпкой. Был он забит, скорее всего, на половину своей длины и загнут полукругом к земле. Я подёргал его, и он вдруг отвалился от бревна с куском дерева, в котором держался. Это был тайник – в потемнев-шем от времени бревне виднелась квадратная вырубленная ниша, которая закрывалась своеобразной крышкой с гвоздём. Присев на корточки, я стал разглядывать эту потайную нишу. Там лежала какая-то тряпка непонятного цвета. Осторожно достав её, я понял, что это кисет, сшитый из грубой мешковины. Горловина его была стянута тонким шпагатом, который был завязан замысловатым узлом. В кисете прощупывалось что-то твёрдое.
Я присел на брёвна и стал осторожно распутывать узел. В итоге я достал из кисета несколько листов сероватой бумаги, сшитых между собой на подобие небольшой запис-ной книжки. На первой странице карандашом были крупно написаны цифры – 1918. Я перевернул страницу и увидел текст, написанный мелким ровным почерком с ятями и ицами.
«Записки бойца красной гвардии,» - подумал я. В рядах красногвардейцев были разные люди, были и грамотные, типа служивых канцелярских или студентов с гимнази-стами. По-видимому, один такой и написал что-то похожее на дневники или записки на память потомкам, и сохранил их в тайнике. Как за столько лет эти листки не рассыпались в труху, было непонятно. В наших краях климат сухой, конечно, но не настолько, чтобы бумага так хорошо сохранилась. Да ещё с карандашным текстом.
Продираясь через правила дореволюционной грамматики, я стал читать исписанные страницы.

«…Вот уже как полдня наш отряд находится на заданной высоте. Мы сменили дру-жинников, которые стояли здесь почти неделю. Решением городского революционного совета Верхнеудинска для оказания сопротивления и отпора казачьей армии атамана Се-мёнова развёрнуты боевые оборонительные пункты на подступах к городу. На одном та-ком пункте на вершине горы Безымянной расположился наш отряд в количестве пятна-дцати человек, трёх пулемётов и двух орудий. Нам предстоит вступить в бой с целью остановить, хотя бы на время, продвижение семёновцев по Сибирскому тракту. А также успеть послать в город гонца с донесением о продвижении и возникшем бое, чтобы наши товарищи по революционной борьбе смогли окончательно подготовиться к боям в горо-де. Кроме нашей высоты были посты и на двух других сопках, расположенных на рассто-янии трёх вёрст от нас.
Нашим отрядом командует рабочий из депо товарищ Ковалёв, а комиссаром назна-чен Шадрин, приехавший из Читы. В отряде в основном железнодорожники, четверо сол-дат-артиллеристов и двое мужиков из крестьян. Я единственный представитель интелли-генции и нахожусь в отряде на добровольных началах. Три года назад, после окончания училища в Иркутске приехал в Верхнеудинск преподавать естественные науки в одной из местных гимназий. К революционным делам меня привлёк мой коллега, который сей-час является членом революционного комитета города.
Расположившись по указанным точкам, красногвардейцы стали готовиться к бое-вым действиям. Солдаты-артиллеристы, узнав, что для двух пушек есть всего двенадцать снарядов, долго ругались, но потом, после окрика Ковалёва, стали готовить орудия к стрельбе. Мужики-крестьяне спустились чуть ниже поста и разожгли костёр, который со стороны дороги был не виден.
Ко мне подошёл командир, поинтересовался как я оборудовал точку. Дал несколько дельных советов. На мой вопрос: «Могу ли я делать записи?», ответил, что, конечно, можно и даже нужно, «…останется память для потомков, может быть и книгу напи-шешь…»
Наступал тихий тёплый августовский вечер. Солнце приспустилось ближе к вер-шинам далёких гор, но небо было ясное, дул лёгкий ветерок, дорога была пустынной. Вдалеке, на реке, буксир тянул баржу в сторону города. Красногвардейцев я не знал, кро-ме командира и комиссара, да и устанавливать знакомства со всеми как-то не хотелось, в силу замкнутости моего характера.
Часа через два крестьяне позвали ужинать. Ужин из привезённых нами продуктов они приготовили на костре. Котелки и ложки нашлись для всех. Двое солдат-артиллеристов остались на часах. Остальные красногвардейцы расселись на брёвнах во-круг костра и принялись есть гороховую кашу, запивая зелёным чаем, сваренным по бу-рятским рецептам. Хлеб был в виде сухарей, который размачивали в чае. Комиссар стал читать газету, прихваченную им из штаба. Снова начал проводить политинформацию о целях и задачах революции. Красногвардейцы хотя и ели, но внимательно слушали его и задавали вопросы по теме.
Я гороховую кашу не любил, поэтому съев пару ложек, стал жевать размоченные сухари.
Вдруг где-то далеко раздался звук, похожий на грозовой раскат, хотя никаких туч на ясном небе не наблюдалось. Все насторожились и стали озираться в поисках источника звука. Командир крикнул часовым, не наблюдали ли они чего? Те отвечали, что ничего не заметили. В штабе, перед отправкой сюда, нам сказали, что семёновцы ещё не вышли из своего пункта дислокации, да и двигаться будут дня три.
Я допил чай и сказал командиру, что пойду сменю часовых. Со мной пошли двое красногвардейцев, имён которых я не запомнил. Я подошёл к краю площадки, на которой располагался пост, посмотрел вниз, под гору, но ничего подозрительного не заметил. До-рога была пустынной, буксир с баржой на реке скрылся за поворотом. Внизу, в метрах ста по склону, небольшим островком выделялись молодые сосенки. Мне показалось, что в них кто-то затаился, потому что они едва заметно шевелились, хотя сильного ветра не чувствовалось.
Когда ко мне подошёл командир, я ему сказал про эти сосенки. У него был бинокль, хороший, немецкий, и он долго и пристально просматривал и молодняк из сосенок и окружающие его заросли. «Вроде бы никого нет», - пробормотал он. «Может быть схо-дить, проверить?» - спросил я, хотя спускаться по склону мне не хотелось. Но Ковалёв сказал, что не надо и пошёл дальше по периметру поста.
Солнце исчезло за горами, и сумерки снизу стали подниматься к нашему располо-жению.
Немного погодя я увидел, как вниз по склону спускается комиссар и двое солдат-артиллеристов с выставленными вперёд винтовками с примкнутыми штыками. Все трое шли к молодому сосняку. Видимо командир решил послать их для разведки.
Они не дошли совсем немного, как вдруг раздался истошный вой, такой пронзи-тельный и неприятный, что у меня по спине побежали мурашки величиной с кулак. Я ли-хорадочно сжал в руках своё оружие – канадский винчестер с двумя стволами. Верхний ствол подходил для одиночной стрельбы патронами 12 калибра, а нижний ствол стрелял обычными винтовочными патронами, которые в количестве пяти штук помещались в ма-газин перед курком. Для перезарядки использовался рычаг. Стволы были короткие, но позволяли попадать в цель с трёхсот метров, а патроны с дробью прекрасно подходили для ближнего боя. Этот винчестер, с замысловатыми узорами на цевье, я нашёл в штабе, в куче реквизированного оружия. Также я взял там наган, древний и большой, с шести-гранным стволом, кажется 45 калибра. Барабан с шестью патронами надо было крутить рукой. Наган я носил заткнутым за ремень.
Вой раздавался откуда-то снизу, но точно не из молодняка. Однако комиссар и сол-даты поспешно поднимались по склону, периодически оглядываясь назад.
Снова завыл какой-то неведомый зверь, и вдруг ему отозвался похожий, только ти-ше и, кажется из распадка, далеко внизу.
Все красногвардейцы уже стояли по краю площадки с оружием, направленным в ту сторону, откуда прозвучали страшные вопли. Вой раздался ещё раз, но уже тише и как-бы издалека, где-то внизу. Он не походил на человеческий, да и звериным его назвать было трудно. Никогда я не слышал подобных звуков.
Ночь прошла более-менее спокойно, никаких звуков не слышалось, никто не шур-шал кустами и травой. Все, кто был свободен от охраны, расположились вокруг костра, в котором лежал толстый ствол дерева. По мере сгорания, продвигали несгоревшую часть дальше.
Я натаскал сосновых веток и лежал на них, периодически поворачивая к огню кост-ра то бок, то спину. Ночь была прохладной и тепло живого огня приятно согревало обра-щённые к нему части тела. Когда чуть забрезжило на небе, я задремал. Но тут же, как мне показалось, меня разбудил комиссар и приказал заменить часового возле орудий. В пред-рассветном сумраке я увидел пушки и ящики со снарядами, стоящими возле них. Обойдя вокруг орудий, я никого не встретил. Должен был быть солдат-артиллерист. Я увеличил радиус обхода, прошёлся по краю площадки, окликнул другого часового, который сидел в окопе выставив перед собой винтовку. Он сказал, что никого не видел. Тогда я громким шёпотом позвал комиссара и сообщил ему, когда он подошёл, что часового, которого я должен был сменить, нет на месте. «Неужели сбежал, собака!» - выругался комиссар и пошёл докладывать командиру. Через некоторое время они подошли вместе, снова вы-слушали меня и стали обходить всю площадку. Уже совсем рассвело и на горизонте пока-залось солнце. Меня немного напрягала странная тишина, даже ветра никакого не было, не слышно было голосов птиц или каких других лесных звуков. Немного погодя я услышал громкие голоса командира и комиссара. Подойдя к краю площадки я увидел их внизу на склоне. Рядом было ещё несколько красногвардейцев. Командир держал в руке фуражку, по-видимому, пропавшего артиллериста. Комиссар даже прокричал его имя, надеясь на ответный крик. Но никто не отозвался. О чём-то посовещавшись, комиссар и трое бойцов пошли по склону вниз, тщательно разглядывая траву и кусты.
Командир поднялся на площадку и подошёл к нам (к тому времени все оставшиеся красногвардейцы собрались на краю площадки, недалеко от меня). Он показал фуражку, она была вся растерзанная, козырёк сломан. «Непонятно как-то, - сказал Ковалёв, теребя фуражку, - слетела с него, когда бежал, что ли… А кто так разорвал её?»
В это время один из красногвардейцев, что стоял на краю площадки сообщил, что комиссар и люди возвращаются. Подошёл комиссар с растерянным лицом, остальные бы-ли явно чем-то или кем-то напуганы. Комиссар держал в руке солдатский ботинок с бол-тающимся окровавленным куском обмотки и торчащей белой костью. «Кажись его со-жрали», - сообщил комиссар и судорожно вздохнув, бросил ботинок к ногам командира. Потом продолжил: «Там в молодняке полянка небольшая, всё перерыто, перепахано, по-ломано. Кровищей залито, валяются остатки шинели и другой одежды. Словно стая вол-ков поработала…» «А как он оказался среди них?» - спросил командир. «До ветру пошёл, наверное», - сказал один из красногвардейцев. «Волки так не воют», - сказал один из кре-стьян. Все замолчали, глядя на ботинок с костью. «А ну-ка, разойдитесь! – воскликнул командир. – Все по своим местам! Занять круговую оборону!» Красногвардейцы молча разбрелись по положенным местам.
И вот уже несколько часов мы все сидим в окопах и напряжённо вглядываемся в окружающий ландшафт. Но вокруг всё спокойно, дорога пустынна, на реке ничто не плывёт. Ближе к вечеру прискакал из города посыльный и передал командиру пакет. По-ка командир читал бумагу, вынутую из пакета, посыльный пил воду и вкратце рассказал окружившим его красногвардейцам о событиях в городе. Там вовсю готовились к встрече семёновцев: строили баррикады на главных улицах, укрепляли огневые точки. Ничего хорошего от вояк Семёнова ждать не приходилось.
Посыльный, получив пакет с ответом командира, ускакал.
Я сидел в окопе, держа винчестер наготове и вспомнил вдруг, как уходил из дома. Отец с матерью были в Омске и были довольны приходом колчаковцев, в городе стало поспокойнее. Так они писали в письме. В Иркутске я жил у бабушки в старом купеческом доме. После учёбы в училище, получив предписание ехать в Верхнеудинск для препода-вания математики в школе, я покинул гостеприимный дом. Бабушка надела мне на шею складень с иконками Николая Угодника и Божьей матери. Чтобы они уберегли меня от всяких напастей. Так и носил я нательный крестик и складень. Никто в окружении не знал, что у меня они есть.
Снова послышался далёкий раскат грома или что-то похожее на этот звук. Я понял, что далее появятся вой, который пугал прошедшей ночью. Действительно, вой, зловещий и неприятный послышался в сумеречной пади. Причём было ощущение, что воют не-сколько существ. На волчий вой эти звуки не походили. Командир и комиссар пробежа-лись по красногвардейцам, разнося и вручая им самодельные факелы. В костёр подброси-ли побольше веток и тонких стволов деревьев, чтобы огонь хоть немного мог отпугнуть непонятных существ. В сгустившейся темноте слышались шорохи в траве и кустах и пе-риодически страшные завывания. Я не ожидал, что мой страх может быть таким липким и стойким. Воткнув чадящий факел в бруствер окопа, я направил ствол винчестера в ту сторону, откуда раздавались неприятные и ужасные звуки.
Вдруг к орудиям с факелами подбежали артиллеристы и командир. Солдаты быстро зарядили пушки и гулкие, громкие выстрелы разнеслись по окрестности. Снаряды разо-рвались где-то возле дороги, мелькнув яркими вспышками и гулким звуком. Вой непо-нятных зверей исчез, а потом раздался далеко внизу. Похоже, что выстрелы орудий от-пугнули их. Вот только на какое время?
Напряжение держалось почти всю ночь. Но вой пропал окончательно, и под утро я, очевидно, задремал. Непонятный толчок прервал мой сон, или мне показалось, что меня кто-то толкнул. Прямо перед собой, метрах в двух на краю площадки я увидел какое-то лохматое существо, что-то среднее между собакой и медведем. Последнего я видел в дет-стве в зоопарке. Ни секунды не раздумывая, я выстрелил из верхнего ствола винчестера патроном, заряженным картечью. Существо исчезло и с заунывным воем удалилось по склону вниз.
Все опять столпились на краю площадки. «Что за зверь?» - спросил неизвестно кого командир. Кто-то ответил: «Дык, хто ж яво знает… Зверюга какая-то».
Через час был завтрак, который приготовили крестьяне. На этот раз была пшённая каша с салом и опять зелёный чай. Командир приказал усилить посты, а другим отдыхать и не забывать о смене часовых. Как мне показалось, он совсем не спал, что отражалось на его лице.
Но отдохнуть не пришлось. Один из часовых крикнул, что видит всадников на до-роге.
Я встал в окопе, откуда было прекрасно видно дорогу. Вдалеке ехали человек пять. «Разведка», – сказал командир, который находился недалеко от меня, и громко скомандо-вал: «Орудия к бою!». Артиллеристы засуетились возле пушек, остальные передёрнули затворы винтовок и приготовились к бою. Страха у меня не было, какое-то волнение прыгало внутри.
Разведка подъехала ближе и можно было различить погоны и лица. Казаки, а это были явно семёновцы, зорко смотрели по сторонам. Когда они подскакали к пристрелен-ному участку дороги, один из солдат-артиллеристов повернул голову в сторону команди-ра, ожидая команды. «Не стрелять! Этих пропустим, будем ждать основных!» - сказал Ко-валёв. Но проскакав метров двести, лошади казаков вдруг заволновались, прижали уши и завертелись на месте. Испуганное ржание донеслось до наших ушей. Казаки спешились, взяли лошадей под уздцы, стали успокаивать. Но лошади заупирались и не хотели идти дальше по дороге.
Слышно было, как казаки переговаривались между собой: «…Медведи что ли, или вол-ки? …возле дороги лежат где-то… Бурдуковский, скачи к нашим! Скажи, что всё спо-койно, кроме этого места. Лошади испугались и дальше не идут…» Один казак вскочил на коня и поскакал обратно, а остальные ведя испуганных лошадей под уздцы, направи-лись следом за ним по дороге.
По-видимому, ночной зверь или звери напугали лошадей оставив или запах или мёртвого в придорожных кустах. Хотя я не был уверен в том, что пристрелил неведомую зверюгу.
Однако расслабляться не пришлось, потому что вдалеке из-за поворота дороги по-явились всадники, движущиеся по-походному – по четыре в ряд, за ними шли лошади тя-нущие пушки и крытые обозы. Было их всех очень много. Я посмотрел на красногвар-дейцев, которые, стоя в окопах, внимательно смотрели на приближающуюся военную ко-лонну. Напряжение и скрытое волнение было написано на их лицах, но не страха. Люди понимали, что бой будет неравным, смертельным, но решительность виднелась в позах. Артиллеристы деловито суетились у орудий, наводили прицелы, подносили снаряды по-ближе. Командир в бинокль смотрел на дорогу, шевелил губами, видимо считая количе-ство людей приближающегося противника. Скорее всего сбился со счёта и сказал: «Сотни четыре будет, да семь орудий… Но притормозить их надо. Будем сражаться». Он подошёл к артиллеристам и что-то стал им говорить, наверное, давал последние указания.
Головные всадники в колонне встретились с казаками из разведки, идущими им навстречу. Остановились, слушая разведчиков, машущих руками и показывающих на ло-шадей, которые понуро стояли рядом. Затем колонна двинулась по дороге дальше.
Когда её середина достигла пристреленного места, грянули наши две пушки. Взры-вы разметали людей и лошадей, посеяв панику. Следующие два снаряда попали в ору-дийные расчёты, отчего одна пушка перевернулась, а её оторванное колесо взлетело вы-соко вверх и упала куда-то на обозные телеги. Но казаки люди военные, опытные и зака-лённые в боях, быстро сориентировались откуда стреляют и несколько десятков всадни-ков поскакали в нашу сторону к горе. Оставшиеся пушки стали разворачивать стволами тоже в нашу сторону. Наши две пушки выстрелили ещё несколько раз, но противник рас-сеялся по полю, дорога опустела. Казаки спешились и прячась за кустами и соснами стали двигаться по склону вверх к нашим позициям. Застрекотали наши пулемёты, прижимая атакующих к земле. Но тут выстрелили орудия противника, и первые же взрывы опроки-нули одну нашу пушку и раскидали приготовленные снаряды. Закричали раненные. Сле-дующие взрывы уже раздались прямо в окопах. Опытные противники били из пушек верно и точно.
Я прицельно стрелял по мелькавшим внизу казакам, но не уверен был, что попадал. Винчестер хорош для ближнего боя, а на дальние расстояния его точность была мини-мальной. Вдруг метрах в трёх от меня разорвался снаряд, и прямо передо мной упал раз-битый бинокль командира и его кожаная фуражка. Я понял, что командир убит. Огля-девшись вокруг, я увидел, как комиссар на краю площадки азартно стреляет из револьве-ра, но вдруг дёрнулся и уткнулся лицом в землю. Других красногвардейцев я не видел, хотя слышал, как они стреляют. Орудия наши были разбиты, возле одного виднелись тела артиллеристов.
В следующее мгновение раздался взрыв, от которого, как мне показалось, лопнула моя голова и всё вокруг потемнело…

Эти записи я заканчиваю в избе местного крестьянина. Из своей деревушки, распо-ложенной неподалёку от места боя, крестьяне всё видели и слышали. Когда бой закон-чился и казаки двинулись дальше по дороге в город, жители поднялись на гору в надежде чем-нибудь поживиться. Там и нашли меня в полузасыпанной воронке, контуженного, оглохшего, не понимающего, что творится вокруг. Принесли в деревню и спрятали в чу-ланчике, где я провалялся две недели, постепенно приходя в себя. Как они рассказали, казаки орудия увезли с собой, а также всё оружие и кое-какую амуницию. Убитых крас-ногвардейцев они сложили в одном полуразрушенном окопе и засыпали землёй. А меня, скорее всего, не увидели, так хорошо я был присыпан. Также они сообщили, что город был захвачен семёновцами, а потом туда вошли чехи, словаки, японцы и американцы. Интервенты завели свои порядки, расстреливали и вешали нелояльных жителей и акти-вистов. Их карательные команды побывали во всех окружающих деревушках, но почему-то в эту деревню, где я лежал, ещё не заходили. Понимая, что моё присутствие в случае обнаружения может повредить добрым крестьянам, я решил уходить на восток, в поисках партизан. Дописывая эти записки, я планирую спрятать их на горе, куда я обязательно поднимусь, чтобы почтить своих погибших товарищей. А потом, когда победит мировая революция, я обязательно вернусь на эту гору, чтобы с почётом перезахоронить погибших и воздвигнуть памятный обелиск…»


Странно было читать эти записи, странно было ощущать прикосновение к тем со-бытиям, которые каким-то образом пересеклись с сегодняшними. Я имею ввиду непонят-ного зверя, чупакабру, ночные вопли. Я ещё раз прошёлся по окопам, хотя понимал, что вряд ли найду что-нибудь интересное, связанное с событиями тех давно минувших дней.
Положив находку в корзину, я, в задумчивой рассеянности, стал спускаться по склону, направляясь к дачному посёлку. И вновь меня насторожила тишина, не свой-ственная в это время года. Даже дачные собаки не лаяли. Только хвойная подстилка шуршала под ногами, да иногда хрустели тонкие сухие ветки, когда я наступал на них. Показалась нахоженная тропа, ведущая к дачам. Я решил пройтись по другой стороне оврага, где росли лиственные деревья. Может быть, там найду белых грибов. Но спу-стившись в овраг, я вдруг почувствовал страх. Непонятный и беспричинный, волной окативший меня. Стало до неприятности жутко. Я замер на месте, напряжённо вглядыва-ясь в густые заросли кустарника и держа корзину обеими руками, прижав к груди. Было чёткое ощущение опасности, идущей от кустов. Вспоминалось, что читал про чупакабру, йети и прочих аномальных существ: их всех окружало невидимое поле страха, которое пагубно влияло на людей и животных. Недалеко от себя я заметил толстую ветку. Недол-го думая, резко наклонился, поднял её и бросил вперёд. В кусты. Удаляющийся шум и треск были явным признаком того, что убегал какой-то зверь. И страх прошёл…
«Спугнул чупакабру», - подумал я и продолжил свой путь к Женькиной даче. Загля-нул к источнику, попил водички и окончательно успокоился.
Женька ещё не приехал, и я минут двадцать сидел в одиночестве в мангальной зоне, ещё раз перечитывая найденную записную книжку.
Потом появился хозяин дачи, уставший и беззлобно ругавший родственников, кото-рые не могут помочь его сестре. Он равнодушно полистал мою находку, и только сказал: «Ещё одно подтверждение непонятных явлений в этой пади. Проснулись все эти суще-ства что ли? Или опять пришли откуда-то?»
Я ему рассказал о непонятной встрече и страхе.
«Собака, наверное», - сказал он, - «а может и чупакабра…»
Потом мы затопили баню, от души попарились и помылись. За женой и дочкой Женьке ехать не пришлось, они остались в городе. Поэтому расслабленные мы сидели на веранде, выпивали и закусывали. Разговор почему-то не клеился. Женька поругивал род-ню и современную жизнь, а я просто молча слушал.
Вечер был тихий, безветренный. Редко гавкали дачные собаки, иногда проезжали по улице машины.
Спокойствие лежало в Ведьминой пади.

АНТИСНАЙПЕР

У многих людей в жизни иногда происходит такое, что невозможно объяснить с ло-гической точки зрения. И тогда, пытаясь осмыслить произошедшее, но, не сделав никаких конкретных выводов, говорят: «Чудеса, однако!..»
Нечто подобное произошло с Игорем Дреем, который в давние «застойные» допере-строечные годы учился в одном Ленинградском вузе. Учился он хорошо, был умным ве-сёлым парнем, любил хорошую музыку и неплохо рисовал. Все стены комнаты в обще-житии, где он жил, были увешаны различными его творениями: плакатами, карандашны-ми рисунками, картинами, написанными маслом и гуашью. Рисовал он в стиле «аля-народный примитивизм», но картины всем нравились, а Игорь, если видел, что его оче-редное творение кому-то нравится, тут же дарил на память. И дарственную надпись с ав-тографом писал на обороте, но это скорее от желания потешить своё самолюбие. Как у любой творческой личности, были у него и взлёты и падения… То муза посещала, то ухо-дила. Видимо в какую-то минуту соответствующего настроения он и нарисовал на боль-шом листе ватмана голову Иисуса. Причём очень хорошо передал момент страдания Бо-гочеловека: огромные глаза были полны боли, рот страдальчески скривился. Для усиле-ния воздействия на предполагаемых зрителей, Игорь не пожалел красной краски на кровь, бегущую из-под колючек тернового венца, и даже из глаз…
Хотя, если хорошенько припомнить, то Игорь отобразил на листе ватмана свои страдания – от неразделённой любви. Девушка из его учебной группы, с которой он об-щался два года, начиная с первого курса, неожиданно (пока он был на каникулах у роди-телей в своём родном городе) вышла замуж за выпускника военно-морского училища и уехала с ним к месту службы. Потом, через полгода, она приезжала сдавать экзамены, по-тому что перевелась на заочное отделение. Встретилась с Игорем и долго извинялась … Говорила, что не могла нарушить родительскую волю, поскольку те хотели видеть её за-мужем за нормальным человеком, а не за нищим студентом и пр. и пр. К тому же родите-ли этого лейтенанта были хорошими знакомыми родителей девушки, имели дворянские корни и высокое положение: папа преподавал в этом училище и был «чёрным полковни-ком» (капитаном первого ранга), а мама была небольшой «шишкой» в городской админи-страции. А у Игоря родители были из простых крестьян, волею судьбы и историческими «причудами» государства, заброшенные в далёкий сибирский провинциальный город. Да и в Ленинград Игорь попал, можно сказать, случайно – после службы в армии работал на заводе, а там ему предложили поехать на учёбу по заводскому направлению. Он, может быть, и не решился ехать так далеко, за тысячи километров, но напарник по работе пред-ложил ехать вместе, поскольку вдвоём веселее. Через три месяца напарник уехал обратно по причине, как он сказал: … «своей тупости и нежелании получать новые знания». А Игорь как-то пообтёрся, привык, да и к тому же симпатичная ленинградочка с его группы уже как месяц заставляла трепетать его сердце и млеть от нежности.
Ну, а к тому времени, когда она пыталась вымолить у него прощения за своё вне-запное замужество, сердечная боль притупилась, и Игорь не сильно обижался на ту, кото-рая причинила ему некоторые страдания… Но картина, скорее всего, была нарисована под впечатлением от этого события…
Поскольку все стены комнаты были заняты, он повесил картину на дверь. Впечат-ление на всех, кто приходил к нему в гости, она вызывала одинаковое: все жалели стра-дальца и говорили: «Как здорово нарисовал!..»
Когда начиналась очередная экзаменационная сессия, двое соседей Игоря из комна-ты исчезали. Один уезжал к родителям в славный город Выборг. Другой к дядьке на Ва-сильевский остров, где тот жил в огромной коммуналке. Дядька часто ездил в команди-ровки, и сосед Игоря жил в комнате родственника месяцами.
Игорь оставался один, готовился к экзаменам, и, надо честно сказать, сдавал их хо-рошо. Но однажды он «завалил» прикладную математику. Науку трудноусваиваемую, непонятную, и, как он думал, в жизни совсем ненужную. Но так вот получилось…
Вечером он сидел один в комнате. Двери на частые стуки гостей, желавших наве-стить его, не открывал. Пил дешевое марочное вино, благо рядом со студгородком был большой гастроном «Измайловский». И всё больше и больше мрачнел, после каждого вы-питого стакана, но не хмелел.
Он сам не может до сих пор понять, почему это сделал… Игорь достал из шкафа пневматическую винтовку, которую ему в качестве отступного за свой поступок привез-ла сокурсница. Как она это сделала, не говорила, но кроме винтовки, она привезла и две коробочки специальных пулек «Дьяболо». Когда эта винтовка неожиданно появилась у Игоря, он иногда из окна стрелял по фонарям, воробьям, воронам. Воздушка была немец-кого производства: била точно в цель. Куда навёл мушку, туда и попал… Правда, воробьи после попаданий недоумённо вертели головой и отряхивались, вороны недовольно кар-кали и, расправив крылья, улетали, а фонари не желали разбиваться… Комната, где про-живал Игорь со товарищи, находилась на девятом этаже общежития, и расстояние до це-лей значительно превышало тактико-технические возможности пневматического оружия. Даже немецкого…
Видимо провал на экзамене, недовольство собой и мрачное настроение, усиленное вином, подтолкнули Игоря с воздушкой в руке к окну. Но воробьёв и ворон не было. По фонарям стрелять не хотелось. И тогда он, резко повернувшись, вдруг прицелился в пере-носицу нарисованного Иисуса и выстрелил. И тут же получил сокрушительный болевой удар по своей переносице, а по полу застучала упавшая пулька. Было больно до слёз. Игорь тёр переносицу. Хмель мигом вылетел из его головы. Он был очкариком, и первой мыслью было: «Хорошо, что не в стекло очков, а то глазам конец пришёл бы…»
Игорь подошёл к картине. Точно посередине нарисованной переносицы Богочело-века ватман был пробит. Дверь из ДВП, крашенная серой масляной краской, была глад-кой, и вмятинка от пульки была еле заметной. Игорь поискал на полу пульку и нашёл её под столом – сплющенную, похожую на плоский кружок металла. Посмотрел в зеркало на свою переносицу: краснота и опухоль разрасталась, переходя на лоб.
Спрятав воздушку в шкаф, и немного успокоившись, Игорь попытался логически обосновать «ответный ход» картины. Что-то мистическое было в этом…
От окна до двери было метров пять. Картина висела так, что глаза Иисуса находи-лись на уровне груди Игоря. То есть, пулька летела к нарисованной переносице под уг-лом вниз. Кроме всего прочего, она пробила бумагу и, отскочив от двери, вылетела об-ратно, через пробитое отверстие. Фактически получалось, что пулька никак не могла по-пасть в переносицу Игоря. Отклонись она на сантиметр выше или ниже, или в любую сторону, пострадали бы глаза из-за разбитых очков. Однако этого не произошло. Пулька прилетела в то место у стрелка, куда он целился на картине…
Это было непонятно и тревожно.
Когда сдавать очередной экзамен приехал одногруппник из Выборга – Коля Вали-шевский, Игорь рассказал ему о произошедшем мистическом случае. Вдвоём они вновь попытались научно доказать невозможность случившегося рикошета. Рулеткой замеряли расстояние с точностью до миллиметра. Строительным уровнем, который попросили у знакомых студотрядовцев, уточнили вертикаль плоскости двери. Используя полученные знания по прикладной математике, которую Игорь потом с перепугу успешно пересдал, с помощью формул, интегралов и дифференциалов, определили точную траекторию полёта пульки к двери и от неё. Со всеми допустимыми погрешностями. По всем расчётам пуль-ка должна была ударить в пол: в метре от того места, где в момент выстрела стоял Игорь. Однако всё получилось иначе…
Хотя Игорь был крещёным, он, как и многие его сверстники, обработанный в за-стойные годы соответствующей пропагандой, в Бога не сильно верил и относился ко всему связанному с ним как-то равнодушно.
Этот случай пошатнул его атеистическое настроение. Получалось, что нарисован-ный, причём им же самим, Сын Бога, достойно ответил новоявленному снайперу.
В своё время бабушка Игоря, которая крестила его, говорила ему: «Не показывай язык иконе. Боженька накажет». Икона представляла собой, насколько помнил Игорь, цветную открытку, помещённую в деревянный ящичек со стеклом. Вокруг картинки бы-ли расположены бумажные цветы, где прятались нательные крестики Игоря и его сестры. Икона висела в тёмном углу. Вечерами в комнате светилась одна голая лампочка под по-толком, безо всяких люстр и абажуров. Когда Игорь смотрел в тот угол, то постоянно наталкивался на строгий взгляд изображённого на открытке спасителя. Как-то Игорь, не удержался (мальчишка, что с него взять?) и показал язык. Стало почему-то страшновато. Ночью он плохо спал, часто просыпался и чувствовал на себе этот строгий взгляд. Долго ждал наказания, но с возрастом этот случай забылся… Но Игорь никогда потом не делал то, о чём строго наказывала ему в детстве бабушка. Теперь же он сделал ещё хуже, и по-лучил соответствующее наказание…
После этого случая Игорь изменился. Стал более серьёзным. Экзамен пересдал на отлично, чем удивил профессора.
Картина долго висела на двери. Все спрашивали Игоря: «Откуда появилась дырка?» Тот хмурился и неохотно отвечал: «Карандашом проткнул нечаянно…» Трогать её он бо-ялся.
После защиты диплома, Игорь отдал картину на память сокурснице, той, что при-везла ему пневматическую винтовку. Она приехала защищать диплом, зашла в общежи-тие к знакомым девчонкам, а потом они все вместе пришли в гости в комнату Игоря. Со-седи Игоря тоже были в комнате, поэтому очень весело отметили получение дипломов, и заодно порадовались за бывшую подругу Игоря: она вместе с мужем переехала в Ленин-град, потому что он получил новое место службы. Или отец жены постарался…
Когда она уходила, то задала вопрос про дырку в нарисованной переносице. Игорь уклонился от прямого ответа, а просто спросил: «Нравится?». Она кивнула головой…
Снимала и сворачивала картину она сама…

У многих людей в жизни иногда происходит такое, что невозможно объяснить с логической точки зрения. И тогда, пытаясь осмыслить произошедшее, но, не сделав никаких конкретных выводов, говорят: «Чудеса, однако!..»
Нечто подобное произошло с Игорем Дреем, который в давние «застойные» доперестроечные годы учился в одном Ленинградском вузе. Учился он хорошо, был умным весёлым парнем, любил хорошую музыку и неплохо рисовал. Все стены комнаты в общежитии, где он жил, были увешаны различными его творениями: плакатами, карандашными рисунками, картинами, написанными маслом и гуашью. Рисовал он в стиле «аля-народный примитивизм», но картины всем нравились, а Игорь, если видел, что его очередное творение кому-то нравится, тут же дарил на память. И дарственную надпись с автографом писал на обороте, но это скорее от желания потешить своё самолюбие. Как у любой творческой личности, были у него и взлёты и падения… То муза посещала, то уходила. Видимо в какую-то минуту соответствующего настроения он и нарисовал на большом листе ватмана голову Иисуса. Причём очень хорошо передал момент страдания Богочеловека: огромные глаза были полны боли, рот страдальчески скривился. Для усиления воздействия на предполагаемых зрителей, Игорь не пожалел красной краски на кровь, бегущую из-под колючек тернового венца, и даже из глаз…
Хотя, если хорошенько припомнить, то Игорь отобразил на листе ватмана свои страдания – от неразделённой любви. Девушка из его учебной группы, с которой он общался два года, начиная с первого курса, неожиданно (пока он был на каникулах у родителей в своём родном городе) вышла замуж за выпускника военно-морского училища и уехала с ним к месту службы. Потом, через полгода, она приезжала сдавать экзамены, потому что перевелась на заочное отделение. Встретилась с Игорем и долго извинялась … Говорила, что не могла нарушить родительскую волю, поскольку те хотели видеть её замужем за нормальным человеком, а не за нищим студентом и пр. и пр. К тому же родители этого лейтенанта были хорошими знакомыми родителей девушки, имели дворянские корни и высокое положение: папа преподавал в этом училище и был «чёрным полковником» (капитаном первого ранга), а мама была небольшой «шишкой» в городской администрации. А у Игоря родители были из простых крестьян, волею судьбы и историческими «причудами» государства, заброшенные в далёкий сибирский провинциальный город. Да и в Ленинград Игорь попал, можно сказать, случайно – после службы в армии работал на заводе, а там ему предложили поехать на учёбу по заводскому направлению. Он, может быть, и не решился ехать так далеко, за тысячи километров, но напарник по работе предложил ехать вместе, поскольку вдвоём веселее. Через три месяца напарник уехал обратно по причине, как он сказал: … «своей тупости и нежелании получать новые знания». А Игорь как-то пообтёрся, привык, да и к тому же симпатичная ленинградочка с его группы уже как месяц заставляла трепетать его сердце и млеть от нежности.
Ну, а к тому времени, когда она пыталась вымолить у него прощения за своё внезапное замужество, сердечная боль притупилась, и Игорь не сильно обижался на ту, которая причинила ему некоторые страдания… Но картина, скорее всего, была нарисована под впечатлением от этого события…
Поскольку все стены комнаты были заняты, он повесил картину на дверь. Впечатление на всех, кто приходил к нему в гости, она вызывала одинаковое: все жалели страдальца и говорили: «Как здорово нарисовал!..»
Когда начиналась очередная экзаменационная сессия, двое соседей Игоря из комнаты исчезали. Один уезжал к родителям в славный город Выборг. Другой к дядьке на Васильевский остров, где тот жил в огромной коммуналке. Дядька часто ездил в командировки, и сосед Игоря жил в комнате родственника месяцами.
Игорь оставался один, готовился к экзаменам, и, надо честно сказать, сдавал их хорошо. Но однажды он «завалил» прикладную математику. Науку трудноусваиваемую, непонятную, и, как он думал, в жизни совсем ненужную. Но так вот получилось…
Вечером он сидел один в комнате. Двери на частые стуки гостей, желавших навестить его, не открывал. Пил дешевое марочное вино, благо рядом со студгородком был большой гастроном «Измайловский». И всё больше и больше мрачнел, после каждого выпитого стакана, но не хмелел.
Он сам не может до сих пор понять, почему это сделал… Игорь достал из шкафа пневматическую винтовку, которую ему в качестве отступного за свой поступок привезла сокурсница. Как она это сделала, не говорила, но кроме винтовки, она привезла и две коробочки специальных пулек «Дьяболо». Когда эта винтовка неожиданно появилась у Игоря, он иногда из окна стрелял по фонарям, воробьям, воронам. Воздушка была немецкого производства: била точно в цель. Куда навёл мушку, туда и попал… Правда, воробьи после попаданий недоумённо вертели головой и отряхивались, вороны недовольно каркали и, расправив крылья, улетали, а фонари не желали разбиваться… Комната, где проживал Игорь со товарищи, находилась на девятом этаже общежития, и расстояние до целей значительно превышало тактико-технические возможности пневматического оружия. Даже немецкого…
Видимо провал на экзамене, недовольство собой и мрачное настроение, усиленное вином, подтолкнули Игоря с воздушкой в руке к окну. Но воробьёв и ворон не было. По фонарям стрелять не хотелось. И тогда он, резко повернувшись, вдруг прицелился в переносицу нарисованного Иисуса и выстрелил. И тут же получил сокрушительный болевой удар по своей переносице, а по полу застучала упавшая пулька. Было больно до слёз. Игорь тёр переносицу. Хмель мигом вылетел из его головы. Он был очкариком, и первой мыслью было: «Хорошо, что не в стекло очков, а то глазам конец пришёл бы…»
Игорь подошёл к картине. Точно посередине нарисованной переносицы Богочеловека ватман был пробит. Дверь из ДВП, крашенная серой масляной краской, была гладкой, и вмятинка от пульки была еле заметной. Игорь поискал на полу пульку и нашёл её под столом – сплющенную, похожую на плоский кружок металла. Посмотрел в зеркало на свою переносицу: краснота и опухоль разрасталась, переходя на лоб.
Спрятав воздушку в шкаф, и немного успокоившись, Игорь попытался логически обосновать «ответный ход» картины. Что-то мистическое было в этом…
От окна до двери было метров пять. Картина висела так, что глаза Иисуса находились на уровне груди Игоря. То есть, пулька летела к нарисованной переносице под углом вниз. Кроме всего прочего, она пробила бумагу и, отскочив от двери, вылетела обратно, через пробитое отверстие. Фактически получалось, что пулька никак не могла попасть в переносицу Игоря. Отклонись она на сантиметр выше или ниже, или в любую сторону, пострадали бы глаза из-за разбитых очков. Однако этого не произошло. Пулька прилетела в то место у стрелка, куда он целился на картине…
Это было непонятно и тревожно.
Когда сдавать очередной экзамен приехал одногруппник из Выборга – Коля Валишевский, Игорь рассказал ему о произошедшем мистическом случае. Вдвоём они вновь попытались научно доказать невозможность случившегося рикошета. Рулеткой замеряли расстояние с точностью до миллиметра. Строительным уровнем, который попросили у знакомых студотрядовцев, уточнили вертикаль плоскости двери. Используя полученные знания по прикладной математике, которую Игорь потом с перепугу успешно пересдал, с помощью формул, интегралов и дифференциалов, определили точную траекторию полёта пульки к двери и от неё. Со всеми допустимыми погрешностями. По всем расчётам пулька должна была ударить в пол: в метре от того места, где в момент выстрела стоял Игорь. Однако всё получилось иначе…
Хотя Игорь был крещёным, он, как и многие его сверстники, обработанный в застойные годы соответствующей пропагандой, в Бога не сильно верил и относился ко всему связанному с ним как-то равнодушно.
Этот случай пошатнул его атеистическое настроение. Получалось, что нарисованный, причём им же самим, Сын Бога, достойно ответил новоявленному снайперу.
В своё время бабушка Игоря, которая крестила его, говорила ему: «Не показывай язык иконе. Боженька накажет». Икона представляла собой, насколько помнил Игорь, цветную открытку, помещённую в деревянный ящичек со стеклом. Вокруг картинки были расположены бумажные цветы, где прятались нательные крестики Игоря и его сестры. Икона висела в тёмном углу. Вечерами в комнате светилась одна голая лампочка под потолком, безо всяких люстр и абажуров. Когда Игорь смотрел в тот угол, то постоянно наталкивался на строгий взгляд изображённого на открытке спасителя. Как-то Игорь, не удержался (мальчишка, что с него взять?) и показал язык. Стало почему-то страшновато. Ночью он плохо спал, часто просыпался и чувствовал на себе этот строгий взгляд. Долго ждал наказания, но с возрастом этот случай забылся… Но Игорь никогда потом не делал то, о чём строго наказывала ему в детстве бабушка. Теперь же он сделал ещё хуже, и получил соответствующее наказание…
После этого случая Игорь изменился. Стал более серьёзным. Экзамен пересдал на отлично, чем удивил профессора.
Картина долго висела на двери. Все спрашивали Игоря: «Откуда появилась дырка?» Тот хмурился и неохотно отвечал: «Карандашом проткнул нечаянно…» Трогать её он боялся.
После защиты диплома, Игорь отдал картину на память сокурснице, той, что привезла ему пневматическую винтовку. Она приехала защищать диплом, зашла в общежитие к знакомым девчонкам, а потом они все вместе пришли в гости в комнату Игоря. Соседи Игоря тоже были в комнате, поэтому очень весело отметили получение дипломов, и заодно порадовались за бывшую подругу Игоря: она вместе с мужем переехала в Ленинград, потому что он получил новое место службы. Или отец жены постарался…
Когда она уходила, то задала вопрос про дырку в нарисованной переносице. Игорь уклонился от прямого ответа, а просто спросил: «Нравится?». Она кивнула головой…
Снимала и сворачивала картину она сама…

Хотя, если хорошенько припомнить, то Игорь отобразил на листе ватмана свои страдания – от неразделённой любви. Девушка из его учебной группы, с которой он общался два года, начиная с первого курса, неожиданно (пока он был на каникулах у родителей в своём родном городе) вышла замуж за выпускника военно-морского училища и уехала с ним к месту службы. Потом, через полгода, она приезжала сдавать экзамены, потому что перевелась на заочное отделение. Встретилась с ним и долго извинялась … Говорила, что не могла нарушить родительскую волю, поскольку те хотели видеть её замужем за нормальным человеком, а не за нищим студентом и пр. и пр. К тому же родители этого лейтенанта были хорошими знакомыми родителей девушки, имели дворянские корни и высокое положение: папа преподавал в этом училище и был «чёрным полковником» (капитаном первого ранга), а мама была небольшой «шишкой» в городской администрации. А у Игоря родители были из простых крестьян, волею судьбы и историческими «причудами» государства, заброшенные в далёкий сибирский провинциальный город. Да и в Ленинград Игорь попал, можно сказать, случайно – после службы в армии работал на заводе, а там ему предложили поехать на учёбу по заводскому направлению. Он, может быть, и не решился ехать так далеко, за тысячи километров, но напарник по работе предложил ехать вместе, поскольку вдвоём веселее. Через три месяца напарник уехал обратно по причине, как он сказал: …«тупости и нежелании получать новые знания». А Игорь как-то пообтёрся, привык, да и к тому же симпатичная ленинградочка с его группы уже как месяц заставляла трепетать его сердце и млеть от нежности.
Ну, а к тому времени, когда она пыталась вымолить у него прощения за своё внезапное замужество, сердечная боль притупилась, и Игорь не сильно обижался на ту, которая причинила ему некоторые страдания… Но картина, скорее всего, была нарисована под впечатлением от этого события…
Поскольку все стены комнаты были заняты, он повесил картину на дверь. Впечатление на всех, кто приходил к нему в гости, она вызывала одинаковое: все жалели страдальца и говорили: «Как здорово нарисовал!..»