Я закутался в антиядерную фольгу — два года назад я купил её на рынке шутки ради — и уселся на кровать. Я оказался в непроницаемом коконе, и там было хорошо, там я наконец смог успокоиться.

Час назад по новостям передали, что ядерная война всё-таки началась. Девушка-репортёр сообщила об этом всей стране. Её голос не дрогнул. А потом начался сюжет про панд в пекинском зоопарке, которые, к счастью, новости не слушали.

Они ударили по нам или мы ударили по ним — в этом я не разбирался. Да и какое это имело значение? Не было больше никаких их и никаких нас.

Первое время — минут пять или десять — в ушах у меня звенело, я не находил себе места, а в голове плодились неспокойные мысли. О том, чего я не успел сделать, что я так и не осмелился сказать, на что я потратил отведённое мне время.

А потом я посмотрел в окно, на ревущую в безумстве толпу, и стало как-то удивительно спокойно. Я ведь был ни в чём не виноват. Никто из нас не был ни в чём виноват, ведь правда?

Жаль только, что это произошло именно сегодня. Почему не завтра? Такой хороший был день.

Про чудесную фольгу я вспомнил, когда вдали послышались взрывы. Вспомнил и засмеялся. Антиядерная фольга. Молодой узбек — как давно это было — с игривым прищуром достал её из кучи одежды и отдал мне почти задаром. Самые дорогие вещи всегда достаются людям почти задаром.

Я надел её и оглядел себя в зеркале: я был похож на марсианского священника. А потом я укрылся в ней с головой, и вышки 5G перестали быть угрозой.

Где-то далеко прогремел ещё один взрыв, где-то люди насмерть дрались за место в бункере, где-то рождались новые звёзды и проносились хвостатые кометы, но меня это уже не касалось: я был защищён, я был вне досягаемости.

Сначала я почувствовал, как задрожали стены дома, потом стало невыносимо жарко, так жарко, что сам воздух плавился и опадал на землю мягким пеплом, а потом все звуки покинули мир.

Я, наверное, умер, и перед самой смертью увидел бескрайнее синее море, из которого на меня смотрели огромные древние рыбы. Те самые, что решили выйти из воды миллионы лет назад. Они смотрели на меня и не могли понять, в какой момент всё пошло не так.

А потом я ожил. Очнулся в своей фольге и понял, что это был не сон. Мурашки на моей спине нервно копошились, все четыре конечности затекли и уныло болтались где-то очень далеко. Казалось, что я стал одним целым со своей блестящей оболочкой: так плотно она прилегала к коже.

Через час или два я смог выбраться из кокона: чуда не случилось. Некоторым гусеницам суждено остаться гусеницами. Я лежал на полу в своём старом обличье, голова слегка гудела, а прямо надо мной возвышалось серое небо. Ещё шёл снег. В середине июня.

Я поднялся и отряхнул свою рясу. Резиновые ноги подчинялись неохотно, но я сумел подойти туда, где раньше было окно. От моего дома остались только первые два этажа. На секунду моё сердце болезненно сжалось, но только на секунду. Все познаётся в сравнении: от других домов не осталось даже этого.

Меня совсем не удивлял тот факт, что я выжил: в этой фольге я мог пережить что угодно.

Я вышел в подъезд: там пахло жареной курицей, которую соседка традиционно готовила каждое воскресенье. Соседка этажом выше. В этом месте меня больше ничего не держало.

Дверь подъезда почему-то больше не держалась на своём магните и зазывала внутрь всех прохожих. Только никто не принимал её приглашение. Я побрёл вдоль обугленных домов и скомканных машин, не оглядываясь. Фольга развевалась за моей спиной, как королевская мантия.

Я не переживал по поводу судьбы мира. Наверное, по-другому быть не могло. Наверное, по-другому не могло быть. Не могло, наверное, быть по-другому. Я произнёс это вслух и улыбнулся: нет хуже оскорбления для эволюции, чем называть человека её венцом.

Вокруг не было ни души: было удивительно хорошо и спокойно.

Бесконечный мир открыл предо мной все двери: надо было только выбрать нужную. У нас с миром появился второй шанс — грустно только, что я никогда больше не услышу новых песен Ланы Дель Рей. Хотя она, возможно, тоже обзавелась волшебной фольгой. Любой мог спастись, если бы поверил в невозможное, как я два года назад. Любой мог спастись, если бы поверил игривому прищуру продавца на рынке.

Я встретил того узбека ещё раз через пять лет: на своём изобретении он так и не разбогател.