Солнце застыло в самом зените, превратив полуденное небо в раскаленный щит из бледной бирюзы. В этот час тропический мир словно замирал, оглушенный собственным зноем. Лишь пассатный ветер, летящий со стороны бескрайней великой воды, приносил прохладу, пахнущую солью, йодом и едва уловимым, приторно-сладким ароматом цветущей на берегу плюмерии. Могучие кокосовые пальмы, подступившие к самой кромке белоснежного песка, лениво шевелили перистыми ветвями. Выше по склонам гор упрямо карабкались влажные изумрудные джунгли, укутанные утренним туманом, а в их глубине пламенели дикие цветы гибискуса, похожие на капли свежей крови.
Молодой ловец жемчуга по имени Каео стоял на краю своего каноэ с балансиром — ва’а. Деревянный борт лодки, выдолбленный из ствола священного дерева коа, раскалился под лучами так, что обжигал босые ступни. Каео скользнул взглядом по горизонту. Там, где лагуна встречалась с открытым океаном, пенился и глухо рокотал внешний риф. Белоснежные морские крачки и длиннохвостые фрегаты с криками кружили над водой, высматривая добычу, но их силуэты казались лишь черными точками в слепящем мареве.
— Эй, Каео! Хватит считать птиц в небе, Тангароа не сбросит тебе жемчуг из облаков! — донесся с соседней лодки насмешливый голос Анона, другого ловца из деревни.
Анон подтянул к борту тяжелую плетеную корзину, доверху забитую мелкими, едва успевшими вырасти раковинами. Его лицо блестело от пота и гордости.
— Посмотри на этот улов! Вождь пообещал дать мне три лучших свиных окорока, если я принесу достаточно перламутра для его нового церемониального пояса. Сегодня мы устроим пир!
Каео нахмурился, глядя на груду раковин, которые Анон безжалостно вытряхивал на дно своего каноэ.
— Ты берешь слишком молодых, Анон, — тихо, но твердо сказал Каео. — Они еще не успели дать потомство. Если ты заберешь их сейчас, что мы будем искать в лагуне, когда наступит сезон дождей? Старый мастер Тане всегда говорил, что риф — это наш отец. Нельзя срезать плоды с дерева до того, как они созреют.
Анон лишь отмахнулся, вытирая лоб ладонью.
— Старый Тане остался умом в прошлых веках. Он шепчется с духами и ест корни дикого таро на своем мысе. Мир изменился, друг. Новый вождь строит большое каноэ для войны и торговли, ему нужно богатство, чтобы другие острова уважали Матаваи. Океан велик, Каео. В нем хватит рыбы и раковин на наш век. Спускайся в воду, пока я не собрал весь жемчуг!
Каео ничего не ответил. Горькая обида заколола в груди. Он повернулся спиной к товарищу и опустил руку в воду. Прозрачная, как жидкое стекло, вода лагуны у берега отливала нежно-зеленым, но здесь, у края бездны, она становилась пронзительно-синей, скрывая в себе тайны подводного царства. Юноша достал из высушенной тыквы-калебаса немного кокосового масла, настоянного на пахучих травах, и растер его по широким плечам. Солнечные блики заиграли на его темно-бронзовой коже, подчеркивая линии татау — традиционных татуировок. На его правом плече переплетались волны и акулий хвост — знаки того, что море приняло его в свою семью, когда он был еще мальчишкой.
Привязав к лодке тяжелый базальтовый камень, Каео встал на корму. Он сделал глубокий, свистящий вдох, за ним другой, третий — старая техника пукава помогала выгнать из легких «старый» воздух. Закрыв глаза, он мысленно прошептал:
«О Тангароа, владыка глубин. Прости детей земли за их слепоту. Позволь мне увидеть твое сердце».
Всплеск был коротким и мягким.
Камень увлек его на глубину. Вода сомкнулась над головой Каео, мгновенно приглушив гул ветра, крики птиц и хвастливый смех Анона. Лучи солнца пронзали толщу океана, словно золотые копья богов, дробясь на миллионы искр. Мимо него пронеслась стайка неоновых рыб-попугаев, чья чешуя горела ядовито-зеленым и розовым. Ниже раскинулись коралловые сады — подводные джунгли, которые Каео знал наизусть.
Но чем глубже он опускался, тем сильнее сжималось его сердце от зловещей, неестественной тишины.
Каео отвязал камень и завис в воде, медленно перебирая руками. Что-то было не так. «Сердце Коралла» — великий риф, кормивший поколения его предков — медленно умирал. Там, где еще луну назад пламенели пурпурные кусты и нежно колыхались золотистые актинии, теперь чернели пустые глазницы гротов. Живые кораллы местами стали мертвенно-белыми, будто покрылись саваном из пепла. Рыбы ушли на глубину, а колонии раковин-жемчужниц, обычно усыпавшие скалы, словно растворились в темноте.
Юноша подплыл к одной из немногих оставшихся раковин, зажатой в расщелине. Надавив костяным ножом на створки, он заглянул внутрь. На дне бледной мантии лежала жемчужина. Но в ней не было прежней магии. Она была крошечной, уродливой и тусклой, как затянутый бельмом глаз покойника. В ней не отражался свет.
Каео почувствовал, как легкие начинают гореть, требуя кислорода, и мощными гребками устремился вверх, к искрящемуся зеркалу поверхности.
Вынырнув, он жадно глотал горячий воздух, держась за борт каноэ. Откинув мокрые волосы назад, Каео посмотрел на далекий берег. Остров Матаваи по-прежнему казался раем: изумрудные вершины гор, утопающие в перистых облаках, стройные пальмы, склонившие головы к воде, золотой песок. Но юноша знал — это была лишь маска. Земля и море теряли свою ману — священную жизненную силу.
Люди его племени нарушили священное табу. Они стали брать от океана слишком много, не давая рифу времени отдохнуть и залечить раны. Оскорбленный Тангароа начал забирать свои дары назад. Если риф погибнет, океан поглотит остров, и от их дома не останется ничего, кроме соленых брызг.
Вечером, когда солнце коснулось края океана, окрасив воду в цвета расплавленного золота и пурпура, Каео не вернулся в деревню. Он направил свое каноэ к уединенному Западному мысу, где среди черных базальтовых скал, вечно бьющихся о прибой, жил старый мудрец Тане.
Старик сидел у крошечного костра перед своей хижиной из пальмовых листьев. Его кожа была сухой и морщинистой, как кора древнего дерева, а длинные седые волосы спускались на грудь. На его плечах виднелись татуировки столь древние, что их узоры почти слились в сплошную ночную синеву. Он жарил на углях корень таро, когда Каео сошел на берег.
— Я знал, что ты придешь, дитя волн, — не оборачиваясь, проскрипел Тане. — Океан сегодня плачет. Его голос стал глухим и тяжелым. Что ты видел на глубине?
Каео сел на теплый песок напротив старца и опустил голову.
— Риф умирает, отец Тане. Кораллы белеют, как кости предков. Жемчуг стал тусклым и мертвым. Анон и другие ловцы смеются надо мной. Вождь требует все больше богатств, и люди забыли про табу. Они выскребают море дочиста. Что мне делать? Моя сила слишком мала, чтобы остановить их.
Тане долго молчал, глядя на искры костра, улетающие в темнеющее тропическое небо. На небе зажигались первые крупные звезды, а Южный Крест ярко сиял над океаном. Воздух наполнился ночной прохладой и влажным шепотом прибрежных джунглей.
— Люди ослепли от блеска перламутра, Каео, — тихо произнес старик. — Они забыли, что мы — лишь гости в доме великого Тангароа. Наша прародина Гаваики дала нам этот остров не для того, чтобы мы уничтожили его. Но океан не сердится, он просто засыпает, забирая свою ману. Чтобы разбудить его, нужна жертва чистой души.
— Я готов отдать свою жизнь, если это спасет Матаваи! — горячо воскликнул юноша, сжав кулаки.
Старик усмехнулся, и его глаза блеснули в полумраке.
— Океану не нужна твоя смерть, глупый мальчишка. Ему нужно твое мужество. На самом дне Черной Впадины, за внешним рифом, лежит Сердце Коралла — великая первозданная раковина. В ней покоится Истинная Жемчужина Ночи, которую обронил Небесный Отец Ранги, когда обнимал Мать-Землю. Если ты сможешь спуститься туда, куда никогда не проникает солнечный свет, преодолеть страх и вернуть жемчужину рифу, мана вернется. Но помни: Впадину охраняет древний страж, и если в твоем сердце будет хоть капля жадности или гордыни, ты останешься там навсегда.
Каео поднялся. На его лицо падал слабый свет угасающих углей, но взгляд был тверд, как базальт.
— Я пойду на рассвете.
— Да пребудет с тобой сила твоих предков, — прошептал Тане, закрывая глаза.
Ночь пролетела как одно мгновение. Когда восток только начал окрашиваться в нежно-розовые и лимонные тона, а предрассветный туман еще лениво стлался над сонной лагуной, Каео уже вывел свое каноэ за пределы безопасного рифа. Океан здесь встретил его длинными, мерными волнами. Вода казалась иссиня-черной, пугающей и величественной.
Добравшись до места, где глубина резко обрывалась в бездну Черной Впадины, Каео закрепил на поясе самый большой камень, который смог найти на берегу. Он не стал делать привычную технику вдохов — его разум был абсолютно чист и спокоен. Юноша просто взглянул на встающее солнце, чьи первые лучи пронзали розовые облака, и шагнул за борт.
Падение было стремительным. Свет таял на глазах. Зеленовато-бирюзовая вода сменилась глубоким индиго, а затем наступила абсолютная, первозданная тьма — великое пространство По, из которого когда-то родился мир. Давление сжимало грудь, уши горели от боли, но Каео упрямо перебирал руками веревку, уходя все глубже.
Внезапно внизу появилось слабое, призрачное свечение. Огромный коралловый холм, похожий на спящего кита, светился бледным неоновым светом. В самом центре этого холма покоилась раковина размером с человеческий рост. Её створки были приоткрыты, и оттуда лился мягкий, пульсирующий свет, окрашивая воду в фиолетовые и золотые тона. Это и было Сердце Коралла.
Каео отпустил камень и подплыл ближе, но в ту же секунду вода вокруг него закружилась в ледяном вихре. Из вековой темноты грота бесшумно выплыл гигантский скат-манта. Его размах крыльев был шире, чем три каноэ, поставленных вместе, а кожа была усыпана светящимися точками, похожими на созвездия ночного неба. Это был Великий Танива — страж богов. Он занес свой мощный хвост, готовый сокрушить дерзкого чужака.
Каео застыл. Воздух в легких подходил к концу, сознание начинало плыть, но он не испугался и не выхватил нож. Юноша широко развел руки в стороны, открывая грудь навстречу чудовищу. Он не собирался воевать со стихией. Он мысленно взмолился, отдавая всю свою ману, всю любовь к своему острову:
«О Великий Хранитель! Я пришел не взять, я пришел вернуть. Накажи меня, если я грешен, но спаси мой дом!».
Скат замер в полушаге от юноши. Его огромный, мудрый глаз внимательно всматривался в лицо человека. Великое существо почувствовало, что в мыслях Каео нет корысти — лишь чистая, жертвенная любовь к своей земле. Танива медленно опустил крылья и, сделав плавный круг, коснулся своим крылом плеча Каео, прямо там, где была татуировка волны. Табу было снято.
Створки гигантской раковины распахнулись шире. Внутри, на подушке из живого мха, лежала жемчужина невероятной красоты. Она переливалась всеми цветами тропического рая: изумрудом пальмовых листьев, бирюзой лагуны, пурпуром закатного солнца и золотом рассвета. Каео аккуратно взял ее в руки. Она была теплой и вибрировала, словно живое сердце.
Юноша оттолкнулся от дна из последних сил. Закрывая глаза от подступающей темноты, он устремился вверх, ведомый гигантским скатом, который бережно подталкивал его своим плавником, помогая преодолеть толщу воды.
Каео вынырнул на поверхность в тот самый миг, когда солнце полностью поднялось над горизонтом. Он жадно хватал ртом воздух, смешанный с солеными брызгами. Подплыв к своему каноэ, он бережно опустил Жемчужину Ночи в воду лагуны, прямо над умирающим рифом, как велел старый Тане.
В ту же секунду по воде побежали золотые и бирюзовые круги. Мертвенно-белые кораллы на глазах стали наливаться сочными красками — фиолетовыми, желтыми, алыми. Лагуна словно ожила: тысячи рыб вернулись в свои дома, весело резвясь в прозрачной воде. Пассатный ветер донес с берега ликующие крики людей — они увидели, как море вновь наполнилось небывалым изобилием.
Каео сидел в лодке, уставший, но счастливый. На берегу его ждали люди племени и вождь, который, осознав чудо, склонил голову перед мудростью молодого ловца. Отныне законы табу строго соблюдались, и никто больше не осмеливался брать от океана больше, чем было необходимо для жизни. А Каео до конца своих дней оставался Хранителем Рифа, человеком, который заглянул в глаза самой бездне и спас Сердце Коралла.

В те давние времена, когда земля Яви только силу набирала, а реки текли молочные да кисельные, не было еще на небесах строгого лада. Звезды частыми искрами по синему бархату блуждали, куда ветер дунет, а люди внизу жили впотьмах: не ведали, в какой день дитя на свет кликать, каким нравом оно пойдет и к какому ремеслу у него душа прикипит.
Посмотрел на это великий кузнец — бог Сварог. Надумал он изладить для поднебесного мира великий порядок. Растопил Сварог свой небесный горн, зазвенел его тяжелый молот по наковальне, да так, что искры золотые полетели за край вселенной.
Выковал он великое золотое кольцо — Сварожий Круг, да и пустил по нему ходить Ярилу-Солнце. А чтобы Солнцу скучно не было, разделил кузнец тот круг ровно на шестнадцать Чертогов — шестнадцать белокаменных палат, звездными узорами убранных.
Сошлись к тем палатам Вышние Боги, и каждый выбрал себе Чертог по сердцу, да у ворот посадил по родовому дереву-хранителю.
У Чертога Девы богиня Жива посадила кудрявую Яблоню. В Чертоге Волка мудрый Велес взрастил горький Тополь. Сам Сварог обжил Чертог Медведя и укрепил у входа куст лесной Малины, а грозный Перун взял Чертог Орла и укоренил там могучий вековой Дуб. Зашумели листвой шестнадцать деревьев, заколыхались звездные ветви, и в небесных чертогах затеплилась жизнь.
С той поры, как начнет Мокошь-пряха новую ниточку судьбы в Яви завязывать, летит чистая искра-душа с небес на землю. Да только летит она не мимоходом, а держит путь сквозь Сварожий Круг. Через какие звездные ворота душа пролетит — того Чертога силу она в себя и впитает.
Пролетит искра сквозь Чертог Ворона под сенью Лиственницы — родится на земле вещий сказитель, что словом людские сердца врачует. Промелькнет сквозь Чертог Вепря у серебряной Груши — вырастет человек честный да праведный, за правду готовый горой стоять. А коли примет душу Чертог Лисы под кустом Смородины — быть человеку хитрым, да к любому делу головистым.
Узнали про то люди, стали в небо ночное всматриваться да Чертоги свои почитать. Поняли они, что в каждом человеке с рожденья горит искра вышнего бога, а коли навалится беда — надо идти в лес, обнять свое родовое дерево, и звездная сила небесных палат снова вернется.
С тех пор Сварожий Круг без умолку вертится, Чертоги светят, а на земле Яви лад да порядок правят.

Давным-давно на Руси, небо над полем почернело с одного края и зазолотилось с другого. Навстречу друг другу вышли две силы. Мара — высокая, бледная, в платье цвета застывшей крови и инея, с серпом, на лезвии которого застыла сама вечность. И Мокошь — статная, в расшитом узорами сарафане, от которой пахло парным молоком и свежескошенной травой, а в руках её пело деревянное веретено.
— Сверни свою пряжу, Мокошь, — голос Мары прозвучал, как хруст льда под сапогом. — Мой час настал. Я сильнее. Я — тот предел, к которому приходят все. Твой герой, твой пахарь, твой царь — все они станут лишь тенями в моем саду. Я обрываю то, что ты создаешь, значит, я — последняя правда.
Мокошь лишь улыбнулась, и на её пальце закрутилась тонкая, как паутинка, нить.
— Ты видишь лишь конец нити, Мара, а я вижу её всю. Ты думаешь, что твой серп властен над жизнью? Но что ты будешь резать, если я перестану прясть? Твоя сила — это лишь пустота после музыки. Я сильнее, потому что я даю смысл. Я завязываю узлы любви, долга и верности. Моя нить тянется через века, даже когда ты забираешь плоть.— Твоя нить — это оковы! — Мара взмахнула серпом, и по полю пронесся ледяной вихрь. — Ты заставляешь их страдать, ждать, трудиться. Я же даю им покой. Мой холод честнее твоего тепла. Одно движение — и твой клубок рассыплется прахом!
— Попробуй, — спокойно ответила Мокошь. — Отрежь эту нить.
Мара ударила серпом по нити, что тянулась к молодому воину, спящему у костра. Но сталь лишь звякнула, не оставив следа. Мара нахмурилась и ударила снова. Нить светилась, но не рвалась.
— Почему? — вскричала Богиня Зимы. — Его время вышло!
— Ты можешь забрать его дыхание, — ответила Мокошь, — но ты не можешь оборвать нить его Славы. О нем будут петь песни, его будут помнить дети, и через эту память его судьба продолжит виться в моем полотне. Я вплела его жизнь в общую ткань народа. Ты берешь единицу, а я владею целым.
Мара опустила серп. Холод отступил, и на траву легла роса.
— Значит, мы в вечном круге, — глухо сказала она. — Ты даешь им путь, я ставлю точку.
— Нет, Мара, — Мокошь подошла ближе и коснулась плеча богини зимы. — Ты не ставишь точку. Ты лишь помогаешь мне снять старую нить с веретена, чтобы я могла начать прясть новую, чистую. Мы обе служим одной цели, но моя сила в том, что я — начало.
Когда Мокошь в гневе ушла ввысь, а Мара — вглубь, Явь осталась без присмотра. Началось великое перепутье. В одной деревне лето не кончается десятилетие, и земля превращается в потрескавшийся камень, а за околицей — вечная зима, где птицы замерзают на лету. Узлы жизней, которые раньше бережно завязывала Мокошь, превратились в мертвые петли. Богач просыпается нищим, а царь — рабом, и никто не может понять, почему. Без надзора Мары умершие забыли дорогу в нижний мир и стали возвращаться к своим очагам, пугая живых и не давая им покоя. Мир превратился в бушующий котел, где жизнь и смерть перемешались, как глина.
Когда молитвы людей достигли облаков, проснулся Перун. Он увидел, что богини превратили его любимую Явь в поле для капризов.
Он не стал уговаривать. Он поступил как бог-воин. Перун метнул золотую молнию в костяные ворота. Грохот был такой, что Мара содрогнулась в своих ледяных чертогах. Он напомнил ей: «Твой покой — это не хаос, это порядок! Вернись и прими души, иначе мой гром выжжет твои тени!». Он ударил палицей по небесному своду и искры посыпались на золотую прялку Мокоши. «Твоя нить должна кормить, а не душить! — прогремел он. — Если не спустишься и не распутаешь узлы, я обрушу небеса на землю!»
Перун силой стащил их обеих на срединную землю. Он встал между ними — огромный, в сверкающих доспехах, с бородой, в которой метались молнии.
— Мара! — крикнул он. — Ты хочешь тишины? Будет тебе тишина, но только для тех, кто устал. Срезай только то, что созрело!
— Мокошь! — повернулся он ко второй. — Ты хочешь роста? Дай его тем, кто жив, но не смей путать их тропы ради своей забавы!
Он взял серп Мары и веретено Мокоши, скрестил их над головой и ударил по ним своей молнией. Металл и дерево закалились в небесном огне. От этого удара пошел первый очистительный дождь.
Когда громовой удар Перуна заставил содрогнуться и небеса, и бездну, Мокошь и Мара поняли: их вражда уничтожает саму основу бытия. Под тяжелым взглядом Громовержца они заключили вечный договор, который люди с тех пор называют Колесом Года. Перун разрубил год пополам. Половину времени — от первых весенних гроз до последнего снопа — миром правит Мокошь, наполняя землю соками и завязывая узлы новых жизней. Другую половину — от первых заморозков до весенней капели — власть переходит к Маре, которая укрывает землю снегом и дает ей необходимый отдых. Чтобы договор этот в Яви чтили, Перун закрепил на Колесе восемь главных вех. Начинается круг с Коляды, когда рождается новое солнце. Следом идет Громница, первая встреча зимы с весной, а за ней — Комоедица, когда день равняется с ночью. На Живин день жизнь окончательно пробуждается, достигая пика в самый длинный день года — на Купалу. С поворотом на холод празднуют Спожинки, чествуя плоды земли, затем приходят Осенины, когда день и ночь снова равны, а завершает круг Велесова ночь, когда граница между мирами истончается и природа уходит в глубокий сон.
Мокошь больше не прядет бесконечно, она обязана передавать край нити Маре. Только так на веретене освобождается место для новой пряжи. Смерть перестала быть врагом жизни, став её обязательным продолжением.
Перун остался вечным судьей между ними. Считается, что первая весенняя гроза — это его сигнал Маре, что её время вышло, а осенний гром — предупреждение Мокоши, что пора сворачивать полотно.
Мир людей обрел ритм. Хаос безумного роста и ледяного оцепенения сменился предсказуемой сменой сезонов. Люди научились ценить весну, зная о неизбежности зимы, и перестали бояться смерти, понимая, что за ней последует новое рождение на веретене Мокоши.
В память об этом дне боги оставили людям Рожь: её колос золотой, как нить Мокоши, но срезают его серпом, подобным серпу Мары, а силу для роста он берет из дождей Перуна.

Давным-давно в Древнем Египте жила дочь богатого купца Нитикерт. В её жилах текла не кровь, а расплавленное золото, а вместо сердца, как шутили на базаре, стучали счёты. Нитикерт была красива, как утренняя роса, но яростна, как полуденное солнце, и больше всего на свете она ненавидела две вещи: делиться и проигрывать.
Однажды в Египет пришла великая засуха. Нил обмелел, и крестьяне в ужасе взирали на небо, моля Тефнут, богиню влаги, о пощаде. Но Тефнут молчала.
- Отец, - обратилась Нитикерт к отцу - Зачем продавать перец за гроши? Когда можно продать надежду по цене царства.
Она вспомнила старинные свитки о Тефнут — богине-львице, которая когда-то в гневе ушла в пустыню, лишив мир воды. Нитикерт знала свой нрав: когда она злилась, слуги прятались по углам, а её крик напоминал рык хищника. Сходство было слишком заманчивым, чтобы им не воспользоваться


Глава 1

На следующее утро, когда первые лучи солнца коснулись храмовых крыш, Нитикерт не вышла к завтраку. Вместо этого она приказала служанкам принести её лучшие золотые одежды и тяжёлую маску львицы, купленную когда-то отцом у нубийских мастеров.
Она вышла на центральную площадь города не как дочь купца, а как воплощённый гнев небес. Её голос, усиленный эхом каменных стен, прозвучал над толпой:
— Глупцы! Вы ищете влагу в пересохших колодцах, пока сама Тефнут стоит перед вами в земном обличии! Мой отец, Ра, разгневан вашим скупердяйством. Я верну вам росу, я верну вам прохладу, но только тогда, когда чаши моих весов склонятся под тяжестью вашей благодарности...
Люди поверели в обман. Они несли всё: вино, золото, еду, одежды, посуду, украшения.
Люди отдавали последнее, чтобы влага вернулась.
- Мало - говорила Нитикерт - Если вы хотите, чтобы влага вернулась, несите больше! И, ещё я хочу, чтобы вы мне построили храм. Золотой, свободный, уютный. Богиня не может жить в доме смертного.


Глава 2

Тем временем, на небесном своде сидела богиня Тефнут и наблюдала за происходящим. На самом гребне небесного купола, там, где воздух становится тонким и раскалённым, сидела она, женщина с золотыми плечами и головой свирепой львицы. Солнечный диск над её челом сиял так ярко, что небо вокруг выцветало до белизны. Её когти, острые, как лучи рассвета, впивались в небесную лазурь, а хвост, подрагивая, выметал из облаков последние остатки влаги. Она не просто сидела — она царила, и её рычание доносилось до земли первым раскатом грома
- Лгунья, обманщица, самозванка - злилась богиня на дочь купца - Раз люди поверели в обман. Что ж так тому и быть. Я посмотрю, как она выкрутиться, когда она всё получит, а воды не будет!


Глава 3

Нитикерт понимала , что одной ей не справиться. Она решила нанять себе жрецов. В Верховного жреца она взяла бывшего базарного зазывалу, чтобы тот расписывал гнев богини, и убеждал в том , что Нитикерт настоящая богиня. У неё даже была священная стража, люди в масках шакалов.
Она даже установила правила и прямо говорила им: «Если я замечу, что кто-то из вас начал мне молиться по-настоящему — вышвырну вон.»
Настоящие жрецы были в недоумении, жрецы Нитикерт говорили, что якобы другие боги потеряли силу , и только Тефнут их спасёт, но для этого нужно нести больше даров.
- Люди Египта! - обращалась она к народу - Взгляните на свои ладони — они сухи, как пергамент. Взгляните на свои поля — они превратились в пыль, которую ветер гонит вам в глаза. Вы взывали к небесам, но небо ослепло. Вы лили воду на алтари старых храмов, но боги забыли вкус ваших жертв. Вы приносите мне жалкие медные кольца и заветреный хлеб? Вы думаете, что влагу небес можно купить по цене подгнившего инжира? О нет! Каждая капля дождя в моем царстве стоит дороже, чем вся ваша жизнь. Тефнут не нужны молитвы, ей нужна сила! Ей нужно золото, чтобы ковать свои лучи, и красное вино, чтобы унять жажду крови. Слушайте мой закон: отныне каждый кувшин воды в этом городе принадлежит мне. Каждая слеза, упавшая из ваших глаз, — это налог, который вы не доплатили. Несите мне свои сокровища, опустошайте свои сундуки! Чем тяжелее будут мои весы, тем скорее потяжелеют от влаги облака. Те, кто принесет щедро — познают прохладу тени. Те, кто утаит хотя бы крупицу лазурита — познают дыхание львицы, которое превратит их плоть в раскаленный песок.


Глава 4


После слов Нитикерт, пришла тьма. А затем небо над площадью буквально разорвалось. Сначала возникли глаза — два колоссальных янтарных озера, в которых отражались лесные пожары и первые грозы сотворения мира. Затем проступили очертания морды золотой львицы. Каждый её вдох отзывался в ушах людей рокотом далекого камнепада. Богиня была соткана из противоречий: её грива искрилась молниями, а с когтей капала чистейшая вода, которая испарялась, не долетая до плит.
Богиня не рычала. Она заговорила голосом, который звучал прямо внутри костей каждого присутствующего:
— Маленькое дитя золотой пыли... Ты звала меня? Ты обещала им мою милость за куски металла, которые я выплевываю вместе с песком пустыни?
Тефнут сделала шаг вперед. Там, где её лапа коснулась земли, из сухих камней мгновенно пробился лотос и тут же засох, обратившись в пепел.
— Ты хотела владеть влагой? Ты хотела знать цену росы? Смотри же...
Богиня слегка приоткрыла пасть, и из неё вырвался не огонь, а тонкая струйка ледяного пара. В тот же миг все золотые украшения на Нитикерт стали невыносимо тяжелыми. Золото начало плавиться, но не обжигать, а стекать с неё, превращаясь в грязную воду.
Тефнут медленно подняла лапу, и всё золото, собранное жрецами, все горы украшений и монет в сокровищнице купца вдруг задрожали. На глазах у изумлённой толпы драгоценный металл начал терять свой блеск, размягчаться и течь.
— Ты ценила золото выше жизни, — прогремел голос богини, — так пусть оно станет тем, о чём ты лгала. Живительной влагой, которая тебе не принадлежит.
В мгновение ока всё награбленное золото превратилось в чистейшую, ледяную воду. Огромные волны выплеснулись из сундуков, смывая позолоченные трибуны и фальшивых жрецов. Эта вода не топила людей — она жадно впитывалась в сухую землю, наполняя колодцы и возвращая жизнь увядшим садам.
Тефнут коснулась лба Нитикерт и кожа девушки стала холодной и прозрачной, как тончайшее стекло. Всё золото, которое она успела собрать с народа, поднялось в воздух и, расплавившись холодным божественным пламенем, влилось прямо в Нитикерт. Она превратилась в живую прозрачную статую, наполненную жидким золотом до самых краев. Богиня объявила народу: «Эта женщина хотела быть моим воплощением и собирать ваши дары. Теперь она сама станет вашим даром». Тефнут установила статую Нитикерт на главной площади.
Тефнут встряхнула гривой и над Египтом, впервые за долгие месяцы, пролился настоящий, благодатный ливень. Богиня взглянула на народ, который больше не боялся, а подставлял лица под капли дождя.
— Помните, — прошептала она, растворяясь в предрассветном тумане, — вода принадлежит не тем, кто её продаёт, а тем, кто даёт ей жизнь.
Когда солнце взошло, на площади не осталось ни капли золота, ни следа богини. Только влажная земля и молодая зелень, пробившаяся сквозь камни, напоминали о том, что истинная ценность Египта - это не блеск металла, а щедрость Нила.