Дождь полирует мокрый тротуар,
Как след от воска на пустом паркете.
Я выдыхаю в ночь густой угар
В своем дешевом, порванном берете.

Она вошла. На ней — зеленый шелк,
Пропахший ядом и дешевой пудрой.
Ее рассказ был сух, потом умолк,
Разрезав воздух бритвой златокудрой.

«Он мёртв», — сказала, глядя сквозь меня,
Там, где неон заплакал у аптеки.
И свет мигнул, оставив без огня,
Её прикрытые муаром веки.

Я взял купюры. В них таилась ложь —
Их запах лжи острее никотина.
Ты ей поверишь, если ты умрешь,
Или когда под ребрами трясина.

Мы все здесь пешки в шахматной доске,
Где каждый ход оплачен чьей-то кровью.
Я сжал стакан в немеющей руке,
Готовясь к встрече с истинной любовью.

Любовью к смерти. Или просто так —
К привычке лезть в чужие катакомбы.
Испортила мне выстрелом пиджак,
Роняя тени, словно капли крови.

Здесь нет святых. Здесь каждый виноват
Лишь тем, что дышит воздухом бетона.
Зеленый шелк... Ее последний взгляд...
Всё это было... Так недолго.