Нас приучили к глянцу и обложкам,
К рекламным слоганам и броским именам.
Мы жизнь свою съедаем чайной ложкой,
Не глядя, что подмешано туда.

Ты говоришь: «Смотри же на состав!» —
Но им важней, чтоб пенилось и пахло.
И тот, кто искренен был, до конца не став
Своим в толпе, уходит в ночь без страха.

Где те безумцы с пылкими глазами?
Один сгорел, другой — зажат в тиски.
Мы сами превратились в оригами,
Сложенные из чеков и тоски.

Твой взгляд — обуза. Видеть регресс там,
Где все трубят о выгоде и росте —
Это как бить по выжженным холстам,
Где вместо красок — пепел да кости.

Кто выбирает бренд — тот защищен,
Он в коконе из ярких этикеток.
А кто глядит в нутро — тот обречен
Искать среди подобий — Человека.

Но в этой обреченности есть свет —
Пусть горький, как полынь, но настоящий.
Пока ты видишь «состав» и «след»,
Ты — живой. А не просто в коробку смотрящий.

Пора воспрять
И встать с колен.
Вы посмотрите на свою
Суровую реальность —
Иначе как тюрьмой
Назвать её я не могу.

Я так хочу покрасить всё
В ехидно-жёлтый цвет,
Чтоб всё пестрило яркими тонами,
Чтоб каждый, кто в углу,
Чтоб каждый, кто живёт лишь с гневом,
Узрел не просто бытие,
А подлинную истину
Своей действительности.

Но вы, слепцы,
В своей привычной серой мгле
Идёте по земле,
И гаснет свет её
Под вашими ногами.
Плевать вам на других —
В душе живёт у каждого давно
Эгоцентрический ребёнок.

За жёлтой ширмой бьётся пульс,
Но вы его не слышите в угаре.
Я не боюсь, что я сорвусь, —
Я страшен тем, что я в ударе.

Действительность — холодный душ,
Реальность — пыльное корыто.
Среди ослепших, мёртвых душ
Окно в подвал давно открыто.

Разлейся, жёлтая чума,
По их асфальтам и квартирам!
Пусть будет свергнут
Тот урод, что правил этим серым миром.

Они забились по углам,
Где душно, сыро и привычно,
И молятся своим богам,
Чьи лица безразличны.

Но краска въелась в их глаза,
И ширма рвётся пополам.
Грядёт безумия угар —
Конец убогим их делам.

Пусть бьётся пульс! Пусть жжёт фитиль!
Сорви замки с глухих ворот.
Когда горит сырая гниль, —
Тогда рождается восход.

Я пил из разбитых бутылей.
В груди — дыра.
У меня есть целая вечность
Для того, чтобы наполнить её сполна.

В один момент
Все стали равнодушны мне.
И я залил фундамент,
И оградил его отвне.

И пускай в моих ладонях
Гибнет всё то,
Что жило во мне.

Я опять открою бутыли,
Дабы жажду свою утолить.
Я опять заливаю всё то,
Что когда-то хотело жить.

Это горький вкус полыни
Отложится пылью
На губах твоих и моих.
И каждый шаг с тобою
Даётся словно надрыв.

Я вновь открою бутыли,
Дабы раны свои зализать,
И пусть прольётся свет полынный,
Сжигая кожу лица.

Быть человеком — больно,
Но всё же стоит того.
Я хочу, чтобы каждая тварь
Усыпила душу свою.

И когда воцарится та тишина,
Где заснул даже зверь,
Я останусь один стоять у окна,
Глядя на чёрный, обугленный снег.

Мой фундамент крепок, надёжен и нем,
Из него не прорастёт ничего.
Я построил стену от сотен проблем,
Но замуровал за ней себя самого.

Осколки бутылей врастают в ладонь,
Я сжимаю кулак — и не чувствую боли.
Внутри меня бьётся холодный огонь,
Замешанный на полыни и соли.

Ты шепчешь сквозь пыль: «Посмотри на меня»,
Но на твоём лице — та же серая мгла.
Мы два уцелевших в развалинах дня,
Что ищут крупицы чужого тепла.

И пускай эта вечность плюёт нам в глаза,
И пускай эта рана в груди горяча —
Быть человеком — значит сгорать,
Даже когда стлела свеча.

Я сделаю шаг. По бетонной плите.
Под ласковый, выжженный солнцем покров.
И пусть растворится в пустой темноте
Моя горькая, полынная кровь.

Я разочарован в вас.
Мне мерзки ваши речи, лица,
Ваш мир, где каждый новый час
Гниёт, не смея завершиться.

И лишь презрительный, немой,
Холодный взгляд, как нож прощальный,
Я брошу вам — и за спиной
Оставлю ваш покой хрустальный.

Сквозь тернии— к мёртвым звёздам я пойду,
Где свет давно остыл во мраке.
Лишь только б вы не шли за мной,
Не оставляли след во прахе.

Пусть край бездонной пропасти
Под ногами дрожит и крошится —
Я долго жил во тьме,
Чтоб теперь её бояться.

Я смерть готов принять без слов,
Готов распасться и родиться,
Ведь только на проклятом льду
Кровь начинает ярче биться.

Лишь там, где трещины ползут,
Где каждый шаг подобен казни,
Жизнь обнажает чёрный вкус —
Вкус боли, ярости и страсти.

Я тот, кто рождён на стыке веков,
В разломе времени и стали,
Кому с рождения дано
Нести в груди осколок дали.

Мне подобает быть прочней
Железных жил, ночных металлов.
Я слишком долго ждал огня —
И потому теперь бросаю вызов.

Бросаю вызов этой жизни,
Её безжалостным законам,
Её холодной, мёртвой мысли,
Её истлевшим небосклонам.

Идут года — и вместе с ними я,
Но каждый год всё больше трупный.
Смотрите пристально в себя:
Внутри вас только страх и пусто.

Как время черепа источит,
Как с лиц стирает очертанья,
Как память в пепел обращает,
Как кости мелет мирозданье.

Как жернова людской поток
Без жалости и без остатка
В костяную муку превращают
Для новой мерзкой переплавки.

Оно циклично. Вечно. Бесконечно.
Оно безлико и бесстрастно.
Оно смеётся над живым
И всё живое гасит властно.

Оно течёт сквозь пальцы грязью,
Горит в зрачках последним дымом.
И на мой век легло не бременем —
А камнем тяжким над могилой.

Но я не встану на колени.
Не стану падалью для стаи.
Пускай ваш бог давно ослеп,
Пускай ваш мир себя сжирает.

Я видел страх в глазах живых,
Я слышал смех пустых и мёртвых,
Я проходил сквозь их ряды —
Среди покорных, слабых, стёртых.

Они шептали: «Стань как все».
Они тянули руки к горлу.
Но я рождён не для цепей,
Не для смирения и морга.

Пусть небо рухнет в чёрный зев,
Пусть солнце вытечет из раны,
Пусть ночь сомкнётся надо мной
Своими ржавыми зубами.

Пускай беспросветная мгла
Поглотит тебя и меня —
Я встречу гибель без проклятья,
Без сожаления и сна.

Без страха, дрожи и мольбы,
С разбитым сердцем, но живой,
Я буду биться до конца
С собой, судьбой и тьмой немой.

Не за венец. Не за прощенье.
Не ради славы и не за трон.
А за последнее моё владенье —
Свободу моего сознания.

И если даже в самом сердце
Останется один лишь лёд —
Пусть он не дрогнет и не треснет,
Пусть до конца меня ведёт.

Пусть будет путь опасен и жесток,
Пусть он закончится лишь смертью.
Пусть потрепалась старая броня
И не согнулась под метелью.

Она иссечена, но всё крепка,
И храбрости в достатке, как у льва,
И сердце не дрожит от боли,
Когда во тьме мертва молва.

Я шёл туда, где гибнет суета,
Где честь сильней постыдной воли,
Где правда, сжатая в уста,
Живёт в крови, в огне и боли.

Идя покорно по пути
Сквозь лизоблюдство и притворство,
Я свет, пылающий в груди,
Готов без жалости сквозь мрак нести.

Я честь свою готов на кон поставить,
И, даже если встану на колени,
Меня вам никогда не обезглавить
Позором, страхом и презрением.

Ведь буду выше тех, кто смог оставить
Свой дух гнильём в позорной тени,
Кто честь сумел за медь расплавить,
Склонившись перед властью лени.

Пускай сгниют знамёна над кострами,
Пускай умолкнет колокольный звон,
Я не продам души своей за пламя
И не склонюсь пред тем, кто был смешон.

Пускай вокруг лишь пепел, страх и плесень,
Пускай в глазах у мира пустота,
Мой шаг тяжёл, но он всё так же честен,
Моя дорога кровью залита.

Я видел тех, кто клялся быть великим,
Но падал ниц за горсть чужих монет.
Их голоса звучали слишком дико,
Когда во тьме они теряли свет.

Мне не нужны ни милость, ни прощенье,
Ни тёплый кров, ни праздничный покой.
Я сам себе и суд, и обвиненье,
И сам себе последний часовой.

Пусть тьма сомкнётся чёрными зубами,
Пусть ночь вобьёт мне холод прямо в грудь.
Я всё равно останусь между вами
Тем, кто не смел с дороги повернуть.

И если смерть придёт ко мне без стука,
Сожмёт ладонь костлявою рукой,
Я встречу взгляд её без капли звука
И кану в ночь с прямой спиной.

Пускай исчезнет голос мой во мраке,
Пускай мой след укроет прах сырой.
Но доблесть не сгниёт во вечной драке —
Она умрёт с последнею строкой.