Стихи срываются как крик
Не с губ, а прямо из груди.
Я поднимаю воротник,
Чтоб незамеченным уйти.

Блуждает взор, и мыслей скрежет
Мой делит разум пополам.
Я свят, однако очень грешен:
Вокруг меня сплошной туман.

Моя молитва — только шепот:
Ни веры в ней, ни правды нет.
Я сил прошу — в ответ лишь ропот
И чей-то темный силуэт.

Он смотрит. Пристально и странно.
В его руках ржавеет сталь.
В его груди — сквозная рана,
И из нее течет печаль.

Он весь в осколках. Поле брани
Ему почти как отчий дом.
И он стоит совсем на грани:
Не человек и не фантом.

Уродство черт его пугает,
Звенящий крик сбивает с ног.
Он плачет. Стонет. Погибает.
Не смерть, а целый монолог.

Мне страшно. Хочется укрыться,
Чтоб не запомнить этот миг.
Но наша общая темница
Меня опять влечет в тупик.

Я сделал шаг, и надломился
Привычный мир внутри меня.
Ведь тень движенье повторила —
Как отражение огня.

Испивши чашу терпкого вина,
Я страхом оказался опоён,
Душа моя пустынна и темна -
Меж рёбер вырастает Пантеон.

Ты говорила, будто я птенец,
А жизнь моя – безоблачный полёт.
Но почему расплавленный свинец
Никак мне не даёт пойти на взлёт?

Ты вторила, что греческий огонь
Опаснее, когда горит в сердцах.
Сжимающий холодную ладонь,
Я чувствовал: в моём пылает страх.

Дамасской сталью, чёрным остриём
Себе я проложил дорогу в ад.
Какая разница: вперёд или назад,
Если в конце мы одинаково умрём?

И всё же я хотел тебе помочь,
Но стал печален рваный эпилог,
Когда, сбегая в бархатную ночь,
Ты хрипнула: «Спасибо,
Спаси, Бог?»

По мотивам Оскара Уайльда.

Маленький карлик с улыбкой ребенка
Плясал для принцессы в дворцовом саду.
Смеялась инфанта — о, эта девчонка
Прекрасна была, словно черти в аду.

Глаза ее — море, а золото кожи
Блестело, как солнце в рассветном лесу.
И карлик влюбился, подумав: «О, Боже,
Я сердце свое ей одной принесу».

Инфанта кружилась, вокруг все сияло,
Цветы восхищались ее красотой.
И часа, и века ей было бы мало,
Чтоб вдоволь насытиться этой игрой.

Но время бежало. А время — помеха
Любви и веселью в дворцовом саду.
Принцесса исчезла, и карлик в доспехах
Бежал вслед за тенью почти как в бреду.

Изящество комнат, богатство престола
Его не пленили — он только мечтал
Увидеть инфанту в объятиях дола,
Где свет, замирая, у ног ее пал.

Но вдруг, испугавшись, застыл он безмолвно
В одной из изысканных царских палат.
Увидев уродца, что четко, упорно
За ним повторял, но был крив и горбат.

Он руки раскинул, состроил гримасу —
Уродец, смеясь, сделал то же в ответ.
Он четко последовал даже указу
Достать царских роз белоснежный букет.

Вдруг карлик упал — его крик и рыданья
Затихли, как ветер в вечернем саду.
И только принцессы своей очертанья
Он видел в своем бесконечном аду.

Инфанта пришла, но чужое страданье
Так чуждо бывает счастливой душе.
Она лишь просила: «Станцуй на прощанье
Еще раз, мой карлик, своей госпоже».

И сердце разбилось в груди его алой,
Как тонкий хрусталь на холодном полу.
Инфанта сказала: «Чтоб впредь не бывало
Сердец у шутов, что приходят в игру».

Мне было семь, когда отец,
Вглядевшись в дуло пистолета,
Сказал, что всяческий конец
Есть результат приоритета.

Я помню выстрел, наповал
Сразивший визгом нас обоих.
И то, как страшно презирал
Отца, истлевшего в обойме.

Я рухнул вниз тогда, скрестив
Привычно дрожь холодных пальцев.
Однако Бог был так брезглив,
Что не коснулся рук страдальца.

С тех пор отчетливо стучат
В моей груди отца сомненья.
И я в тиски его зажат —
Моих цепей рыдают звенья.

С тех пор я вырос: стал другим,
Прогнал застывший в сердце ужас.
Теперь я знаю: мы горим,
Зажечь костер не удосужась.

Я вырос: мой приоритет
Давно уж выбран, пусть и ложен.
Я вырос. Где Твой пистолет?
Я вырос, и сгореть я должен.