У меня живут комочки -
Разноцветные носочки!
На головушке - торчок,
Словно маленький крючок.

Есть коралловые щёчки
и глазёнки - уголёчки.
Как увидят утром свет,
Начинают свой концерт:

Чик-чирик! И свист, и трель!
Открывай скорее дверь!
Сыпь им зёрнышек в лоточек,
Наливай воды глоточек.

Любят в зеркало глядеться
И тихонько так вертеться.
Настоящие артисты!
Хвост трубою, нрав неистов!

Днём на жёрдочке качаются,
Носом в пёрышки толкаются.
Вечер - спрячут нос под бок,
В клетке тихо… Кок да кок.

Вот такие ангелочки -
В ярких пёстреньких платочках.
С ними дождик не беда,
С ними радость - хоть куда!

Я ненавижу Измайловский парк!
Это место разлуки и горя.
В апреле деревья, погружённые в мрак,
Плачут. И слёзы их хуже гноя.

Я так ждала эту весеннюю пору, ждала
Тёплых объятий ветра, первых цветов,
Что махали бы листьями вслед. Зла
На себя, что не знала цены тех моментов.

Тех зимних часов, что мне душу согрели,
Когда в тишине замерзали аллеи,
И пар из твоих губ белым туманом
Ложился мне в руки живым талисманом.

Дыханье твоё обжигало ладони,
И сердце стучало в незримой погоне.
Я грелась любовью, как глупый котёнок,
Не зная, что срок нашей нежности тонок.

Гнала я минуты, листала страницы,
Всё мнилось: весна распахнёт небылицы.
Торопила я время, и запел соловей
Среди одиноких больных фонарей.

Теперь в этом парке ни звука, ни света,
И каждая почка тоской разогрета.
Стекает по соснам багряной слезой
Память о том, кто уже не со мной.

Я ненавижу себя за то, что торопила время…

Не омрачайся, вечер так глубок,
И тишина - не тягостная ноша.
Ты сам сплести серебряный венок
Сумел, где мудрость - не петля, а брошь.

Твой ровный нрав - не тучный наст,
А глубь, куда уходят бури молча.
Ты над собой имеешь власть,
И это выше громкого щегольства.

Не слушай тех, кто мерит всё закатом:
Век Бронзовый в тебе самом велик.
Ты сам способствуешь своим раскатам,
Достоинством, что держишь каждый миг.

Всё не напрасно. Вот ладонь в ладонь -
Не поиски утраченного жара.
Ты мудр и спокоен. Ты - огонь,
Что светит без обманного угара.

В театре шум, антракт, кипит фойе.
Все норовят пролезть через толпу ко мне.
Ни «Здравствуйте!», ни лёгкого кивка,
Лишь руки тянутся, пальто, шелка
Летят на вешалку, теснятся у дверей.
Торопятся курить, кричат: «Скорей!».

Старуха в рюшах, бледная как моль,
Морщины штукатуркой кроет с болью,
Кокетливо бросает: «Мальчик, ты позволь!» -
И шейкой вертит с юною любовью.
Скелет, забывший о грядущей тризне,
Играет роль девицы при живой ещё харизме.

За нею - Дива, пустая, вычурный фасон,
Наряд, кричащий о миллионах,
Глаза пусты, а в голове бурбон,
И жизнь её течёт в чужих шаблонах.
Бокальчик держит, кольцами звеня,
Убожество, мнящее себя умней меня.

А вот и спутник, жалкий господин,
Согнулся в три погибели пред ложей,
Он при жене - безвольный арлекин,
С улыбкой, приклеённой к тусклой роже.
Пальто подносит, стул подать спешит,
Мужчина, в ком достоинство молчит.

Но вот сквозь шум, чужой и тесный,
Спокойный шаг, учтивый и неспешный,
В глазах не лёд, а свет какой-то человечный.
Финн. Дипломат. Чужая здесь душа.
И взгляд прямой, но не колючий, внешний,
Идёт сквозь давку, воздухом дыша.

Он поклонился, шляпу снял учтиво,
Сказал: «Kiitos», и лучик света он пролил,
И, улыбнувшись чуть стыдливо,
Мне в благодарность доллар подложил.
Я онемела, держа валюту бережливо,
А он уже за дверью где-то был.

И если финн зайдёт когда-нибудь опять,
Я руку смело протяну без лишней лести,
Не потому что доллар может мне подать,
А потому что он напомнил мне о чести.
Не равенства ищу я в этой грязной гуще,
А сил над ней на голову быть лучше.