Kiitos

В театре шум, антракт, кипит фойе.
Все норовят пролезть через толпу ко мне.
Ни «Здравствуйте!», ни лёгкого кивка,
Лишь руки тянутся, пальто, шелка
Летят на вешалку, теснятся у дверей.
Торопятся курить, кричат: «Скорей!».

Старуха в рюшах, бледная как моль,
Морщины штукатуркой кроет с болью,
Кокетливо бросает: «Мальчик, ты позволь!» -
И шейкой вертит с юною любовью.
Скелет, забывший о грядущей тризне,
Играет роль девицы при живой ещё харизме.

За нею - Дива, пустая, вычурный фасон,
Наряд, кричащий о миллионах,
Глаза пусты, а в голове бурбон,
И жизнь её течёт в чужих шаблонах.
Бокальчик держит, кольцами звеня,
Убожество, мнящее себя умней меня.

А вот и спутник, жалкий господин,
Согнулся в три погибели пред ложей,
Он при жене - безвольный арлекин,
С улыбкой, приклеённой к тусклой роже.
Пальто подносит, стул подать спешит,
Мужчина, в ком достоинство молчит.

Но вот сквозь шум, чужой и тесный,
Спокойный шаг, учтивый и неспешный,
В глазах не лёд, а свет какой-то человечный.
Финн. Дипломат. Чужая здесь душа.
И взгляд прямой, но не колючий, внешний,
Идёт сквозь давку, воздухом дыша.

Он поклонился, шляпу снял учтиво,
Сказал: «Kiitos», и лучик света он пролил,
И, улыбнувшись чуть стыдливо,
Мне в благодарность доллар подложил.
Я онемела, держа валюту бережливо,
А он уже за дверью где-то был.

И если финн зайдёт когда-нибудь опять,
Я руку смело протяну без лишней лести,
Не потому что доллар может мне подать,
А потому что он напомнил мне о чести.
Не равенства ищу я в этой грязной гуще,
А сил над ней на голову быть лучше.