Я так хочу тебя обнять,
Хоть чувствую, что колко.
Я так хочу тебя обнять,
Пригладить все иголки.

И лёгкой ручкою своей
Стереть следы укусов,
Что жизнь оставила тебе,
Хоть горького ты вкуса.

Я так хочу обнять тебя
И сбросить оборону,
Что ты выстраиваешь вновь,
Постой! Ведь я не трону!

А кто‑то боли причинил,
А кто‑то дал тревогу,
А кто‑то страхом наградил —
В тебе его так много.

Я не боюсь тебя, поверь,
Я не боюсь, ты слышишь?
Я сквозь иголки проберусь
От погреба до крыши.

А ты, колючка, берегись —
Тебя я тоже вижу.
Кто скажет «колко» — обломись!
Я не боюсь, ты слышишь?!

Кто знает точно, что иголки
Ну не всегда на теле злом,
Они не нападают толком,
А защищают души дом.

Мимо пронесутся поезда,
Мысли оборвав, как киноленту.
Интересно бы попасть туда,
Где бушует кровь, за континентом.

Понесут вагоны нас туда,
Где вернёмся мы… из ниоткуда.
Интересно бы попасть туда,
Где плутает караван из судеб.

И вот‑вот отправится состав,
И вот‑вот войдут в него те люди —
Их, которых, и, возможно, навсегда
Вера в волшебство уже забудет.

Интересно бы попасть туда,
Где мечтают, верят, наслаждаясь.
Жизнь — как переменчивая связь,
Сами от себя не задыхайтесь.

С тихим «шшш» им выходы запрут,
Но только до третьей остановки.
Бытовуха заменила им уют —
Как же грустно мне от мыслей тех, неловко.

Интересно — вырезать всю боль,
Интересно — излечить все страхи,
Интересно — даровать любовь
И всё записать, как в альманахе.

Снова «шшш», и приоткрылись двери,
Люди поспешили вдаль рекою.
Верю я, что кто‑то исцелит их,
Или сами — но своей тропою.

В тихой глуши запела птичка,
В тихой, упрямой темноте:
«Я не снесу тебе яичко,
А подарю перо тебе».

«Это перо возьми и выбрось,
Это перо скорей сожги!
Ведь не проснётся тот, кто слышит
Песнь соловья в ночной глуши».

Как только тишь укроет резко,
Как только ветка зашуршит,
И незаметной серой дымкой
Перо, вдруг сбросив, улетит.

Не внемлешь песне соловьиной —
И унесёшь перо в тот дом,
Что возвышался над равниной
И звал к себе, почуяв шум.

Открой ворота ты со скрипом
И отвори дверной засов.
— «Зачем снаружи?» — спросишь тихо…
И всё поймёшь без лишних слов.

Залы просторны, в паутине,
В доме не слышно даже крыс.
В дальней стене, где печь топили…
Чей силуэт вон там завис?

Ещё шажок, ещё минута —
И образина восстаёт.
Сзади его сковали путы,
Сквозь звук цепей открыл он рот:

— «Ты заходи, я не обижу!
Тебе представлю кров и хлеб.
Давно один я тут, Мефидже,
С полсотни долгих, долгих лет».

Он не зашёл, а, обернувшись,
Бежал во тьму с последних сил.
Ему казалось… А на деле
Из дома он не выходил.

С утра пришёл хранитель склепа,
Заслонку бережно подпёр.
Ведь тот, кто жил за этой дверью,
Давно не ел и так хитёр.

Она проходила сквозь клетки зверей,
Трогая прутья рукою.
— «Когда‑то давно они были добрей», —
Вела она класс за собою.

Вот в этом загоне находится мать —
Она сына долго гнобила.
И вместо тепла и вселенской любви
Жизнь его в ад превратила.

А в следующей клетке —
Грустный сосед,
Который поднёс к дому спичку.
Завидовал сильно, спалил всю семью,
А после улёгся привычно.

Резко и мощно вцепился ей в руку
Тот, кто собак вечно мучил.
Он в Бога играл
И срывался порою —
Сейчас ему точно здесь лучше.

— «Смотрите же, дети!
Такого конца
Зверь просто каждый достоин!»

Хреновой подруги, четвёртый вольер —
Её осчастливили муки.
Копалась в нутре, словно мстительный вепрь,
Души той, разрушила стены.

Вы рядышком с ними и так каждый день
Встречаетесь в будничной жизни,
Но только не в клетках они, а в толпе —
Добра в них, как в уличных слизнях.

— Не путайте, дети, животных с зверьём, —
Они не желают нам боли!
— Зверьё найдёт худшее точно в себе,
Со стеклом вам десерт приготовит.