Итак, сердечный мой друг, поведаю тебе историю,
Как в темной комнате уютной я встретился с судьбой:
Уж солнце спряталось за небосклон,
Луну пустив на свой законный трон,
Наполнив комнаты непроглядным мраком,
Лишь уличный луч на простыни с маком.
Иришка потянулась за водой в стакане,
Что на табуретке подле там стояла,
И сделав роковой глоточек,
Почувствовала на вкусовом сосочке...
Топот лапок и неуёмный визг,
Вот тогда-то ее мир завис!
Поспешно выплюнув жаждущую даму,
Она стакан отставила величаво,
Прочистила язык, убрала стакан,
Не открывала больше свой капкан...
Уж свадьбу думала сыграть...
Фату на МУХУ одевать...
Но семья была бы против точно:
Против таких союзов "срочно",
Эх, а ведь мы стали так близки...
Выросли бы у нас сынки...
...
Но что-то кажется мне я брендю,
Думая о таком эксперименте!
Блохе подковы сделать – ерунда:
Муху поцеловать – вот это да!

Далеко-далеко у холодного моря,
Где шепчут легенды во мхах,
Стоит колдовской, непонятный и строгий,
Веков величавый размах.

Но прежде чем ветви его зашумели,
Там девочка светом жила,
Она своим смехом сердца обогрела,
И людям надежду дала.

Делилась последней коркой от хлеба,
Старушкам в пути помогала,
И даже в метель улыбалась, как небо,
Сильнее солнца тепло отдавала.

Она поднимала больных из постели,
Дарила живительный сон,
И всякий, кто в мраке от боли беднел, -
Вставал, словно светом обожжен.

Но годы суровые землю сгубили,
В сердца опустился мороз,
И люди с добром постепенно простились,
Свернувшись в клубок тяжких грёз.

И ту, что дарила лишь радость и силу,
Возненавидели все,
Смеялись над ней, называли бесстыдной,
Что якобы греет во зле.

И вскоре толпа её в гневе жестоком
На дальний вывела луг,
И там, где опушка зияла потоком,
Оставила на смерть и испуг.

Она же рыдала, почва намокла,
И слёзы текли по щекам,
Мечтая о ласке, тепле и о сроке,
Где боль не пылает в сердцах.

Земля приласкала её измождённо,
Приняв её сердце к себе,
И вскоре взросли из ладоней короны,
Врастая в могучей судьбе.

Лес вырастал - тёмный, колючий,
Он все небо укрыл под листвой,
Там странник такой же дремучий,
Терялся, забирая близких покой.

Он тянулся всё выше, всё шире и гуще,
Закрыл собой даже Луну,
И люди, входившие в темные кущи,
Пропадали в зелёном плену.

То были часы её мести суровой,
Она не простила обид,
И каждый шагнувший с душою суровой
Внезапно терялся в её тени.

Но в сердце её ещё тлела отрада,
Не смогла она всё позабыть,
И вдруг поняла: наказанья не надо,
Ведь злоба не учит любить.

Тогда переменился лес её властный -
Он сбросил холодный оплот,
И ветви склонились - для слабого, страстно
Став посохом в трудный поход.

А крепкие стволы - для усталых удобны,
Под ними спокойно можно присесть,
И каждый заметил: лес больше не злобный,
Он дышит добром и даёт свою честь.

И люди узнали - в густых его кронах
Живёт та девчушка опять,
Что в каждом рассвете и в каждом поклоне,
Она учит любить и прощать.

Они кружились в вечном вальсе,
И время ради них остановилось.
Они вдвоем – и в этом счастье,
В их танце все вокруг забылось.

Молчаливые, они шептались взглядом,
Словно кружево был танец их,
И никого не надо рядом,
Там души говорили без слов и книг.

Их любовь металась смерчем:
Тонкой струйкой в небосвод.
Такие чувства крыть буквально нечем,
Они не знали боли и забот.

Все вверх, все ввысь они стремились
Сквозь звезды, сны и тишину.
И время ради них остановилось,
В вечном вальсе – как в плену.

Моль охотилась на всё,
Где в составе был не полиэстер:
На юбку, свитер и пальто,
На скучный и невзрачный джемпер.

Та моль, в шкафу живя,
Ужасалась, конечно, страшно:
Он каждый месяц пополнялся
Дешевым трикотажем.

Моль знала пустоту своих усилий,
Ведь наступил "эстетический" озноб:
Все бренды ушли из России,
Теперь на ужин страшный гардероб.