Под утро, в крайний день зимы, в морозном напряженье,
Я шёл на перевал, и вдруг — в стекле забилось зренье:
Фонарик из кювета бил прерывисто в кабину,
Я понял: помощь там нужна, и придержал машину.
Там самосвал зарылся в снег, он гружен грунтом скальным,
И парень вышел мне навстречу, вид его печальный.
«Дружище, — говорит, — беда. Шла встречка, я прижался,
А грейдер нож пустил не там — ложный край оказался.
Срезал он бровку и кювет, мол, край дороги ложный».
Залез ко мне он в кабину, и начался разговор,
Дорога есть дорога, в ней по-всякому, не в укор.
А он, бедняга, мёрз уже, зуб об зуб не попадает,
Я термос вынул, чай горячий пар в стекло пускает.
Достал тушёнку, хлеб — всё то, чем сам в пути богатый,
Он руки грел о кружку, пар вдыхая горьковатый.
Скрутил он сигарету, задымил и в тишине признался,
Как с вечера он здесь один с тайгою оставался.
Всю ночь он жёг костёр, чтоб выжить, сушняка навалом,
Но ночь была как испытание под снежным покрывалом.
Он видел блеск холодных точек — волки ждали в чаще,
Светил туда фонариком, чтоб осторожней была суета.
Орал во всё нутро, чтоб близко звери не поджали,
А точки всё кружили, в кольца серые впрягали.
Хозяева тайги рассредоточились, момент ловили,
Когда костёр погаснет и когда наступит обессилье.
Фонарик гас, и от костра лишь тлела прелая труха,
И дым едучий был щитом от хищного и злого духа.
То время пролетело махом в той борьбе и драме,
Пока мой свет не показался в этом снежном шраме.
И волки разбежались вмиг, едва я появился,
Он отогрелся у меня, поел и закурился.
Потом пришла подмога, подошла его бригада,
Он руку мне пожал: «Спасибо, брат, теперь всё ладно».
К своим рванул, захлопнув дверь, а я по перевалам
Пополз потихоньку, укрытый мыслей одеялом.
О том, что если б не проехал я в тот час рассветный,
Тайга б его сжевала, след оставив незаметный.
Наверно, съели бы волки того водилу-бедолагу.