Мой год уже сняли со счётчика –
Случайный в ресурсах труда.
Не встретишь по возрасту лётчика,
В погонах не видно мента.
Ну, разве ещё генералами
В каких-то столичных верхах
Мои одногодки усталыми
Погрязли в бумажных делах.

В песочнице встретили оттепель,
В поэзии – соцреализм.
Им даже сказали сколь нот теперь
Для музыки брошено вниз.
Их школы хорами о Родине
Учили возвышенно петь.
Кормились ещё огородами,
Не веря в заморскую снедь.

Мой год уже сняли со счётчика –
Не тянет сердечный движок
В строительных тесных вагончиках
Вернуть пролетарский должок,
Пробиться таёжными речками
К глубинным природным дарам
И, греясь железными печками,
Любить, улыбаясь снегам.

Они ещё помнят индустрию –
Не сдали зачёт словарям –
И прямо карьерному шустрику
Дорогу укажут к дверям.
Не строем Европою пройдены
У них отпускные пути.
Просторы их прожитой родины
У внуков ещё впереди…

Нотный стан не обнимешь за талию,
Не проводишь по кругу на бал.
Хорошо, что товарища Сталина
Не винят, что его начертал.

Мы из детских привычек не выросли.
Нам вождя для борьбы подавай –
Чтоб безудержной воли и хитрости,
Чтоб всегда и во всём виноват.

Из песочниц в заморские шалости,
В удивленьи разинувши рот,
Привнесли понимание малости
Всех своих необъятных широт.

И бывая по-детски обмануты,
Не студя раскрасневшихся щёк,
Ищем взрослостью не упомянутых
В исторической памяти в срок.

«В нашем Нью-Йорке», где пел Окуджава,
В рамках концерта, в тиши ностальгий,
В тень отступила святая держава
В массе сидящих на креслах Россий.

Здесь за плечами не меряно родин,
Малых и близких, больших и чужих,
С теми, кто в песенном творчестве моден
Или известен строкой для двоих.

Снегом судьбы занесённые люди –
Души теплеют в сценарных лучах –
Слушают песни, которые любят –
Память разбудят и не огорчат.

Кто-то в сердцах задержался у стойки –
Нет самогонки, но виски нальют.
Здешних гитара знакомо устроит –
Нет балалайки, гармонь не порвут.

Им не понятно: медвежьею хваткой
Держит мигрантов простой монолог.
Ведь воспевают не поле за хаткой
И не свободу заморских дорог…

«В нашем Нью-Йорке», где пел Окуджава,
В рамках концерта, в тиши ностальгий,
Снова воспряла святая держава
Духом далёких и близких Россий.

Муссонный климат. Море, солнце, ветры.
На вдохе и на выдохе туман.
И разделяют нас не километры,
А мили меж прибрежных дальних стран.
Твой берег обустроенный цивильно
С дорогами одетыми в асфальт,
С домами не раскрашенными стильно
И сопками, с которых сняли скальп,
Уже не просит редких фотографий,
Открыткою в конверт не удивит.
Его представит интернетный трафик –
В прямом эфире выставит на вид.

Мой берег без улыбок и платочков,
В портальных кранах, в местном стиле роб,
На службу морю призванный бессрочно
Людским приказом: «майна-вира-стоп».
Уходим ночью медленно и плавно
С буксирами во всю морскую прыть.
И шутим с новичком о том, как славно,
По всем волнам не плавать, а ходить.
Муссонный климат. Море, ветры, месяц.
Туман вдали, как сигаретный дым.
И разговоры о любимых бесят
Тех, кто оставил берег молодым…

Муссонный климат. Море, солнце, ветры.
На вдохе и на выдохе туман.
И разделяют нас не километры,
А мили меж прибрежных дальних стран.
Твой берег обустроенный цивильно
С дорогами одетыми в асфальт,
С домами не раскрашенными стильно
И сопками, с которых сняли скальп,
Уже не просит редких фотографий,
Открыткою в конверт не удивит.
Его представит интернетный трафик –
В прямом эфире выставит на вид.

Мой берег без улыбок и платочков,
В портальных кранах, в местном стиле роб,
На службу морю призванный бессрочно
Людским приказом: «майна-вира-стоп».
Уходим ночью медленно и плавно
С буксирами во всю морскую прыть.
И шутим с новичком о том, как славно,
По всем волнам не плавать, а ходить.
Муссонный климат. Море, ветры, месяц.
Туман вдали, как сигаретный дым.
И разговоры о любимых бесят
Тех, кто оставил берег молодым…