Введение
Конная телега медленно тянулась меж вологодских лесов на восток. Старший восьмилетний сын смотрел на закат. В той стороне был его дом, которого уже нет. Там осталось его детство, осталась семья. И Россия.
Ландшафт не менялся. Лишь участились посты на дорогах. Старуха уговаривала мальчишку лечь поспать, но тот наотрез отказывался и продолжал смотреть на уходящее за горизонт солнце.
Теплота дня сменилась холодным вечером. Старуха укрыла двух детей пледами, что взяла с собой перед уходом, поцеловала обоих в щеки и случайно вздремнула, держась за упряжку. С закрытых глаз пожилой женщины невольно упала одинокая слеза. Душе хотелось домой, обратно…
Неожиданно с неба начали падать редкие капли, предвещая грозу. В воздухе были заметны темные пятна, потихоньку закрывающие небосвод.
– Ба. – старший сын легонько толкнул ее. Та медленно подняла веки - А как зовут землю, по которой мы едем?
Бабушка тяжело и с тоской вздохнула.
– Запомни навсегда… Эту землю зовут “Россия”. – она погладила его густые волосы – И это наша с тобой Родина…
Там, где тучи не успели закрыть собой небо появились первые звезды. Малые, еле заметные. Но это были предвестники ночи. Тридцатилетней ночи.
Тридцать лет без имени.
Тридцать лет без надежды.
Тридцать лет без страны.
Глава 1
"Fiat iustitia, et pereat mundus"“Да свершится справедливость, даже если мир погибнет”
Артиллерийский обстрел не прекращался уже полчаса. Городской квартал превратился в сплошную руину. Груды камней летели на шлемы солдат, которые пытались выбить врага. Рота была прижата стрелковым и пулеметным огнем противника. Нельзя было поднять и головы.
До Площади оставалось всего несколько сот метров и лишь баррикада близ Музея в Часовне отделяла их от заветной цели.
В воздухе то и дело пролетали самолеты. В потоке туч они становились похожими на стальных хищников, чьи бомбы перепахивали каждый камень.
Сзади роты появился танк. Дав залп, похожий на пламя дракона, он сменил позицию и отошел к углу Палаты.
Георгий сжал в руках автомат. Сердце его бешено стучало, а по лицу стекал холодный пот. Огромный поток адреналина поражал его голову. В этот момент, укрывшись за грудами обломков некогда старинного здания он боялся, что не доживет до освобождения. Вспомнил вдруг — бессмысленно, некстати — как пахли руки бабушки. Хлебом и чем-то травяным. Больше он ничего не помнил из того дня 1951 года.
Переглянувшись с рядом лежащими бойцами, он стрелой сменил позицию, дал автоматную очередь вслепую и ждал. Ждал. Невольно ожидая какого чуда он вдруг вспомнил Клятву. Натянув стальной шлем и стряхнув пепел от бушлата он чуть выпрямился:
"Солдаты! Вот и пробил час, который решит судьбу Отечества!..."
Его голос затихал на фоне разрывающихся снарядов и свистящих пуль. Воины даже не смотрели на него. Глаза были устремлены в землю. Поняв, что его не слышно, он издал, возможно, свой последний приказ:
"Вперед! Сейчас или никогда!"
Пробежав несколько шагов, он оглянулся назад. Протяжное "Ура!' охватило улицу. Все как один шагали на смерть.
“Командир бежит впереди подчиненных!” - думали бойцы.
Пули свистели над головой Георгия, а на лице оставалась голеная сажа. В ушах звенело. Но он все еще слышал за спиной родное, русское "Ура!"
Баррикада становилась все ближе, но почему то враг прекратил стрельбу. Подойдя, он сбавил бег и перешел на шаги, показав жестами бойцам следовать за ним.
Стены древней крепости на мгновение ошеломили его. За 30 лет оккупации они утратили цвет, былую форму, но все также вызывали восхищение, унося далеко в то великое прошлое необъятной Родины...
Георгий вместе с солдатами перелез через баррикаду , что немец сделал у музея и приказал перегруппироваться. Вдруг сильная боль охватила его ногу. Он пытался сделать шаг, но покосился и упал на брусчатку.
Спиной он чувствовал холод и шероховатость брусчатки. Сквозь боль в мозгу пронеслась: “Россия..."– От такой мысли Георгий даже побледнел
–Капитан! Что с вами? – Прапорщик Демченко подбежал к Георгию и принялся рвать штанину. Было все в крови...
–Санитара позовите, солдаты!
–Нет, – хрипло произнес Георгий, вдруг отойдя от своих мыслей – не надо санитара
–Жора, не геройствуй! Ты весь в....
Неожиданно прекратившейся артобстрел внезапно заиграл вновь. Один снаряд угодил в одну из башен крепости
–Почему наши бьют по нам? – крикнул кто то из бойцов
Этот вопрос задавал себе и Георгий, но приказ есть приказ, и его следует выполнить.
Собрав волю в кулак, превозмогая дикую боль, капитан поднялся и сквозь туман сознания начал отдавать приказы.
–Рота, к бою! Продвигаться к Собору на встречу с 14-м батальоном!
Георгий примкнул к автомату штык-нож и его громкое "За мной!" прокатилось по всей площади. Подразделение побежало за командиром.
–Демченко со взводом продвигайтесь вдоль стены!
Группа свернула направо, и побежало к бесцветным и разрушенным стенам.
–Товарищ капитан, смотрите - флаг!
Из дыма, на вершине башни вдруг мелькнули фигуры. Два человека пытались сорвать свастику, что уже три десятилетия возвышалась над городом, демонстрируя рабство, лишение свободы и террор. Закончив, они выбросили полотнище вниз и демонстративно взметнули вверх бело-сине-красный триколор, как будто обозначая: Царству террора конец!
Неимоверный радостный крик охватил, кажется, весь город. В этот миг прекратился даже обстрел. Орудия, видимо, сами знали, когда замолчать… Кричал, пусть и хрипло, Георгий. Вместе со своей ротой и батальоном Семенова они прорвались к площади. Из ворот, ближе к Собору стали выходить русские солдаты. Громкое, счастливое "Ура!" окутала Площадь. Родная, древняя и самая главная улица Родины была освобождена. Солдаты падали на колени и громко рыдали от счастья. Они целовали брусчатку и стены этой древней Площади, обнимались друг с другом, стреляли в воздух, будто уже наступил конец войне! Старые, никому не нужные до этого мига стены Крепости давно не видели столь радостных лиц. И сейчас, они будто готовы были вместе с ними закричать...
"30 лет... 30 лет рабства русской земли подходят к концу" думал Георгий. Вместе с этими мыслями он пошатнулся, пытаясь удержаться на ногах, но упал на колени от сильной боли и слабости. Капитан лег на брусчатку и закрыл глаза, продолжая истекать кровью. Его мысли были смешаны: “Россия… Родина… Москва… Освобождение…” Последнее что он слышал, - "Жора!”
Глава 2
“Tempora mutantur, nos et mutamur in illis” “Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними"

На балконе третьего этажа стоял старик в пальто и держал флаг обеими руками. Просто держал — не махал, не кричал. Смотрел на улицу. Флаг был явно старый — края обтрепались, краски поблекли. Этот флаг явно пережил не один десяток лет в темноте какого-то шкафа. И сейчас пожилой мужчина решил, что его время пришло. Пришло время освобождения
Георгий смотрел на него из окна автобуса пока тот не скрылся за поворотом. Вся речь Шукшина — весь её смысл — вдруг уместилась в этого старика с обтрепанным флагом. Двадцать лет ждал. Дождался.
А потом он увидел чучело
На Новой базарной кто-то нарядил Гитлера в алый костюм — под цвет крови — и повесил табличку: "Главный преступник человечества". Народ стоял вокруг и смотрел. Не молча — кричал, свистел, смеялся. Где-то сзади уже играла «Священная война».
Две картины в одном городе в один день. Старик который тихо держит флаг — и толпа которая громко жжёт чучело. Георгий подумал что оба они правы. Просто тридцать лет — это разные люди.
Такого всплеска патриотизма и национального самосознания не было уже давно. Со времен первой западнорусской войны.
Обычный рабочий день в воинской части потихоньку подходил к концу. Ловчин и прапорщик Демченко, наконец, закончили рутинную работу с личным составом и включили радио в кабинете Георгия. Вновь звучала речь Шукшина. Это уже второй раз за день, как она повторяется.
– Подумать только, Алексей. Еще вчера мы были разделены своими лже-царьками, а сегодня объединены общей целью!
– Я глубоко поражен речью Шукшина, – сквозь окутанную пелену тоски проговорил Демченко –но, боюсь.
– Чего же? – Георгий поправил свой китель и выразительно посмотрел на прапорщика
– Знаешь … – Алексей привстал и закурил папиросу- боюсь того, что это может стать последней войной человечества. Подумай сам. Две ядерные державы схлестнуться между собой. Это будет война на выживание – взгляд прапорщика стал хмурым – ненависть поглотит души наших людей за те унижения и страдания, что принес нам нацистский режим... боюсь я, товарищ лейтенант... боюсь
Он потушил окурок папиросы и положил в пепельницу. Недолго помолчав, он снова начал
– Недавно прочитал доклад одного генерала о положении в Китае. Там рассказывалось об общем положении дел, о том, какие настроения у жителей. Он, Китай, ведь тоже под сапогом. Только японским. За столь малое время у нации Поднебесной накопилось столько злости к японцам, что, быть может, они начнут скоро восстание, сжигать предприятия Дзайбацу и устраивать такую же резню, что японцы когда то устроили в Нанкине. Обязательно тебе дам прочитать. Лишь напомни мне.
– Слушай, Алексей. – Георгий положил ногу на ногу – Я слышал, что немцы просто могут испугаться повторения первой западнорусской и отдать территории после нашего короткого ультиматума.
– Увы, нет. За какие заслуги нам их отдавать? Фашисты уже, покарай их Господь за все грехи, как клещи, вцепились и полностью впитались в кожу. Одна проблема: этих клещей слишком много. Крым... Санкт Петербург... Рига... все города кишат немцами. Они, буквально за 30 лет, заполонили всё. Славяне либо были истреблены, либо было полностью ассимилировано. Либо же, они живут в нечеловеческих условиях. Таковы реалии фашизма....
Бычок папиросы медленно тлеет в пепельнице. Малый дым поднимался в потолок комнаты.
"Этот окурок, словно Россия... Гаснет, доживая, будто, последний век”
Алексей посмотрел на Георгия
– Над чем задумался?
Лейтенант приподнял брови
– Я сейчас боюсь представить, через какие лишения мы пройдем, чтобы вернуть свое. Даже если война продлится несколько месяцев, она будет тяжелой для всего нашего народа... И, возможно, для меня. Ты же знаешь, что случилось с моими родителями? – он поднял глаза и посмотрел на прапорщика, пытаясь найти сквозь него какую-то помощь – В 1951 году их согнали на работы в Германию. С тех пор я их не видел. Нам с бабушкой пришлось тогда уехать из Новгорода на восток, в Вологду...
Лейтенант неожиданно закончил говорить. Лицо его изменилось, а глаза стали влажными. Пытался сдержать слезы. Не выглядеть глупым, слишком открытым перед подчиненным. Пусть хоть прапорщик и старше его. Он поправился, положил кружку импортного чая и взялся за голову. В свои 29 лет он выглядел далеко не как юный, полный энергии человек. Под глазами виднелись мешки, его взгляд чувствовался тяжелым. Губы за многие тяжелые годы стали сухими, но родинка на правой щеке все также оставалась ярко черной, будто последний маяк жизни на лице лейтенанта.
– Лейтенант, это очень тяжело слышать – Демченко сел рядом с Георгием и взял его руку – Все пройдет.
Прапорщик мигом достал из тумбочки флягу и поднес ее к Георгию
– Пей
– Я не буду, Алексей – он отстранил флягу
– Это приказ, Георгий Иваныч. Полегчает. Я настаиваю. Отец меня научил делать. От тоски помогает.
Он сказал это с некоторой нежностью и заботой, отчего у Георгия сердце стучало чаще. Он был ему, словно тот самый отец из далекого детства. Словно наставник. Учитель, пытающийся всеми силами достучаться до ученика.
Лейтенант осторожно преподнес к носу флягу, а затем сделал глоток самогона. Чувствовалась легкая горечь во рту, но вкус яблок быстро перебивал жжение. Лицо Георгия стало приняло более спокойный вид. Брага бывалого прапорщика помогла вернуться в прежнее состояние.
Георгий нахмурил лицо, вытер обветрившиеся губы и поблагодарил Алексея за помощь. Они вместе пошли за территорию части, под свет вечернего небосвода. Их рабочий день уже давно подходил к концу. Попрощавшись друг с другом, Георгий сел на новенький автобус компании "Феникс" и уставшим взглядом смотрел на ночные кварталы Новосибирска.
Проехали ту оживленную улицу, где был мужчина с флагом на третьем этаже. Теперь его не было. Георгий задумался. Он любил мечтать, а точнее, представлять более лучшее завтра. Каждый день, покидая стены воинской части Георгий вглядывался в окно автобуса, пытаясь найти что то, что не будет напоминать ему о том далеком и горьком 1951 годе. 20 лет прошло с тех событий, но воспоминания до сих пор возвращали его в Новгород. Родной, но в то же время забытый город. Что с ним стало? Быть может, и нет никакого Новгорода? Сердце Георгия бешено колотилось от подобных мыслей.
Лейтенант пытался уйти от бегущих за ним всю жизнь воспоминаний. Вдруг, он почувствовал небольшие толчки в плечо. Это был человек средних лет в официальном костюме. На голове у него была примечательная шляпа,скорее, американская. Лицо у него было в небольших морщинах, а усы подчеркивали его статность и элегантность. В руках Ловчин краем глаза успел у него увидеть портсигар с надписью: "За службу. 1955 год."
Автобус случайно тряхнуло. Незнакомец чуть ли не упал на Георгия.
– Ох… Прошу прощения – Выпрямился мужчина и поправил пиджак. Его взгляд пробежался по кителю георгия – А вам идет форма! В мои годы такой не было.
– Спасибо вам – ответил Георгий – Честно сказать, она мне немного больше по размеру. Рукава кителя чуть ниже костяшек пальцев.
– Бросьте! Этого даже не видно. Она на вас сидит, будто с иголочки. Наверняка и удобна
– Да. Но вы не видели еще полевую форму. С такой хоть до Берлина шагать – с забавой сказал Ловчин
– Кстати, насчет Берлина. Видели выступление Шукшина? Просто прекрасная речь. Я вслушивался в каждое слово
– Да. Я слышал по радио – глаза Георгия засверкали – Скорее бы уже вернуть сердце нашей страны. Шукшин, я думаю, сделает всё для этого.
– Печально лишь осознавать тот факт, – Начал незнакомец и выдохнул – что такого человека не было с начала Первой Западнорусской. Я уверен, что это бы закончилось еще в 1955.
– У вас на портсигаре указан этот год. Вы участвовали в этой войне?
– Конечно – Лицо мужчины стало оживленнее – Не люблю особо об этом вспоминать, но для вас я сделаю исключение. Я был на том участке фронта, где мы вели наступление на Москву. Все было в наших руках. Поговаривали даже, что в зверинце Гиммлер пытался устроить переворот. Всё было в наших руках – повторил он – Но предательство некоторых генералов полностью развалили фронт и страну. До сих пор не пойму, как такое случилось? Что ими движило? Я еще тогда думал, почему мы не входим в Москву, когда по слухам, там был лишь гарнизон из 5 тысяч человек! Да да, представьте себе! А нас только на том участке был целый армейский корпус. Кругом были предатели…
– Вы говорите о Суслове?
– Удивлен, что вы о нем знаете. Надеюсь, он уже жарится в аду на 9-м кругу ада. Но не только о нем. Много фамилий виновных в этих преступлениях. Но после этого – его голос стал ниже –фронт посыпался. Мы отступили. Горько это вспоминать. Шагаешь по родной земле, а как будто уже и не родная. И стыдно даже, что оставляешь ее этим дьяволам….
Мужчина неожиданно закончил говорить, на несколько секунд наступила неловкая тишина.
– Вы курите?
– Нет – ответил Георгий – спасибо вам
– Меня зовут Семен Васильевич Яров. Можно просто "Семен"
Он протянул руку
– Георгий Иванович Ловчин, приятно познакомиться.
Несколько секунд они молчали. За окном проплывал ночной Новосибирск — флаги на балконах, огни в окнах, люди которые сегодня называли друг друга братом.
Они проговорили до самой остановки — про завод, про новый автомобиль, про мирные вещи которые странно обсуждать когда завтра может начаться война.
Двери автобуса открылись на остановке Георгия
– Большое вам спасибо, за столь приятную беседу – Сказал Георгий
– Я рад, что встретился с вам – Яров снял шляпу – Позвольте я вам дам свой номер домашнего телефона. Если нужна будет помощь - обязательно звоните. Я всегда буду готов ответить на звонок.
Семен Васильевич долго смотрел на Ловчина. Как будто что-то хотел сказать и не сказал. Лишь после этого он протянул записку Георгию с номером. Лейтенант попрощался с мужчиной и вышел из автобуса.
Ловчин на миг вспомнил те глаза Ярова и его окутало странное чувство. Таких глаз он не видел с детства. Словно на него смотрел отец, потерявший сына и вскоре отыскавший его спустя столько лет. В животе стало как будто пусто. Уши стали горячими.
На улице было темно и лишь фонари освещали квартал. Ловчин прошел несколько десятков метров до новостройки. Она была построена несколько месяцев назад и больше походила на дореволюционное здание. Дом был возведен для офицеров, окончивших училище с отличием. Георгий также, как и всегда осторожно открыл дверь и поднимался по лестничной клетке. Дойдя до второго этажа он постучал в 11 квартиру. Дверь ему открыл младший брат
-Здарова, Жора
-Привет, Олег

Глава 3

“Ubi solitudinem faciunt, pacem appellant” “Там, где они создают пустыню, называют это миром”

Теплое июньское солнце грело жителей города. Наступил четверг. Вольный ветер освежал и пронизывал стены древнего Новгорода. Такого же древнего, как и его жителей. За 8 лет оккупации многие люди уехали, некоторых забрали на работы в Германию. Но несмотря на это, Господин Великий Новгород все также стоял на Ильмень-озере, как ни в чем не бывало. Быть может, за эти годы он и утратил свою красоту, но все также гордо стоял перед новым режимом. Жители спешили на работы, немецкий гарнизон следил за порядком.
Георгий жил в небольшом деревянном доме в окрестностях города. Здание выглядела как старинная русская изба с печкой внутри. Дворик был типичным для крестьянской семьи, которая жила довольно богато. Курятник, маленькая конюшня для лошади и небольшой огород. "Жора" - так называла его мать Татьяна. Ей в тот момент было уже за 40. Женщина, расстившая троих детей: Олега, которому едва был год, Георгия и Светланы, которой в тот день исполнялось 16 лет.
В день рождения дочери у Татьяны было много забот сегодня: постирать белье, приготовить яблочный пирог. Она часто ругала маленького Жорика за воровство яблок с соседних дворов. Нередко ей приходилось краснеть перед соседями за его озорной и проворный характер. Но все улаживалось, все прощалось и их соседка Дарья сама принесла в тот день яблоки для семьи.
– Сегодня, Танюша, ты в ударе! – весело сказал Иван Фёдорович, поцеловав её в щеку – помочь ли тебе?
– Не стоит, любимый – Посмотрела она на него влюбленными глазами – Лучше поставь тесто для пирога в печь. А где Жора?
– Наверняка учится куриному образованию, как обычно – С иронией ответил ей муж
– Юмора у тебя сегодня хоть отбавляй – улыбнулась она
Они услышали детский смех сзади, с того места, где находился курятник. "Однозначно Жора" – думали они вдвоем
–Жорик! – Кричала мать – Кончай гонять кур, принеси лучше воды из колодца.
Иван Федорович ушел в дом. Ставить тесто, предоставив сына матери. "Очередной урок от Танюши" – произнес напоследок он жене, прежде чем легкой походкой пойти в дом.
Мальчишка ее не слышал, продолжая весело развлекаться с домашними птицами. Озорство и желание играть сверкало и чуть ли не горело в нем. Его ярко голубые глаза искрились и казалось тогда, что беззаботное детство будет продолжаться вечность.
Мать подошла к Жорику и взяла его на руки
–Маленькое моё дитя. А ты знаешь, что у кур тоже есть душа?
–Ну мам! – мальчик поднял руки вверх – Они же ничего не понимают. Глупые. Как у них может быть душа? Мне дед Порфирий говорил, что куры лишь нужны, чтобы они высиживали яйца. И всё. А батюшка сказал, что куры нужны для того, чтобы их есть. А Светлана говорила, что перья курам нужны, чтобы им не холодно было. Как одеяло. Я знаю!
Его нескончаемый поток мыслей, казалось, нельзя остановить.
Татьяна улыбнулась и покачала головой
– А ты посмотри, например, на ту. Ты же знаешь, что она самая старая и уважаемая в своей семье. И она очень сильно обижается, когда ты гоняешь ее внучат.
Жорик удивленно посмотрел своими большими глазами на мать.
– Ну как... я думал, им нравится
Мать отпустила его с рук и с материнской любовной нежностью смотрела на него
–Не всё, что нравится тебе, любят другие, Жора. Другой может посчитать твою игру обидой. Поэтому, всякий раз, когда ты хочешь поиграть с кем то, лучше спроси у него разрешения и ты никого не обидишь
Она опустилась на колени, чтобы разглядеть смотрящее вниз лицо сына. Жорик посмотрел на нее. Морщинистое лицо с зелеными глазами и поседевшими волосами смотрели на него. Смотрели с любовью, с нежностью.
– А если я... спрошу потом и извинюсь? Они простят меня?
– Ну конечно простят! – она улыбнулась и обняла сына – и поиграют с тобой. Только сначала возьми ведёрко и принеси воды из колодца бабы Саши
Жорик вприпрыжку побежал с ведром к колодцу. Мать смотрела вслед убегающему сыну. Сколько в нем жизнерадостности, прозорливости и юности! Она перекрестила его, как делала всегда перед сном, прошептав молитву.
Он Бежал через дворы и нашел бабу Сашу. Та наполнила ведро Георгия. Поблагодарив ее, Жора стал уже уходить, но вдруг, резко развернулся на выходе из двора.
– Баб Саш! – кричал Георгий, находившейся уже у калитки – А правда, что всегда лучше спросить, хочет ли человек со мной играть?
– Внучек, подойди поближе! Глухая я!
Оставив ведро на выходе, мальчишка подбежал и перед бабушкой чуть встал на носки, чтобы лучше слышала и переспросил
– Ох! – бабушка скрестила руки на груди - ну конечно, Жора. Иногда человек не хочет, либо просто не нравится ему игра. Ты же, вон, вчера не захотел мне, старушке, помочь с игрой в шашки с дедом Порфирием... Ум у тебя светленький, да только ленивый у нас. Убереги тебя Господь - ласково произнесла бабушка
– Прости меня, ба. Я просто... знал, что в это время будут готовы мамины малиновые пирожки
– Ничего – улыбнулась Саша и махнула рукой – выиграем мы еще с тобой деда. Приходи завтра вечером.
– Я приду! Обязательно приду!
Вдалеке послышался рёв мотора. Залаяли собаки. Слышался крик "Немцы!"
Жора удивленно смотрел вдаль, прислушиваясь к звуку мотора. Затем повернулся к бабушке
–Ба, а с немцами можно играть?
–Чего? – Саша приставила к уху руку и наклонился ближе
–Я говорю: с немцами можно играть?
–Немцы? – высоким голосом переспросила бабушка, а потом перешла на шепот-какие немцы? Где ты видел?
–Там кто то кричал – он указал пальцем на дом деда Порфирия
–Ох, Господи! – она перекрестилась – беги домой, Георгий, быстрее! Быстрее!
Она легонько толкала Жору и развернула его к выходу
–Маме и папе скажи! – крикнула убегающему внуку
“Огради их, Господь, силою Честнаго и Животворящего Твоего Креста и сохрани их от всякого зла” – перекрестив Георгия и себя говорила Саша
Георгий бежал через дворы к себе домой. Не особо торопясь, но понимал, что дело серьезное. Рев мотора все приближался и уже был отчетливо был слышен на улице. Прибежав к себе домой он увидел мать, моющую в тазике белье и рядом стоящего отца Ивана Федоровича.
Он даже не заметил, как забыл ведёрко у бабушки. Он так и не донес его... Оно так и останется стоять у колодца. Как некий памятник оборвавшемуся детству.
–Жора – обратилась к нему мать – ты чего такой запыханный? И где ведёрко?
–Опять яблоки воровал? – спросил отец. Его улыбка виднелась через густую немного седую бороду
–Матушка, отец – Георгий пытался отдышаться – Там немцы!
Мать бросила из рук в тазик от испуга белье
– Как немцы? Это они едут? – взволнованно спросил отец
Было уже поздно спрашивать. Серый грузовик остановился около одного из дворов напротив. Из него вылезли люди в черной униформе и зашли в тот дом.
– Таня, спрячь сына и младшего брата! Я за ружьем
– Каким ружьем?!- разрывалась мать – они же нас убьют!
Отец ничего не ответил и пулей нырнул в дом. Мать спрятала двух сыновей в чердаке у сарая
–Жора, убереги Олега. Проследи, чтобы он не плакал – тихо произнесла мать
Она велела им никуда не уходить, пока за ними не придет она или отец.
Жорик серьёзно отнесся к словам матери. Прижался к щели в досках. Да так, что в глазах иногда двоилось. Приглядывать за маленьким Олегом стало трудно. Он прижал его к себе. Казалось, что вот вот и он его задушит. Боялся, что они издадут даже малейший скрип.
Мать металась из стороны в сторону по двору. Случайно споткнулась об тазик с бельем. Он перевернулся и вся одежда вывалилась наземь. Она даже этого не заметила, продолжая искать хоть кого то из родственников. Из дома вышла дочь.
– Светлана! Где отец? – обратилась с испугом Татьяна к дочери
– Я его видела около сундука. Он что то искал в нем…
– Господи… Прячься быстрей!
Во двор их дома зашли солдаты. На шлемах у них были изображены две молнии и красовался герб одного из городов Центральной России. Впереди шел офицер в черной униформе. На кителе у него виднелся железный крест и нагрудный знак “За ранение”. Шрам, проходящий вдоль левой щеки и спускавшийся к верхней губе подчеркивал его злейший вид. Этот шрам говорил о том, что офицеру пришлось пережить многое
Двое из всех имевшихся солдат пошли за ним. Офицер подошел к Татьяне, что стояла уже у порога. Перед тем, как заговорить, он поправил перчатку, будто готовился к параду, и вскинул римский салют.
– Добрый день, господа – неожиданно заговорил на русском эСэСовец – Извольте сказать, что в рамках программы по трудоустройству славян в лучшие рабочие места Рейха, вы, и ваша семья будут участвовать в реконструкции Берлина…
Резко явился отец. Он видел немцев. Спрятал за дверью, около выхода ружье. "Пристрелить тут же, на месте или попытаться поговорить? Нет! Семья важнее." – вдруг стукнуло у отца в голове. – Выстрелю - семьи не будет.
– Добрый день, офицер. Что то случилось?
– Добрый день. Вы наверное слышали о том, что Рейх предоставляет рабочие места славянам…
– Почему вы говорите без акцента? – перебил Иван Федорович, смотря на незнакомца с очень большим, нескрываемым презрением
– Рейх дал мне право служить на благо нашей Родины и идеалам национал-социализма. Я такой же русский, как и вы.
Как так вышло? Продать веру? Продать своих? “На благо Родины… Как же это фальшиво, подло, грязно звучит!” – думал про себя Иван Федорович. Глаза горели яростью, брови были подняты вверх. Он был готов уже достать свой козырь. Кисти рук начали подрагивать от тяжелого решения. Надо решать... Решать...
–Боюсь – заговорил он, сделав фальшивую улыбку - что мы не подходим для работы. Моей женушке и мне, старику, уже за 50, а доченьке исполнилось сегодня 13 лет.
Офицер покачал головой
– Нет. Исключено. У вас 30 минут, чтобы собраться
– Мы не…
– Вы, похоже, меня плохо услышали, – перебил коллаборант – вы отправляетесь немедленно.
– Мы никуда не поедем! – крикнул отец
События приняли драматичный характер. Офицер, чей голос был ровным и дикторским велел взять всех троих и увести в грузовик. Но получилось взять лишь Светлану, которая пыталась вырваться из рук солдата. Крики охватили двор. "Медлить нельзя" – думал Иван Фёдорович. Отец нырнул за ружьем и зарядил два патрона. Она появилась у него также неожиданно для солдат, как и он сам появился внезапно
– Не смей трогать мою семью!
Щелчок курка показался всем настолько громким, насколько бы сейчас около дома взорвался снаряд. Даже на фоне криков дочери, этот щелчок ошеломил всех. Иван Федорович направил оружие в офицера. Резко наступила тишина. Татьяна спряталась за ним, а Светлана тихо заплакала в руках солдата. Он медленными шагами направлялся к дочери.
– Отпусти мою дочь – рыча, скаля зубами говорил Иван Федорович
– Поразительно – усмехнулся офицер – патрона два, а нас 12 человек. Есть ли смысл умирать, старик?
– Отпусти мою дочь и оставь нас в покое!
Предатель улыбнулся
– Нет. Но я могу лишь избавить ее от страданий – он отстранился от приближающегося старика, достал из кобуры пистолет и приставил его к затылку Светланы – опусти ружье и с ней ничего не будет
– Подлец! Убери от нее руки!
– Брось оружие. Я предупреждаю в последний раз
Жаркое июньское солнце пекло голову Ивану Федоровичу. Пот стекал ему прямо на бороду. Волосы стали мокрыми, а сердце бешено стучало и ревело, словно мотор, в ожидании катастрофы. Бросить оружия или выстрелить? Выстрели бы он - задел бы дочь.
Он кинул ружье прямо в ноги офицеру и с ненавистью посмотрел на него
– Я бросил… Отпусти ее
Предатель ехидно улыбнулся и оглядел Светлану. Она была вся в слезах. Точь в точь, будто после сильного дождя. Капли падали на траву, ударяясь об нее, обозначая всю боль девочки, весь ее страх и первобытный ужас, который наступает момент между жизнью смертью
Выстрел не оглушил Ивана Федоровича. Он показался ему тихим, но даже птицы взмыли вверх с крыш домов от такого протяжного эха. Зрачки отца стали больше, выразительнее. Он видел, как Светлана упала. Тихо. Сначала повалилась на колени. Голова устремилась к траве. А затем окончательно упала левым боком на землю.
– Света! Доченька!
Мир рухнул в глазах отца. Также рухнула и Светлана. Ее ярко голубые глаза оставались открытыми, а лицо выглядело светлым, юным…
Офицер достал тряпочку и протер ствол своего вальтера
– Извините… но вы сами сказали, что ей 13. Следовательно, для Рейха она непригодна как ресурс
– Подонок!- сквозь слезы кричал отец, вырывая из себя что есть мочи ярость – что она тебе сделала?!
Офицер ничего не ответил Иван Федоровичу, а лишь приказал связать их и везти в грузовик. Пройдя перед офицером, Иван Федорович остановился. Посмотрел ему прямо в глаза. Полные пустоты и бездушности. В этот момент отец плюнул ему прямо в лицо
– Подлец! Ты ответишь за все, что ты сделал! – кричал отец, глаза его были влажными, слезы все шли и шли
Предатель медленно поднес правую руку к своему лицу, вытер плевок и той же рукой ударил Ивана Федоровича. Тот не дрогнул
– Свинья! – с пеной у рта говорил офицер – Я сделаю всё, чтобы по дороге в Германию от тебя ничего не осталось!
Иван Федорович не сказал ни слова. Ему было уже все равно: умирать или гнить в бараке. Он не боялся ни концентрационных, ни трудовых лагерей. Он боялся за семью. Он винил себя за всё. Винил себя, что не выстрелил в предателя. Винил себя, что не уберег ни Светлану, ни свою жену. Как? Как можно было выстрелить в ребенка? У которого и день рождения? От него будто оторвали сердце, оторвали всё. За эти минуты он резко постарел. Он думал, как был развернулись события по другому: спрятав бы свою семью, не пойди он за ружьем.
“Лучше бы убили меня, а не доченьку” – с осадком на душе думал Иван Федорович. Его глаза по прежнему были наполнены слезами, но даже это горе не могло вернуть Светлану. Он развернул голову к Татьяне
–Любимая, прости меня – его глаза блестели, словно роса
– Все… хорошо – она подняла голову и поцеловала его в щеку – ты сделал все что мог
Он не видел ее лица, но чувствовал, что она сказала это с такой болью, с такой непременной горечью, готовая разорваться на части…
– Я люблю тебя, Танюша
– Я тебя тоже люблю, родненький
Грузовик умчался, поднимая за собой пыль случившихся событий. Он уезжал далеко на запад, а скорее, к вокзалу, где располагался пункт отправки “рабов”- славян
***
Жорик сидел на чердаке сарая вместе с братом Олегом. Луч света едва поражал некоторую часть комнаты, где можно было разглядеть собранные несколько дней назад Иваном Федоровичем маленькие стоги сена. Через щель он наблюдал все происходящее на улице. Да так, что его сердце начинало стучать быстрее, словно утренний молебный колокол.
Сначала он подумал, что мать и отца просто попросили выйти за двор, а Светлана лишь упала в обморок. Но шли минуты после развязки, десятки минут и никто так и не явился. Лишь бездыханное тело Светланы так и оставалось лежать на том же месте, напоминая о случившемся. Жорик начал что то подозревать. С маленьким Олегом на руках он кое как спустился на улицу и медленно приблизился к телу сестры.
– Сестренка. Вставай. – Шепотом сказал Жорик, будто, боясь ее разбудить
Он смотрел на нее все еще полное юности и красоты лицо. Тот же легкий, еще не отошедший от смерти румянец на щеках. Те же голубые глаза. Она лежала уже мертвой, но Жорик этого не понимал, думая, что, она в обмороке.
Жора услышал шаги за спиной. Это был дед Порфирий
– Жора! Внучек! Что здесь случилось? – спросил дед, сквозь ноту испуга и сочувствия
– Я не знаю – спокойно ответил юнец- пришли какие то черные люди и увели маму и папу, и я….
– Господи – перекрестился дед и медленно сел на колени к телу Светланы – Святушка девочка наша… Как такое могло случиться…
Дед Порфирий знал семью Ловчиных. Он воспитывал Татьяну, когда у той погибли родители в гражданской войне. Временами, когда родители уезжали в центр Новгорода на торговлю, Порфирий нередко оставался вместе с бабушкой Сашей со Светланой, а затем и с Жориком. Но теперь… Теперь все кончено. Будущее русских семей раздавлено прикладом немецкой винтовки.
В испуге дед Порфирий взял на руки годовалого Олега и повел за руку Жорика к дому бабушки Саши. Дойдя до ее дома он плечом чуть ли не выбил дверь
– Бабка! Скорее! Возьми внучат!
Александра Николаевна пришла на звуки стукнувшей двери и весело спросила
– Ты чего кричишь, дед? Опять из за тебя тарелки нет… Разбила ее. Как и в тот раз ты также зашел, что я аж подпрыгнула из за стола
– Вам нужно срочно уехать в Вологду. Говорят, там немцев нет. Собирайся быстрей. Ну! Чего смотришь, Николаевна? Скорее!
Мне уже за семьдесят. На кой мне куда то ехать?
– Да ты о внуках подумай! Они одни остались!
– Как одни?
Дед рассказал о случившемся. Он лишь не стал говорить о Светлане, понимая, что сердце Александры Николаевны не выдержит такого удара
– Батюшки… Убереги, Господь, от врагов наших – перекрестилась с испугу бабушка - господи…
Она не сказала более ни слова и начала собираться. Дед Порфирий вышел из ее дома, сказав, что скоро вернется. Пошел к дому Ловчиных, к телу Светланы. Взяв ее, он понес на кладбище, чтобы дать ей вечный покой. Дело у него заняло больше нескольких часов. Уже смеркалось. Когда он вернулся в дом Александры Николаевны ни ее, ни внуков уже не было.
Напоследок, решил вернуться в дом семьи Ловчиных. Время там словно остановилось. Упавший тазик с ведром, около которого валялось белье. В доме, в печи стоял уже насквозь обгоревший пирог...
“Защити их, Боже, во всех путях их…” - проговорил Порфирий.
И заплакал.
Вечерело. На небе не было уже такого ясного неба. Вдалеке виднелись хмурые темные тучи, предвещая грозу. Меж дороги раскинулись старинные новгородские леса, а впереди был маленький родник, с которого стекала кристально чистая безымянная речушка
Телега медленно уплывала навстречу алому закату. На восток. К не занятой немцами Вологде. Путь был не близок: мимо гарнизонных постов и через леса красных партизан, все еще сражавшихся с фашизмом
– Баб Саш-грустно обратился Жорик, что сидел около спящего Олега- а долго нам еще ехать?
– Долго, мой внучек… долго…
Глава 4
“Suum cuique” “Каждому свое”
Высокие шпили многоквартирного дома поражал солнечный свет, выглянувший из раннего весеннего неба. Лучи согревали асфальт после ночного дождя. Тень, упавшая на Санкт-Петербург, отступила. Свастика гордо развевалась над Эрмитажем. Это было одно из единственных русских зданий, не тронутых новым порядком. Германия поставила буквально этот город на колени. Больше нет ни Медного всадника, ни Кунсткамеры, ни здании Адмиралтейства. Администрация еще раннее, при Зигфриде Каше, по приказам из Берлина(ныне Вельтгауптштадт Германия) снесла и перестроила город на немецкий манер. Славяне живут в новообразованных гетто-районах, в то время как хозяева проживают в комфортных улицах, полные удобства. Генеральный план “Ост” истребил большую часть русского населения. Оставшиеся “проценты” велено было депортировать либо в гетто, либо в деревни. Однако окончательно колонизировать Западную Россию не удалось: Тула, Псков, Брянск, Белгород и Ростов. По сей день в городах остается преобладание русского населения. Но условия, которые предоставляются славянам можно назвать как чудовищные. Миллионы людей вынуждены проживать за чертой бедности.
Раскинувшийся город на Неве уже не был тем легендарным городом, но все также мог поразить приезжего красотой. Эрмитаж, Петергоф, Кронштадт и Сенатская площадь(ныне Площадь Барбаросса) вызывали восторг у туристов. Но не у коренных жителей. Оставшиеся старинные здания напоминают петербуржцам о том славном и прекрасном прошлом России. Потерянном прошлом, которое было, кажется, в ином мире.
Александра наблюдала из третьего этажа своей квартиры на гетто-муравейник, окруженный забором из колючей проволоки. Администрация разрешила ей жить за пределами трущоб наравне с немцами, хозяевами Западной России. Ее квартира была скорее похожа на обычную “однушку” с потолками довольно впечатляющей высоты. За месяцы пребывания в новом жилье Александра тщательно привела ее в порядок. На накопленные сбережения они купила кровать, вместо старого рваного дивана. Благо позволили деньги. Самая главная ее покупка: маленький радиоприемник немецкого производства довольно высокого качества. Найти его было довольно просто. Сложнее было уже купить. Постоянные расспросы со стороны немцев для чего ей он заставляли искать способы более незаконного приобретения. Через посредника она связалась с одним из немецких коммунистов. Сумма была немаленькая, так как возникали определенные трудности и риски при его доставке. Да и самому посреднику пришлось заплатить…
Александра отошла от окна и пошла к шкафу. Сегодня у нее должга состояться встреча с гауптштурмфюрером Кристианом Вальцером. Он являлся начальником отделения Гестапо по контролю просвещения. Александре нужно было через него пройти для того, чтобы выступать в театре для немецкой интеллигенции. Гауптштурмфюрера интересовало, прежде всего, ее политические взгляды, отношения к Германии и к режиму Шпеера. Встреча должна была состояться в 10, в престижном ресторане “Bismarck” и нужно было выглядеть соответствующе.
Выбрав и отложив на кровать наряд Александра пошла в умывальную и взглянула в зеркало. На нее смотрело круглое лицо с серо зелеными глазами. Для славянки, жившей в гетто районе, где постоянный голод убивал десятки людей, она выглядела очень привлекательно. Светлые, прямые волосы, напоминавшие колосья русской пшеницы, доходили до плеч, а большие щеки создавали ощущение, будто перед тобой маленький хомяк. В целом, из-за маленького роста и формы лица она больше напоминала подростка, хотя ей недавно исполнилось 23. Она родилась уже при новом режиме и немецкую речь слышала постоянно. Потому, она, словно коренная жительница Мюнхена, разговаривала на языке господ, имея определенный баварский акцент. Для славянки, жившей в гетто, это очень большое достижение, ввиду того, что представителям славянских народов разрешалось иметь образование лишь на уровне 5 классов. Она их окончила, но на протяжение всей дальнейшей юности она саморазвивалась и помогал ей в этом отец. Он всегда говорил: “Это нужно ни сколько тебе, это нужно России”
Помывшись под давно привыкшией уже прохладной водой, Александра переоделась. Посмотрев на себя и слегка поправив свой внешний вид, Александра вышла из квартиры. На первом этаже все также сидели у выхода из квартиры, под плакатом со свастикой две старые немки.
– Русская стерва… Когда их, всех унтерменшей, уже загонят в печь?
Александра слышала и понимала все их разговоры, но за 23 года жизни давно перестала обращать внимание на косые взгляды, направленные в ее адрес. Выйдя из дома она поймала близлежащее такси и села в нее
– Куда едем, госпожа? – на немецком спросил таксист
– Ресторан “Бисмарк”
Водитель тронулся с места и повез Александру через улицы Санкт-Петербурга. Его взгляд постоянно встречался с глазами Александры.
– Вы русская? – искривлено и с недоверием спросил таксист
– Нет, я финка – покойным голосом сказала Александра
– Очень хорошо… – лицо таксиста перестало быть презрительным
Он не спросил за время поездки ничего. Девушка после этого опустила глаза вниз
“Сейчас быть русской такой позор…”
Они подъезжали к улице, где находился ресторан. Попросив таксиста остановиться за углом, она отдала ему рейхсмарки и, поблагодарив за приятную поездку, направилась к месту встречи. Часы приближались к 10. Солнце уже почти стояло в зените. Подходя все ближе, она заметила Вальцера, одетого в черную форму СС. На нем она вдалеке разглядела плащ и фуражку. Гауптштурмфюрер ходил посреди ресторана вдоль набережной, каждый раз посматривая на часы. Подняв голову, он заметил Александру и направился к ней на встречу
–Доброе утро, Александра – начал Вальцер – извольте предупредить, что расовые законы не позволяют нам обмениваться таким рукопожатием, каким оно принято.
– Я понимаю-равнодушно ответила Александра
– Тогда давайте пройдем внутрь. Я уже забронировал место
Они пошли ко входу. Ресторан “Бисмарк” напоминал комнату дворцов Версаля. Официанты были одеты в качественные костюмы, столы и стулья были сделаны из высококачественного дерева, а на самих столах была накрыта шелковая скатерть, где можно было разглядеть несколько видов специй.
Их столик находился в углу зала. Присев, Кристиан начал
– Александра, позвольте спросить, что вы будете заказывать? Лишь предупреждаю, что расовые законы…
–Не позволяют вам оплатить мой заказ? –презренно посмотрела Александра – не переживайте, я сама оплачу за себя
Она положила руки на грудь и облокотилась на мягкую спинку стула. Кристиан одновременно чувствовал и злость и удовольствие. Он мог спокойно отказать ей а трудоустройстве, но почему то Александра ему понравилась. Во многом это была связано из за ее дерзости и неприступности. Недолго помолчав, Вальцер начал
– Что-ж… В целом можно отбросить в сторону расовые законы-он улыбнулся-и оплатить ваш заказ за столь недоброжелательное с моей стороны приветствие
Она ничего не ответила, а сидела в таком же положении, лишь немного приподняв брови
– Будем считать, что вы согласились – сказал гауптштурмфюрер
Недолгую тишину прервал официант, что подошел к столику. Вальцер выбрал заказ за себя и за Александру: два бокала игристого вина, два фирменных блюда и два вишневых джема вместе с чаем. Официант поклонился и направился на кухню
Кристиан и Александра остались один на один. Девушка все также сидела со скрещенными руками на груди
– Позвольте задать вопрос – Кристиан занял удобное положение-где вы живете?
– На *******. Это в одной с половиной мили отсюда.
– В вашем личном деле указано, что вы до этого жили в гетто
– Да. Я жила там.
– Тогда позвольте задать еще один… нескромный вопрос – Вальцер достал папиросы – вы курите?
– Нет
– Не сочтете ли оскорблением, если я закурю?
– Зачем вы, гауптштурмфюрер, задаете подобный вопрос унтерменшу? Я, по всем законам, не имею права даже на жизнь. Когда каждый мой день может стать последним мне абсолютно все равно, вдыхаю ли я кислород или табачный дым.
Кристиан отложил папиросы и наклонился поближе
– Потому что Рейх дал вам право на жизнь
Она наклонила голову
– Лишь людям, подобным вам, Германия дает шанс верно служить идеалам НСДАП и оставаться в живых
– Нисколько в этом не сомневаюсь – На лице Александры появилась язвительная улыбка – я благодарю за это и готова служить Германии сколько угодно
– Мне нравятся ваши слова-ответил гауптштурмфюрер-однако все же звучат недостаточно убедительно. И в целом я вас понимаю.
– И что же вы понимаете?
– Скажем так… – офицер закурил – сейчас Рейх осознает свою ошибку в депортации славян и многим наша нация дарует права наравне с гражданами Германии. Но лишь умным и способным трудиться на благо партии. К сожалению, большинство из вас все также живут в гетто, однако Шпеер уже делает попытки изменить ситуацию
– Я слышала выступление Шукшина из разговоров.
– Шукшин не посмеет напасть на Рейх. За Московией лишь одна огромная пустошь, где уже нет людей. Есть лишь дикари, желающие покуситься на территории, что принадлежат нам по праву
– Санкт-Петербург и Москва тоже принадлежат Германии?-спросила Александра, держа голову рукой
– Безусловно. За 3 десятилетия в корне все изменилось
– Не думали ли вы, что оставшиеся русские простят вас за Генеральный план “Ост” и за все те годы унижений?
– А вы уверены, что этот план был?- улыбнулся Вальцер, смотря Александре прямо в глаза
– Я бы не жила в гетто, если бы этого плана не существовало
– Ох… – вздохнул Кристиан – ваши предки сами захотели жить отдельно от немцев. И, к сожалению, жили так, как подобает вашему менталитету и образу жизни
Официант принес бокалы. Вальцер, смотря на бычок в руках медленно положил его в пепельницу, взял бокал, и, сделав пару глотков, продолжил:
– Александра… – он положил бокал, поморщился – скажите мне, пожалуйста, каких политических взглядов вы придерживаетесь?
– Я верю в Германию – мигом ответила Александра
– А в какую Германию вы верите? Можно верить в красную Германию, где тысячи рабочих будут жить якобы в хорошем, полном радостей мире. Можно верить в уничтоженную Германию, которая была раздавлена врагами в лице Дяди Сэма и Страны восходящего солнца. Но. Есть очень большое “Но” перед всем тем, что я произнес прежде. И это Германия при национал-социализме. Только благодаря НСДАП наша нация стала господствующей в Европе. Нация, что проецирует свою мощь по всему земному шару. Адольф Гитлер поднял нашу страну с колен, покончил с унизительным Версальским договором и сейчас ни одно государство не способно бросить нам вызов. И это я говорю вам ни для того, чтобы вы, Александра, ответили на мой вопрос. Я пытаюсь поставить ваш поезд на проложенные вами же рельсы. Сейчас, перед лицом новой русской угрозы наша доблестная армия движется на восток. Только представьте: полтора миллиона солдат, шесть тысяч танков из которых новейшие танки “Леопард”, почти две тысячи самолетов и, самое главное, 15 ядерных ракет переброшены под Тулу, а точнее, в Геббельс. Сомневаюсь, что у новообразованной России такая армия
– Но все же – начала Александра – не стоит недооценивать врага
– Вы абсолютно правы. Есть лишь одно свойство, которое, быть может, делает русских сильнее. Ненависть. Вы, как русская, должны меня понимать. Враг буквально нас ненавидит и желает смерти каждому немцу. В случае войны они пойдут на запад, вырезая наших детей, женщин и стариков. В будущей бойне, которая, по данным разведки, состоится в течение года, правда будет на нашей стороне. Германия станет последним оплотом от нашествия азиатской орды. И выстоит, станет сильнее и ни одна более сила не сможет нам помешать построить лучший мир для Европы.
Разгоревшийся разговор прервал официант, принесший блюда и положивший аккуратно на стол
–Приятного аппетита, Александра
– И вам, гауптштурмфюрер
Ели они молча. Лишь изредка Вальцер спрашивал о ее прошлой жизни. Знакомство, неудачно начавшейся, закончилось на хорошей ноте.
Часы пробили 13. В это время, в зале уже было достаточно много людей. В основном, это немецкая петербургская интеллигенция и элита. Все без исключения одеты были в дорогие костюмы, кто то надел офицерскую форму. Немецкая речь была повсюду. Чувствовалось элитарность ресторана “Бисмарк”. Это название дано ему неслучайно. Ведь именно при Бисмарке Германия объединилась под единым флагом и начала свой тернистый путь к процветанию и величию. Немецкий народ спустя век, почитает и уважает “железного канцлера”, подаривший своец стране богатство и мощь, сравнимую лишь с эпохой Римской Империи при Траяне. Но долго ли оно продлится? Гражданская воцна в 1962 году подломила крылья немецкому орлу. Победившиц в ней Шпеер попытался залатать раны и даже преуспел в этом. Но Нефтяной кризис 1970 года поставил нацию чуть ли не на колени. Восстание рабов под началом Вилли Брандта и переворот Шернера в Московии стали предметом реакционной политики. К счастью для немцев, Шернера удалось усмирить, а рабов подавить. Но эти вожникшие горячие точки подорвали мощь Германии. Немецкий орел сломлен, но все также гордо парит в небе, готовыы противостоят двуглавому орлу на востоке.
Гауптштурмфюрер поднял рукав кителя, чтобы взглянуть на часы. Близился 16 час
– Александра, благодарю вас за приятное времяпрепровождение, но, а сожалению, нам нужно расставаться
–Не вопрос, офицер. Но, хотелось бы узнать о причине вашего ухода
– Видите ли. Дело в том, что завтра рано утром начнется облава на вероятных русских агентов. Именно поэтому мне нужнь выспаться, чтобы на следующец день быть в полном расположении духа.
– Тут есть шпионы? – Глаза Александры стали больше
– Конечно, Александра. В последнее время их в Московии слишком много. Участились случаи саботажа и убийств высокопоставленных чиновников.
– Но… мы же все живем в гетто
– Тем не менее они делают поддельные документы, а оформленные на них немецкие имена делают их гражданами Рейха, что затрудняет процесс распознования.
– Все это очень сложно и даже боюсь представить, какой вред они наносят
– Об этом можно долго думать, но я лишь вас попрошу быть бдительнее и присматриваться к людям, которые хотят познакомиться с вами
– Хорошо. Обо всех случаях я буду говорить вам-она подмигнула
– Приятно слышать это от вас – он улыбнулся – что-ж. Кажется, пора
Довольно быстро Вальцер оплатил счет и они направились к выходу.
На улице солнце было в зените. Деревья набережной наполнялись весенними почками, а шум иногда прлезжающих машин создавал атмосферу душевного беспокойства. Санкт-Петербург бежал, а в спину его толкали немецкие сапоги. И так уже 30 лет…
Александра и Вальцер обменялись номерами. Она заказала такси и двинулась домой. Высадившись, она под легкий ветер, дующий ей в спину и развевающий ее волосы, зашла в многоквартирный дом, построенный уже при новом порядке. Тихие крики из гетто доносились даже внутри дома. Пройдя мимо пожилых немецких женщин она поднималась на третий этаж думала о словах Вальцера
“Страна ненависти и жестокости… Убивая маленького русского, они после этого смеют говорить о себе, как о высшей расе. Раса, стоящая лишь на костях и пропитанная кровью невинных”
Зайдя в дом, она медленно закрыла дверь и прислушалась. Никого. Достав радиоприемник из под шкафа она еще раз внимательно вслушивалась в каждый шорох и звуки ветра. Опять никого. Выбрав нужную частоту она заговорила через наушники, чуть низким голосом
– Цветок сирени снова распустился
Она повторила это несколько раз, пока не зазвучал голос
– Около яблони?
— Да… а над яблонью 15 тульских грачей
– Сегодня будем петь песню под деревом. Вы там будете?
— Конечно. Со мной будет мой друг с его знакомыми. Встретимся завтра. Если получится…
Глава 5
“Si vis pacem, para bellum” “Хочешь мира - готовься к войне”

Учения “Стальной гром-72” были в самом разгаре и проходили под Новосибирском. 60 тысяч человек и 800 танков отрабатывали отражение атаки противника и немедленный переход в наступление с применением воздушного десанта. Это самые масштабные в России за последние 40 лет. Множество наблюдателей с ОСН прибыли, дабы проследить за ходом маневров. Сам президент Российской республики Шукшин присутствовал на учениях. Вокруг него было собрано множество генералов, в том числе и министр обороны Лисицын. Они находились на специально оборудованной большой наблюдательной вышке.
Солнечные лучи отражались через горячий снег. Вдалеке были слышны грохоты артиллерийских орудий и танковых пушек, а мимо вышки то и дело пролетали новые вертолёты Ми-8
Шукшин был в полном расположении духа. Его впечатлила новая тактика, разработанная генералом танковых войск Лыковым. Ее суть заключалась в трех словах: “Шок и трепет”. Собранный в одном месте танковый кулак при поддержке артиллерии и штурмовых самолетов врывался в один из участков обороны противника. После прорыва, в тылу, близ коммуникаций, высаживался воздушный десант, окружая вместе с танками оборонительные участки врага и зажимая их в тиски. Таким образом, взаимодействие трех родов войск: ВДВ, пехоты и авиации, по мнению генерала, должно уничтожить незначительно превосходящие силы Германии и освободить оккупированные территории.
– Господин Верховный главнокомандующий – Лисицын щелкнул каблуком – разрешите вас на пару минут. Разговор тет-а-тет.
Шукшин кивнул и они пошли к выходу из вышки. Спустившись, они на пару метров отошли от лестницы, что вела на башню.
– Пришла информация, – начал Лисицын – что немцы перебрасывают 15 ядерных ракет в Тулу. Предположительно, это ракеты средней и меньшей дальности, однако также не исключен факт перевоза и ракет большой дальности
Шукшин нахмурился. Очередная проблема, очередная трудность. Их становится все больше и больше.
– Откуда информация?
– Первоначально она пришла из Санкт-Петербурга. Приблизительно 2 часа назад после того, как информация была отправлена в группу радиоразведки. Затем, данные о переброске ядерного оружия поступали из Москвы, Берлина и самой Тулы
В воздухе эхом доносились звуки разрывов. Лисицын посмотрел в бинокль и наблюдал слаженную работу десантников по зачистке оборонительного участка. Навстречу им неслась пехота на БМП, а танковые клинья на месте прорыва обороны противника разворачивались и заходили во фланг и тыл.
– Конечно – Лисицын убрал бинокль – быть может, это деза, кинутая гестапо. Однако, на мой взгляд, когда одна и та же информация поступает из разных городов, велика вероятность, что переброска ракет может быть правдой. Тем более, информация поступила от наших агентов, под нашими позывными.
– Вы разговаривали с командующим ракетных войск?
– Да. Я ему дал указания провести смотр ядерного оружия и отработать вариант нанесения противником удара.
– Хорошо, но этого недостаточно. Подготовьте операцию по высадке воздушного десанта в Тулу.
Глаза министра обороны стали больше, а рот чуть приоткрылся
– Но… Тула будет слишком далеко от линии фронта и доставка десанта, тем более припасов будет, мягко говоря, сильно затруднена
– У нас в запасе есть самолеты, чтобы организовать воздушный коридор?
Министр задумался
– Для захвата Тулы потребуется, по имеющимся разведданным, 1 воздушно-десантная дивизия – задумчиво ответил Лисицын – и это не считая технику, которую нужно перебросить.
– Постойте. – перебил Шукшин — Нам даже не понадобится десант
–Что вы имеете ввиду?
– Я поговорю с директором СВР о концентрации основных сил глубинной разведки в Туле. Пусть наберут пару смельчаков, готовые устроить захват шахт с ракетами.
– Господин Верховный, – Лисицын поправил козырек шапки – это все здорово. Но что с ними будет? А точнее, их же все равно уничтожат и базу захватят.
– Во время того, как немцы будут пытаться вернуть ракеты себе, основной задачей большой группы станет вывод из строя оружия
– Звучит неплохо. – тихо ответил министр — И все же, мне кажется, что это вызовет большой дипломатический скандал.
— На войне нет дипломатии. - ответил президент - Когда гремят пушки - законы молчат
Министр обороны щелкнул каблуком и они направились к вышке
Глава 6
"Ducunt volentem fata, nolentem trahunt.”“Судьба ведет послушного, непокорного тащит”

"За образцовое выполнение своих служебных обязанностей в ходе учений “Стальной гром - 72”, умелое воспитание личного состава подразделения, лейтенанту Ловчину Георгию Ивановичу присвоено воинской звание “старший лейтенант”, досрочно".
Георгию погоны вручил сам начальник Сибирского военного округа генерал от инфантерии Саввин, прибывший в полк для инспекции. Так уж совпало. Старший лейтенант служил примером для своей ротов, за что его через несколько месяцев после перевода в часть стали называть ласково “молодой батя”, за его отцовский характер. Начальники знали Ловчина как исполнительного и ответственного командира, готового к выполнению задач, даже тех, которые связаны с риском. В ходе учений, при наступлении на оборонительные рубежи условного противника, Ловчин первый со своей ротой ворвался в окоп и за короткий срок занял рубеж. Затем, при отражении атаки, он пошел на хитрость. Разместив взводы и отделения во флангах окопов, он окружил и закидал гранатами условного врага до подхода основных сил полка. Лейтенант уничтожил основные силы противника и удержал рублес силами лишь 1-й роты.
Георгий вернулся в свой кабинет. Его уже ждал прапорщик.
– Поздравляю тебя, Георгий – радостно вскочил Демченко – такими темпами и до генерала недалеко!
Они обменялись рукопожатием
– Спасибо, Алексей – с улыбкой выразился Георгий, полную скромности – до генерала далековато будет пока.
– Главное - служить Отчизне, а остальное как пойдет
– Это верно. Что у нас по распорядку?
– Рота находится на боевых стрельбах, как ты и планировал.
– Давно уехали?
-20 минут назад как закончилось построение. Они получили оружие и лейтенант Флусенко уехал с ними на полигон
– По коням, товарищ прапорщик! - развел руками Георгий, полный энергии – мы успеем догнать их
Внедорожник дико мчался по полю, поднимая за собой теплый мартовский снег. Мчавшись малый промежуток времени, Демченко и Ловчин настигли полигон. Проехав КПП, они спустились на машине в большой овраг, где была расположена большая площадка для тактических стрельб. Огромное количество мишеней, имитирующих зданий, около которых находились извилистые окопы, где часто отрабатывались методы штурма опорных пунктов. Недавно была возведена отдельная площадка для стрельбы из БМД и боевых автомобилей. Всё это позволяло держать полк на максимальном уровне боевой готовности. В последнее время, стрельбы и маневры на полигоне стали намного чаще, однако давно привыкший к учениям 203-десантно штурмовой полк даже не ощущал нагрузки. Самому Георгию со временем нравилось отрабатывать тактические стрельбы и все это было ему в радость. Но не прапорщику. Молодость и юношеский пыл давно покинул тело Алексея и, с лихвой повидав подобные полевые выходы, он уже не ощущал какого либо предвосхищения. Скорее наоборот. Вдоволь нахлебавшись постоянных рейдов и набегов при “Второй русской смуте”, Демченко уже давно думал уйти в отставку. Он видел и мундиры Чёрной лиги, вселяющие ужас даже на бывалых военных, участвовал в штурме Кемерово и Улан-Удэ. Его история - история миллионов душ России, за плечами которых годы страданий и унижений, вечных бомбардировок и набегов лжецарей. Изнуряющая двадцатилетняя борьба за жизнь на периферии сломило его дух. Но воссоединение дало ему веру в счастливое будущее. Видя своими глазами, как его город Новосибирск устремляется ввысь, встает из пепла, у Алексея появилось то чувство, которого у него не было пару десятилетий. Это надежда. Такого ощущения не было не только у него. Каждый русский, где бы он не жил: в гетто или на окраине Анадыря, в Москве или в Омске. Давно не было такого единства и жажды отмщения…
Внедорожник Георгия остановился перед наспех построенными солдатами. На их лицах виднелась улыбка, когда они заметили еще одну звезду на погонах лейтенанта. Флусенко поморщился. Прохладный мартовский ветер кружил ватники стоячих бойцов, одетых в бронежилеты и шлема, вооруженные автоматами и пулеметами. Сзади них красовалась сошедшая с конвейера боевая техника, уже покрашенная в белый камуфляж, под стать сезону. На их корпусах то и дело сдувались ветром иней
Георгий вышел из машины. Его приветствовали троекратным “Ура”, а после захлопали варежки, солдаты свистели и салютовали командиру и поздравляли с повышением.
Ловчин был горд за свое подразделение, но, иногда, не был уверен, действительно ли оно готово к предстоящей схватке. Поэтому сегодня, на полигоне, он проверит готовность роты к непредсказуемым боевым действиям. Врага нужно знать: и лицо, и его душу. Погрузившись в изучение тактики немецких рот, он понял одно - враг достаточно силен и умеет оперативно реагировать на изменение обстановки на театре сражения. Несмотря на то, что подобные тренировки с личным составом проводились не один десяток раз, они показывали ему разные результаты
– Господа, всех приветствую. Спасибо огромное вам за поздравление.– Георгий приложил руку к головному убору, а затем опустил – сегодня с вами отработаем ответные наступательные действия на атакующего противника. Командиры взводов, изволю обратить ваше внимание на то, что я буду проверять, как вы взаимодействуете между собой.
Георгий начал объяснять, что против роты выстроена танковая рота Панцерваффе и рота фальширмягеров. Враг переходит в атаку и встречного боя не избежать.
— Рота, к бою! – скомандовал Ловчин
Солдаты разбежались по машинам. Временное командование ротой взял Лейтенант Флусенко, и бойцы отправились на позиции. Противотанковый взвод прапорщика Рылеева направляется в лес для занятия наиболее выгодной позиции. Остальные 3 взвода движутся на БМД навстречу условному противнику, медленнее, чем это делает взвод Рылеева. Георгий передает по рации Рылееву о концентрации в их районе танковой колонны противника. Прапорщик уже был готов дать бой врагу.
Первые залпы послышались из леса. Работал взвод Рылеева. Клубы дыма и сгустки пламени говорили об интенсивной стрельбе. Дрожала земля от разрывов. Ловчин передал по рации прапорщику, что враг их заметил, но он продолжает стрельбу. Георгий понял его стратегию: таким образом, командир взвода хотел отвлечь основные силы противника. Георгий взглянул взглянул в бинокль: 2 стрелковый взвод старшего прапорщика Кондратенко неожиданно выдвигается вперед и обходит противника с левого фланга. Слышится залп из БМД и солдаты спешиваются. Противник в текущий обстановке находится под перекрестной стрельбой.
Шквальный огонь под обеденное солнце продолжался уже 10 минут. В небе разрывались трассирующие пули и осколочные снаряды боевых машины. Плавилась броня и падала земля. Рота Ловчина полностью выполнила задачу.
– Радист, передай взводам прекратить стрельбу и возвращаться на позиции.
Смотря на движение и ход боя своей роты, он, будто молодой Наполеон, был горд и доволен “маленькой армией”. Георгий со всей спокойной душой мог рапортовать во все трубы о полной высокой готовности. Размышляя о предстоящей битве с немецкой армией, разгар дневных лучей света, Ловчин теперь был уверен в подразделении и не мог впредь не сомневаться ни в командирах взводов, ни в солдатах.
Колонна машин медленно приближалась к месту, где находился Ловчин. С ходу спрыгнув с брони, Флусенко доложил о выполнении боевой задачи. Георгий поблагодарил каждого отдельного стоящего солдата, велел собираться и на транспортах отправляться в полк.
– Жора, рота довольно неплохо отработала маневр – начал Демченко – признаться, это лучшее, что я видел со времен штурма Кемерово
Гордо стоял с биноклем в руках старший лейтенант, всматривался в каждый уголок поля битвы, на лице Георгия появлялась улыбка
– Я думаю, Алексей, нам пора выдвигаться
– Будь по твоему - весело ответил Демченко
"(Особой важности)
(п.п. 89)
Экз.1
СЛУЖБА ВНЕШНЕЙ РАЗВЕДКИ
УПРАВЛЕНИЕ «Р» (ГЛУБИННАЯ РАЗВЕДКА)
г. Новосибирск, "10 марта" 1972 г.

РАСПОРЯЖЕНИЕ
№ 017/ГР

В связи с необходимостью проведения операции стратегического значения на территории, контролируемой противником (кодовое наименование "ПОДСНЕЖНИК"), а также в целях усиления агентурного аппарата в г. Санкт-Петербург (объект "СЕВЕРНЫЙ БАГДАД"), ПРИКАЗЫВАЮ:
1. Сформировать оперативно-разведывательную группу под кодовым наименованием «ТЕНИ».
2. Назначить личный состав группы «ТЕНИ» и утвердить оперативные легенды:
Старший лейтенант Ловчин Георгий Иванович (позывной "БАЯН") — руководитель группы. Оперативная легенда: Иво Руус, финн, коммивояжер лесопромышленной компании.
Лейтенант Флусенко Василий Андреевич (позывной "КУЗНЕЦ") — специалист по силовым операциям. Оперативная легенда: Гюнтер Шольц, этнический немец, уроженец Донецка (Хьюздорф), отставной фельдфебель вспомогательной полиции.
Лейтенант Яковлев Ярослав Данилович (позывной "ГРАМОТЕЙ") — специалист по связи и документальному обеспечению. Оперативная легенда: Отто Браун, мелкий коммерсант из Кёнигсберга.
Основная задача группы: Внедрение в г. Санкт-Петербург, установление надежного контакта с резидентурой «СИРЕНЬ» и выполнение специального задания по дестабилизации административного аппарата противника. Детали задания изложены в Приложении №1 (особой важности).
4. Начальнику Сибирского военного округа, командиру 203-го десантно-штурмового полка обеспечить формальное откомандирование указанных офицеров в распоряжение Министерства внешней торговли для создания прикрытия.
5. Настоящее распоряжение вступает в силу с момента его подписания.


ЗАМЕСТИТЕЛЬ ДИРЕКТОРА СВР –
НАЧАЛЬНИК УПРАВЛЕНИЯ "Р" полковник Тимошенко М.Ю" "

Георгий осмотрел приказ и положил его на стол
–Господин полковник, позвольте уточнить по поводу приказа
– Будем откровенны – начал хмуро комполка – это значит, что вас направляют в Санкт-Петербург. Как я понимаю, там не хватает агентов из за того, что большинство были переброшены куда то в другое важное место
– Что будет с ротой?
– Пока вас и заместителей не будет, роту возглавит прапорщик Демченко
Георгий опустил глаза и задумался. Он не хотел так покидать только что построенный дом. На душе его появилась некая тяжесть, пропитанная тоской
– Георгий Иванович – Исаев закурил – я понимаю, что только вчера вы отрапортовали о полной готовности роты к боевым действиям. 3 рота по праву считается лучше в полку и это все благодаря вам. Я вижу, как вы по отцовски относитесь к солдатам и делаете всё, чтобы полк в целом следовал вашему примеру. Тяжело осознавать, что такой хороший командир, вроде вас, временно покидает свою семью. Но я даю обещание, что с вашей ротой ничего не случится. Даю слово.
Ловчин посмотрел на командира полка. Он доверял ему, ведь не было еще ни единого случая, когда полковник не сдерживал свои обещания
– Георгий, сынок – он положил руку на плечо – вернешься – встречу как родного
– Благодарю, господин полковник
Георгий вышел из просторного кабинета командира полка и направился к выходу из штаба.
“Санкт-Петербург… это же около сотня километров от Новгорода…” – думал Ловчин, шагал Ловчин по новому асфальту.
Снег медленно таял, отступая от весенних рубежей, наполненные сибирским кандыком. Таял снег довольно быстро для новосибирской погоды, образовывая сияющие от ярких лучей солнца лужи, отражающие полуденный блик города. Вместе со снегом таял и старый мир, задыхающийся от протяжного плотного дыма стальных машин, медленно катящихся на запад окровавленной России.
Глава 7
“Ты Иво Руус из Финляндии…”
Эти пять слов Георгий старался не забыть и каждый раз чуть ли не вбивал себе в голову, проскакивая через финскую границу. Его команда из 3 человек проделала двухнедельный путь, чтобы добраться от Петрозаводска до Виипури(Выборг), минуя поселки и финские озера. Купив билеты на жд вокзале, они разделились и время прибытия в Санкт-Петербург у каждого было разное, ввиду отсутствия билетов. В целом, после первой Западнорусской войны и экономического кризиса в Финляндии поезда в Московию стали ходить все реже, дойдя до того, что в один момент лишь 2 локомотива в неделю ходили в город Петра. Впрочем, это было связано ни сколько из за спроса и уменьшения потока туристов, а в связи с ухудшением отношений между Суоми и Третьим Рейхом. Хотя, в торговом и в туристическом отношении они были весьма крепкими, особенно на фоне нарастающей русской угрозы. После короткой второй зимней войны, где Финляндия потеряла Кемь и Кольский полуостров, страна озер закупила несколько партий танков и новых самоходных орудий у Германии в случае возможной новой войны с Россией. Новое перевооружение встревожило не только Россию, но и, как потом оказалась несколько удивительным, и Швецию. Меж двух огней, шведское правительство неоднократно отправляло ноту протеста финскому парламенту. Также, была экстренно сформирована механизированная бригада численностью 3 тысячи человек и переброшена в Торнео(север Швеции, Лапландия).
Георгий не понаслышке был знаком с немецким языком. Он изучал его со всей строгостью еще в Вологде, когда они на пару лет остановились в городе и жили в бараке для беженцев. Для Ловчина это было самое ужасное время: постоянный голод и жуткая антисанитария в здании, когда каждую неделю рядом с тобой лежит иссохший труп человека, упавшего ничком от того, что он не ел уже четвертую неделю. Вспоминая эти годы, Ловчин на время погружался в бездонное, тяжелое до глубины души молчание, потихоньку пожирающее его разум. Его прошлое - прошлое русских людей того времени, чьи жизни и судьбы сломало тридцатилетнее рабство России в чертогах зверя в свастике.
***
Гражданский поезд издал гудок. Часы пробили 13. В воздух неслись огромные потоки дыма. Локомотив тронулся от вокзала к пункту назначения: Санкт Петербург.
Василий Флусенко разглядывал в окно проплывающие мимо него старинные здания некогда русского города
“Какая отвратительная погода” – раздраженно промолвил Василий
И в самом деле: на окно то и дело попадали капли. С каждой минутой их становилось все больше.
Василию стало неспокойно на душе. Никогда он не любил дождь и, в целом, хмурую погоду, которая связывала его с неприятными воспоминаниями из детства.
Проезжая мимо стоящих домов, он открыл в купе форточку, легким движением руки достал из кармана пиджака пачку немецких папирос, поджег табак и, сделав плотную тягу, взглянул в свое отражение. На него смотрел буквально седой старик, словно прошедший через ад. Один глаз был полузакрытым, а на подбородке красовался шрам, тянувшейся до шеи, ближе к кадыку.
У него темное прошлое: жена ушла от него, оставив ему на воспитание годовалого ребенка, но даже из за профессии его дочь находится на попечении у тёти. Своего ребенка он не видел уже несколько месяцев…
Сейчас это все кажется будто не своим, чем то чужим и далеким от него. Вся его жизнь это война, бессмысленная беспощадная война с самим собой и со всем этим обезумевшим до глубины миром, наполненный гневом и слезами людей.
Бросив бычок в окно, Василий направился в свое купе. Там его ожидал только что принесенный сопровождающим завтрак, освещающийся выборгскими лучами солнца и придающие ему особую лаконичность. Но Василию завтрак не понравился
“Ради этого я отдал почти все немецкие деньги?” – Возмущенно мыслил Флусенко
Рядом с ним ехал средних лет немец, зовущий себя Йозефом.
Они уже успели познакомиться. Узнал, что так называемый Йозеф состоит в НСДАП на довольно высокой должности: старейшина острова Кронштадт при главной гражданской администрации Санкт-Петербурга рейхскомиссариата Московии. Что этот человек был в Финляндии на похоронах своего друга, бывшего мэра города Виипури(Выборга) и сейчас едет в город Петра, чтобы продолжить свою работу и в последующем посмотреть на театральное выступление для немецкой интеллигенции. Эта информация оказалась как нельзя кстати для Василия. Ведь их основная задача- сорвать большой концерт который состоится уже скоро.
Наступали сумерки. Ехать предстояло еще шестую часть дня а прибытие запланировано в ночь. Тень опускалась на Финляндию, знаменующее скорое приближение русской военной машины.
Василий задумчиво взглянул на часы. Стрелка приближалась к 19 часам. Пока Йозеф отошел по своим делам, Флусенко достал из рукава пиджака жетом с белым орлом, окруженный многоугольником, напоминающий редут. На обратной стороне жетона было написано:
“Я верю превыше всего в Россию, единую, неделимую и непобедимую.
Я верю в силу и в силу моих товарищей.
Я отвергаю ложь Первого Суда и принимаю Черную лигу как единственное спасение России в грядущем Суде.
Когда настанет день Великого Суда, я встану плечом к плечу со своими товарищами, я без страха встречусь с врагом и поставлю свой народ превыше собственной жизни.
Я буду мечом и щитом России, с помощью которого будет вершиться правосудие за всех павших.
Я клянусь в этом своей священной Родиной.”
***
– Господин Руус. По правде говоря, я не верю вам, что вы финн. Фамилия ваша уж больно эстонская
– У меня мать и отец были коренными финнами из Тампере и вы, господин Фридерик, меня сильно расстроили своими высказываниями. К тому же, я не слышал о таком народе как “эстонцы”. Насколько мне известно, все прибалты - это немцы по происхождению. Их история ведет начало еще с Ливонского ордена.
Георгий приехал, кажется, позже всех, вечером, под закат балтийского солнца, медленно уплывающая в темно синее море, под шум грозных апрельских волн. На железнодорожном вокзале у него возникли некоторые трудности при проходе через пункт приема приезжих. Так называемый Фридерик, принимавший всех приезжих, оказался очень интеллигентным и любопытным человеком, который не прочь был “допросить” финна, прибывшего во владения немецкого орла. Представившись неким “Иво Руусом”, и видя его неплохие знания об этносах, Фридерик уже заподозрил его чуть ли не в шпионаже, но Георгий вывернулся из ситуации, указав контроллеру, что в соответствии с немецкими законами, на железнодорожном вокзале подобные вопросы имеют право задавать лишь солдаты Вермахта, СС, Гестапо и территориальная вспомогательная полиция из покоренных народов.
Георгий был похож на немецкого интеллигента 40-х годов. Уж больно он сильно выглядел как рейнский философ, одетый в серое пальто, а на голове красовалась такого же цвета шляпа. Стиль под стать нынешнему Санкт-Петербургу.
Первым делом, что сделал Ловчин, выйдя из вокзала так это схватился за сердце, которое начало кровоточить от сейчашнего вида города. Умирающая северная столица ударила ему в грудь, разрывая внутреннюю часть Георгия на осколки. Неоднократно смотря на фотографии Петербурга, его схему, Георгий понял, что прошлый вид мегаполиса на Неве пропал, остался в ином мире. Он ожидал увидеть древние здания петровской эпохи, золотого века России при Екатерине II. Однако это все растворилось. Нынешняя земля - это серый город под властью немцев, некий восточный Гамбург. Состояние города можно назвать как удручающее. Хотя, недавно вышедший указ Шпеера N103 “О пересмотре отношения к местному восточному населению и покоренным народам” несколько улучшили ситуацию, нынешнее славянское население по прежнему не имеет гражданства, живет в резервациях и не имеет свобод. Сейчашний Санкт Петербург построен на костях и пропитан алой кровью своих же жителей.
Невольные шаги Георгия около вокзала вызвали подозрения у немцев. Проходя мимо него, они переглядывались, шептали друг другу о его странном поведении. Он шел несколько покосившись, держась за сердце, колени пошатывались и даже в какой то из моментов Георгий уронил шляпу. В этот миг он буквально пришел в себя. Он наклонился, чтобы поднять головной убор, как вдруг в глазах он увидел руку, протягивающую ему шляпу. Подняв взгляд, он увидел двух человек в униформе вспомогательной полиции
– Кажется, вы обронили – по немецки произнес патрульный
– Благодарю – ответил Ловчин, забрав шляпу себе и по-джентльменски надел ее на голову
– Мы за вами наблюдали – начал второй полицай – вам, может быть, помочь или сопроводить в ближайшую поликлинику?
– Премного благодарен вам, господа, но мне не нужно в больницу. Мое состояние связано с трудностями в переносимости поездок и сменой климата.
Два патрульных переглянулись между собой. Их красные повязки и золотого цвета значки сидели на их светло-серой униформе, вырождением нового порядка
– Что ж, – старший смены поправил кепи – тогда не будем вас задерживать, но в рамках безопасности просим предоставить документы
Георгий вытащил паспорт гражданина Рейха и ведомость о переезде из Финляндии в Германию. Старший патрульный внимательно прочитал ведомость, поблагодарил Георгия и пожелал ему хорошего дня. После чего они ушли прочь.
Ловчин взял чемодан и пошел по улице Санкт-Петербурга. Дойдя до автобусной остановки он сел в один из автобусов. Его маршрут пролегал до гостиницы “Флюгцойг ан дер Балтиш Зи”. Ему бы следовало поторопиться, так как приемная гостиницы закрывалась в 18, а на часах Георгия было 16:55. Благо она находилась относительно недалеко от вокзала, в 40 минутах езды на общественном транспорте.
Солнце потихоньку скрывалось за горизонтом, на небе появились первые звезды. Иво Руус вышел на своей остановке и направился в сторону гостиницы. Идя по улице, он вдруг заметил, что она оказалась не тронута немцами. Но нововведения все же были. По обе стороны, на зданиях, висели флаги Третьего Рейха, тянущиеся от крыши до середины постройки.
На левой стороне улицы красовалась гостиница. Трехэтажная, скромная, с вывеской на входе. Около отеля располагались две беседки, между которыми стоял небольшой фонтан.
Георгий вошел в здание. Небольшое помещение, с диванами по обе стороны, а напротив входа находились столы администраторов. С виду скромный обед, внутри казался довольно благоустроенным. Темно красные обои и фиолетовые ковровые дорожки с люстрами.
Ловчина немного расстроило возможность выбора номеров. В выходной день их осталось не так много. В итоге, оказавшись в замешательстве, он все же взял маленькую комнату на одного человека. Ему дали брошюру гостиницы, где были указаны расположения столовой, бани, прачечной и лавки с продуктами.
Георгий поблагодарил администратора, та дала ему ключ от номера и указала дверь. Номер 18, 2 этаж
Шагнув в комнату его встретил дверной коврик. На стене висела фотографии Адольфа Гитлера и Альберта Шпеера, а рядом с ними лежала на маленьком столе книга “Mein Kampf”. Пройдя чуть дальше он сел на кровать, на которой лежал комплект чистого постельного белья и три полотенца. Разложив все свои вещи, он пошел к маленькому балкону. На него смотрела какая то улица Петербурга. Что то ёкнуло в голове Георгия
Он увидел вдалеке высокий забор, окруженный колючей проволокой, мимо которого раз в несколько минут проходили люди в солдатской форме. “Гетто” - мысленно подумал Георгий. За забором был виден силуэт старого, обветшалого многоквартирного дома, напоминавший муравейник. Свет там горел лишь в нескольких окнах, в отличие от немецкой улицы, где фонари и огни домов освещали пусть и простую, но уютную немецкую улицу
В дверь постучали. Георгий заметался. Гестапо? Может, те патрульные доложили о его странном поведении? Убрал ли он все то, чего лучше не видеть незнакомым людям? Он посмотрел в глазок. У двери стоял молодой юнец примерно такого же возраста. На нем был серый свитер с черными брюками
Георгий открыл дверь
– Добрый вечер. Господин Иво Руус?
– Добрый вечер. Да, это я.
Немец протянул ему конверт с подписью и печатью почтового отделения Петербурга, пожелал доброй ночи и ушел восвояси.
Георгий сел на кресло у кровати, вскрыл конверт и прочел письмо.
“Дорогой Иво Руус!
Весьма спешу тебе написать о моей несказанной радости, что ты, наконец, решил посетить город Гитлера. Уникальный по своему расположению мегаполис, воздвигнутый почти с нуля умелыми руководителями. Я уверен, тебе понравится здесь. Очень рекомендую посетить Дворец Вермахта и театр Гёте. Поистине колоссальная работа проделана, чтобы воздвигнуть эти завораживающие своей красотой здания!
Я до сих пор невольно вспоминаю,как мы год назад распрощались в Хельсинки. Все произошло так быстро, что я даже не понял, что ты сел в вагон и поехал в Аананслина(Петрозаводск). Знаю, тебе там пришлось нелегко. Я переживал за тебя, ведь тогда русские войска уже были на подступах к городу. Очень был тогда счастлив, что ты отправил мне весть о своем добром здравии!
В знак того, что ты снова на Родине, я бы хотел тебя пригласить в мой дом, что располагается в 3 кварталах на Фридрихштрассе 11Б, кв.31. Приходи к 6 часу вечера. Буду ждать тебя с нетерпением!
Твой друг Иоганн Штерн”
Письмо обрадовало Георгия. Яковлев добрался! Возможно, с ним и Флусенко. Но Ловчин до сих пор не начал контакт с информатором “Сирень”. Не знал об информаторе ничего, кроме позывного и что он находился в Петербурге.
Близился 10 час вечера. На небе было не так много звезд, ввиду светового загрязнения. Так даже казалось, что Петербург не спит. Он не спит уже 30 лет. Не спит, потому что кровоточит. Истекает славянской, русской кровью. Немецкая петля сильно затянулась, да так, что коренные жители не могут уже выбраться сами. За колючей проволокой они, не по своей воле, обрели то, что называют “страдание”. И уже кажется, оно будет с ними всю жизнь. Пока спали немцы, унтерменши работали. И так будет всегда. Надежды здесь более не существует. И не будет впредь никогда лучика света. Вместо него - черная свастика.
Глава 8
“Vae Victis”“Горе побежденным”

“Война никогда не прекращалась. Ни для русских, ни для немцев”. Так думал Кристиан Вальцер. Даже сейчас, когда высшая арийская раса завоевала огнем и мечом свое “лебенсраум” остались те, кто не преклонил колено перед немецкой нацией. Их стало даже больше за последний год. Стало больше рейдов с привлечением в них даже тех, кто по должности не должен этим заниматься. Среди них и был Кристиан Вальцер. Пока все спят, у них идет война. Но только лишь некоторая часть офицеров СС задается вопросом: кто в этой войне захватчик, а кто всего лишь защищается?
Группа захвата сидела в минивэне “Фольксваген”. Ждали время “Ч”. Вальцер был во главе отряда и постоянно смотрел на часы. Подняв голову, он взглянул на четвертый этаж многоквартирного дома. На балконе стоял и курил мужчина в штанах и в коричневом свитере
“Наш клиент” – думал Вальцер
– Когда мы уже начнем? – раздражительно шепнул Клаус
— Заткнись! —рявкнул Марк–знай, что здесь лишь ты один не взял с собой еду, хотя ты знал, что у нас оперативный выход
–Никто тебе не мешал взять сигареты, Цорнфейр
—В отличие от тебя, я не ною на весь минивэн о том, что забыл сэндвич
–Я бы сейчас не отказался от сэндвича –с аппетитом сказал Бреннер
— Бросьте вы уже разговоры о еде! – вмешался Зенгер — скоро уже закончим, а вы слюни распустили
– Кто у нас клиент? –спросил Бреннер
– Я смотрю, ты спал в кабинете подготовки. – язвительно сказал Цорнфейр – Подозреваемый в шпионаже с русскими
—В последнее время их слишком много…
– Этих шпионов как червей после дождя! – громко шепнул Клаус – каждый день рейды. А людей и кадров нет
Зенгер поправил шлем
–Потому что никто не хочет в это богом забытое место. Только в Москау, Петербурге и Паулюсбурге¹ (¹Волгограде) какое то подобие порядка. Говорят, в Геббельсе²(²Тула) уже действуют множество русских агентов. В Тихвине кишат партизаны. Границы почти нет. Русские разведывательные отряды спокойно расхаживают по окрестным пограничным поселкам, будто это их территория. В Ной Каховке³(³Новая Каховка) и в Теодорихсхафене⁴(⁴Севастополь) вчера прогремели взрывы…
– Закрой свою пасть, Зенгер! – Резко выразился Марк – так говоришь, будто ты сам агент русских
– Я не привык разговаривать с доносчиками
– Ты думаешь это я на нее донес? – голос Марка стал громче – мне было плевать, что ты общался с русской стервой. И мне всё равно, что у вас было ночью. Я клянусь тебе, что это был не я
Зенгер встал с сиденья, дослал патрон в патронник и направил автомат в сторону Марка.
– Не говори на нее так! – разрывался Зенгер – Я знаю что это ты был, падаль!
– Успокойся, Фридрих и сядь! – кричал Клаус – ты сорвешь задание!
– Зенгер, сядь на место – вмешался Вальцер
Фридрих отступил и молча сел на место. Внутри него кипела ярость, которая так и не была потушена
– Через минуту работаем. Приготовиться – рявкнул гауптштурмфюрер
Минута прошла. Стрелки пробили 12 часов 20 минут ночи. Дверь “фольксваген” распахнулась. Из него вылетели 4 человека в черной форме, балаклавах и бронежилетах. Лишь Вальцер был одет в обычную форму СС
Подошли к входной двери
– По моей команде – Кристиан сделал паузу – Работаем.
Спина к спине группа поднималась по лестнице. Передвигались бесшумно
– Квартира 39 – напомнил Кристиан
Мимо них шла наверх немецкая женщина. Она ничего не сказала. Лишь приложила руки ко рту, чтобы не закричать от испуга.
Подошли к цели. Вальцер зазвонил в дверь. В подъезде гробовая тишина
Раздался голос за дверью
– Кто здесь?
– Открывайте дверь, иначе будем ломать!
– Кто вы?! – задрожал голос
– Раз… Два…
Дверь открылась. В квартиру выбежали гестаповцы
Послышались крики
– На пол тварь!
– Лежать, свинья!
Кто то пнул жильца в живот. Через секунду его тело лежало на полу коридора квартиры и ворочалась от боли.
– Лицо в пол, животное! Лечь на живот! Руки за спину!
Неизвестный повиновался. Ничего не говорил. Лишь изнывал от прошлого удара.
Квартира выглядела скверно. Небольшой коридор и комната, в которой находились лишь старая кровать, стол, два стула и небольшой цветок на столе.
– Ну и вонь здесь – раздраженно высказался Марк – даже в скотомогильнике так не пахнет
Гауптштурмфюрер подошел к задержанному и присел на корточки
– Гауптштурмфюрер СС Кристиан Вальцер. Знаете за что задержаны?
– Зачем вы меня ударили? – беспомощно спросил неизвестный
– Это были меры предосторожности- шаблонно ответил офицер, доставая папиросу из грудного кармана офицерского плаща – назовите ваше имя
– Я… Ничего не скажу! – крикнул задержанный
– Очень жаль… – саркастически выразился Кристиан – ваше здоровье. Ведь я не гарантирую безопасность, если вы ничего не будете говорить гестапо.
Он молчал
– Свяжите ему шею – приказал Вальцер
Не прошло и секунды, как крупный Клаус буквально не поднял его в воздух. После этого Цорнфейр плотно связал ему шею, что задержанный начал захлебываться и издавать молебные звуки. Лицо его с каждой секундой бледнело, глаза краснели, а зрачки увеличивались
– Отставить
Цонрфейр ослабил петлю и Клаус тут же кинул его к стулу. Задержанный ударился об ножку затылком, а сама мебель перевернулась и лежала рядом с ним. Мужчина оперся на стену и стонал от боли.
Спокойными шагами Вальцер подошел к подозреваемому и наклонился.
– Вы должны понять меня, что пока вы нам ничего не скажете, мы отсюда не уйдем.
С носа у задержанного текла кровь. Усы были запачканы и стали алыми. Сплюнув, подозреваемый начал говорить
– Что вам нужно от меня?
– Ваше имя
– Меня зовут- он прокашлялся. Алая кровь хлестнула из его рта на пол – Генрих Вебре
– Герр гауптштурмфюрер, смотрите
Зенгер в ходе обыска нашел план театра и письма с кодовыми цифрами
– Это ваше? – Кристиан ткнул в нос задержанного
Вебре кивнул
– Зачем вам план театра?
-Я не буду говорить без адвоката! – громко сказал Генрих
– Кажется, вы плохо знаете законы Третьего Рейха – на лице Вальцера появилась насмешливая улыбка и он наклонился к уху задержанного –для подозреваемых в шпионаже адвокаты не предусмотрены – Вальцер отстранился и потушил папиросу – назовите… Ваше настоящее имя
– Вы шутите? Меня зовут Генрих Вебре
Гауптштурмфюрер прошелся кулаками по лицу задержанного. Удары были сильны настолько, что несколько раз Кристиан поднимал Вебре
– Мерзкая русская свинья! Зачем вам план театра?
– Я ничего не скажу тебе, подлый фашист!
Плевок с кровью прилетел точно в лицо Вальцеру. Он прищурился, вытер место и правой ногой ударил в лицо Генриху. Тот потерял сознание
— Пакуйте его- сказал Вальцер, продолжая вытирать лицо – вы здесь все обыскали?
— Да, герр гауптштурмфюрер. Только письма с кодом и план театра. И несколько русских рублей
Бреннер передал еще кодовые письма и деньги Вальцеру. Тот вздохнул и отдал обратно
– Упакуйте это все в маленькую коробку. Будет компромат.
Квартира осталась открытой и перевернутой с ног на голову. Задержанный очнулся на лестнице, но уже у него не было сил сопротивляться. Даже не разговаривал. Его затолкали в минивэн и повезли в отделение гестапо.
Приехали поздно. Пришлось задержаться по дороге и заправить топливо.
Вебре посадили в отдельную камеру. Помимо него в двух камерах были еще 2 подозреваемых
– Уже третий за ночь? – оберштурмбаннфюрер приоткрыл рот – такое чувство, что половина Петербурга кишит агентами
– Мы нашли у последнего план театра и кодовые письма с несколькими рублями
– Выбить из них всю дурь! Всю информацию! – стучал кулаком по столу начальник отделения - а потом расстрелять прямо в камере!
Вальцер щелкнул каблуком и направился к выходу из кабинета. Пройдя несколько шагов, он достал из портфеля план театра, посмотрел на него и положил в отдельную папку в сумке.
Заглянул в комнату отдыха. Там сидели его оперативники
– Вы сегодня свободны. Вам положен выходной на два дня. Я договорился с начальником.
– Благодарим вас, герр гауптштурмфюрер – ответил Зенгер
– Зачем им всем план театра? – задался вопросом Клаус Шульте
– Предполагаю – Фридрих почесал голову- готовят диверсию.
– Вот и водись после такого с русскими – усмехнулся Марк и легонько толкнул Зенгера в плечо
– Заткнись. Ты бы еще это на приеме у рейхсфюрера сказал
– Если понадобится – Марк допил чашку кофе – я это скажу даже на приеме у фюрера Шпеера.
– Пошел ты, Цорнфейр!
Зенгер встал и ушел из комнаты, не замечая Вальцера. Шел к выходу из отделения
– С ним сегодня что то не так – с грустью выразился Клаус Шульте – жаль его девушку
– Она унтерменш, –сказал Вальцер – а Зенгер лишь потерял голову
Марк молчал. Его большие выразительные глаза стали почти закрыты и наполнялись влагой. Пошевелив скулами, он встал и молча вышел в направление выхода. Остались лишь Отто Бреннер и Клаус Шульте
–Собирайтесь – сказал Вальцер – нечего тут сидеть. Набирайтесь сил
Они разошлись у выхода из двора отделения. Бродил меж домов и темных переулков под ночным небосводом. Становилось холодно.
Вальцер наткнулся на то, что его разум тоже затмили унтерменши. Месяц назад, будучи на своей старой должности он все же дал разрешение некой Александре выступать в театре имени Гёте. “Политически верна идеалам НСДАП” - так он закончил ее личную характеристику. Кажется, в этой жизни что то меняется. Прошлые расовые законы уже отходят в сторону. Такого ли будущего для Германии хотел Адольф Гитлер?
Утром, Вальцер вышел из своей квартиры и выдвинулся на работу. Впереди долгие допросы и их ожидаемая участь.
Зашел в отделение. Его ждал дежурный. Показав пропуск, Вальцер зашел к начальнику
– Доброе утро, Кристиан. Присаживайся.
Вальцер сел напротив. Достал из портфеля все материалы ночного рейда, предоставил начальнику отделения.
– Они все пойманы этой ночью – заявил гауптштурмфюрер – причем у каждого есть план театра. Предполагаю, мы сорвали диверсию
– Не все так просто, Кристиан. – задумчиво сказал оберштурмбаннфюрер – возможно, это еще не все активные участники. Выбей у них всю дурь, чтобы они раскололись.
Вальцер встал, щелкнул каблуков и отсалютовал.
Зашел в отделение общего содержания. Он предполагал, что так называемый “Генрих Вебре” способен дать всю информацию о планах диверсантов на театр имени Гёте. Недавно пойманный. Наверняка щас под влиянием сильного стресса. Как такой идеальный кандидат не может подойти для допроса?
– Доброе утро, Генрих Вебре – уважительно сказал Вальцер – как вы себя чувствуете?
Он молчал. На лице было множество гематом, оставленных офицером и Клаусом. Под глазами были синяки. На шее были следы удушья от веревки.
Он приоткрыл рот, хотел было что то сказать, но гауптштурмфюрер его опередил
– Если вы не будете разговаривать, мы ничего с вами не сможем сделать и не сможем вас отпустить.
Вальцер закурил папиросу, предложил Вебре, но тот отказался. Его глаза смотрели в одну точку, куда то вдаль, будто он увидел что то ужасное. Усы до сих пор были местами в пятнах крови
Он поднял глаза и посмотрел на Кристиана.
– Вы правда думаете, что, убив пару тройку таких как мы, поставите нас всех на колени?
– Тоесть - начал Вальцер – вы не отрицаете, что вы агент
– Да. – кивнул Вебре – Я агент русской разведки, но настоящего имени я не скажу. Зачем оно вам? Чего вы добьетесь, если узнаете кто я?
–Добьемся справедливости. Ведь вы занимаетесь шпионажем. А это по всем международным договорам…
– Вам было плевать на эти договоры – резко перебил Вебре – когда вы истребили большую часть Петербурга и Москвы. Вам было плевать на договоры, когда вы сгоняли людец в Освенцим, Дахаю и Треблинку. А сейчас, спустя 30 лет, вы вдруг заговорили про них. Не лицемерие ли это, офицер?
–Всякое лицемерие есть вырождение настоящего мира. Весь мир сплошное лицемерие.
– Вы - немцы – начал Генрих – самая лицемерная нация. Быть может, весь мир таков. Но вы его сделали таким. И никто другой. Вы отняли у каждой восточной семьи право на жизнь, а сейчас, с гордостью заявляете, что вы высшая раса. Тьфу – Вебре плюнул в сторону – Разве спустя множество издевательств я сломался? Нет. Вы сам сделали нас такимт. Вы воспитали в каждом русском человеке сильные чувства, но забыли про одно…
Вебре наклонился к Кристиану, что сидел невозмутимо
– После моей смерти появятся еще Генрихи Вебре. И их будет целых трое. Месть. Жажда мести. Это то, что движет каждым русским человеком. Но у каждого своя обида на вас. И это еще страшнее. Ведь один может подумать, что, освободив Западную Россию, он отомстит немцам. А другой будет убивать. Убивать и еще раз убивать, пока вас не останется вовсе. А таких тысячи. Десятки тысяч. На что способен человек, который живет лишь ненавистью? А если их очень много? Одному такому и голых, чтобы истребить все немецкое. Все, что напоминает вашу трусливую нацию, которая привыкла воевать лишь с мирным населением
Вальцер молчал. Его лицо было словно скала, стоящая посреди бушующего океана
Вебре достал фотографию. От времени она пожелтела. На некоторых местах она была заклеена скотчем. На ней была изображена крестьянская семья: женщина, в обнимку с бородатым мужчиной.
– Посмотри на них. Вернешь ли ты их? Раскопаешь ли ты их? – голос Вебре становился громче – вернешь ли ты тех, у кого семью согнали на “реконструкцию” Берлина? Я не один такой, не думай так. Я лишь маленькая песчинка в большой пустыне. Я часть всего этого. Я часть той земли отцов, которую вы боитесь, и от название которой вы вздрагиваете. И если надо будет, я встану плечом к плечу со всеми, кто отправится на Германию. Здесь только один вопрос: за что вы будете сражаться? За Фюрера? Может за тех, кого весь мир считает порождениями дьявола?...
— Довольно! – вскрикнул Вальцер и встал с места – не тебе решать, за что нам надо будет воевать. Мы щит Европы, барьер от всех восточноазиатских орд
– Я похож на азиата? Не поверишь, офицер, я был у вас 6 лет. И ни капли от вас не отличаюсь.
– Зачем вам план театра?
– А вот это я тебе не скажу. Хоть пристрели меня. И те шифровые письма я не переведу. И те, кто сидят дальше ничего вам не скажут.
Вальцер присел на свое место и начал писать заключение. Каждому из задержанных он написал: “Комната номер 12”
Посмотрел на часы. Было час дня. Он просидел с задержанным два часа и так ничего и не добился. У него возникло ощущение, будто допрашивали его, а не он Вебре
“Вылитый фанатик – думал Кристиан – тяжелый случай. С таким не пойдешь ни на повышение, ни на старую должность”
Он направился к выходу из камеры. Подойдя к двери он обернулся и посмотрел на диверсанта
– Скажи мне – начал Вальцер – как долго вы собираетесь молчать?
На лице Вебре появилась улыбка. Вырисовывались ямочки. Глаза заблестели.
– Пока вы не истребите всех нас
Кристиан ничего не ответил и закрыл за собой дверь. Одному из гестаповцев он приказал перевести Вебре в комнату номер 12 и повесить на цепях. Пусть пытают до тех пор, пока не сознается
По телу Вальцера пробежал холод. Долго ли он будет держаться? И зачем им всем план театра?
Он выбежал из отделения и направился к Александре
Глава 9
“В борьбе обретешь ты право свое”

“Прекрасная русская река…” – думал Георгий, шагая по асфальту Фридрихштрассе. На улице светило солнце, то и дело прячась за потоком кучевых облаков, движимые легким ветром. Но выглядывая, солнце выпускало свои лучи, отражаемые сияющей невской водой, выливающаяся в могучее Балтийское море. По настоящему прекрасная погода!
Ловчин шел по Петербургу, смотря то влево, то вправо на один из домов. Искал тот самый адрес. Посмотрел на часы. Надо было торопиться. Он ускорил шаг. По дороге зашел в кофейню с английским названием “Рэббит хаус”. Там же, он взял газету “Арбайтер”. За кружкой латте начал читать

“
Альберт Шпеер встретился с королем Румынии
Наш всенародно избранный фюрер Германской нации несколько дней назад провел встречу с королем Румынии Михаем II. Главы заявили, что немецкий и румынский народы едины общей судьбоц в построении лучшего будущего для участников Пакта единства. Понимая нарастающую русскую угрозу, король Румынии пообещал помочь Германии отправкой своих войск на восток в случае возможной войны с Россией.
«Мы должны быть едины с Германией. Мы готовы встать в один ряд с немецкоц нацией, как это было несколько десятков лет назад, чтобы отразить нападение монголоидной расы на Европу. Мы будем соблюдать договор о создании Пакта единства и мы, как полноправные его участники, выступим единым фронтом с его членами”- такое заявление сделал король Румынии
Очередные провокации на немецко-русской границн
На дальних рубежах нашего Фатерлянда доблестные немецкие пограничники взяли в плен 2-х русских разведчиков, пытающихся собрать данные об инфраструктуре. Об этом заявил военный комиссар гарнизонных сил Московии Зигфрид фон Йозингайн.
Напомним, что ранее, была сорвана попытка передаяи оружия русским партиазанам, что действуют на территории Московии и Кавказиена.
Операция «Рысь». Гестапо усилило рейды на русских агентов.
В восточных городах Великогерманского рейха бравая контрразведка активизировали масштабную полицейскую облаву на подозреваемых в шпионаже. Так, за последнюю неделю, было задержано 4 подозреваемых агента русской разведки. Все они проходят допрос…»
“Тяжело, однако, сейчас приходится немцам, раз они просят помощи у Румынии” – думал Георгий. А Дания? Венгрия? Нидерланды? Кажется, все участники Пакта единства- союза Германии и ее саттелитов, будут втянуты в предстоящую войну.
Допив остатки кофе, что остывали на дне чашке, Георгий положил газету на полку и направился дому в 3 этажа петровской эпохи. Вдалеке стоял человек. Причем стояд он против идущего потока людей, отчего он временно, на несколько секунд мог раствориться в большой массе прохожих. Но его можно было разглядеть по его бежевому костюму. Его лицо вдалеке казалось большим, детским. Георгий узнал Яковлева. Чуть ускорил шаг. Подойдя ближе, он поприветствовал Яковлева и заговорил по немецки
– Приветствую тебя, Отто – сказал Георгий, чуть ли не обнимая его – как ты доехал?
– Добрый день, Иво – с грустью начал Ярослав – Меня чуть не задержали вчера утром на вокзале. Да ты послушай, послушай! Только не перебивай. Один контроллер был до жути любопытным и решил меня допросить. Все зашло настолько далеко, что этот упрямец вызвал жандармов. В конечном счете, я показал документы и туристическую визу в Финляндию. Все обошлось.
– Видимо, тут какая то беда на вокзале. А впрочем, это уже неважно – Георгий махнул рукой – пойдем к тебе. Где ты живешь?
– Тут, за углом. Там уже и Гюнтер.
– Тогда пошли. Он наверное уже заждался
– Не сказать, что прям заждался. Скорее, нетерпеливо ждёт тебя – с усмешкой сказал Ярослав
Они направлялись к тому самому дому петровской эпохи. Его квартира располагалась на последнем этаже. Яковлев каким то образом быстро нашел владельца, сдающего дом за несколько десятков рейхсмарок в неделю. Уж больно Ярослав хорошо ладил с людьми, даже с немцами. Квартира была еще с дореволюционных времен, с ремонтом. Сохранилась, впрочем, очень неплохо. Видимо, прошлые владельцы тщательно следили за ее ухоженностью и благоустройством.
В доме их уже ждал Флусенко. Георгий закрыл дверь
– Приветствую Георгий – по русски сказал Василий – рад, что ты добрался
– Василий, ты забыл, что здесь прослушка?
Флусенко искривился
– Мы с Ярославом всё проверили. Здесь ничего нет
– Если уж так… – Георгий с подозрением положил шляпу на комод- То хорошо
Они пошли на кухню. Василий по просьбе Яковлева достал два бокала и красное французское вино.
– Как доехал? – спросил у Флусенко Георгий
– Отвратительно. Шел дождь. Везде гнусный запах какой то резины. Но, – голос Флусенко повеселел – я узнал, что старейшина острова Кронштадт будет на выступлении в театре. Я с ним общался лично
Флусенко налил вино в бокалы Георгию и Ярославу. Он стоял перед их столом, проводя рукой по своему шраму
– Чувствую я, что на этом выступлении будет не только глава Кронштадта – продолжил Василий – Сдается мне, что все важные шишки этого скотного двора будут там.
– Есть информация о “Сирени”?- резко сменил тему Ловчин
Флусенко с опущенной головой положил бутылку на стол и пошел на балкон. Яковлев заговорил:
– Я связывался с Новосибирском. Дали информацию, что это информатор. Девушка. – Ярослав сделал пару глотков – Внешность неизвестна, но славянского происхождения. Выступает в театре, на который планируется операция.
Вернулся Флусенко
– Господа, я считаю, что мы занимаемся, откровенно говоря, сплошной ерундой. Пока мы сидим здесь, в Санкт Петербурге устраиваются рейды. Может быть, эту “Сирень” уже схватили?
– Она посылает сообщения – поправил его Яковлев – Это означает, что она жива. К тому же, у каждого агента свой почерк передачи сигналов. Нам довели, что это один человек
– Как мы ее найдем? У нас нет ни ее адреса, ни ее внешности. Если это и произойдет, то лишь ближе к лету. И это в лучшем случае – Василий взглянул на часы – не пора ли нам уже начать обсуждать план действий?
– Пока рано – вмешался Ловчин –мы не все в сборе. Нет четвертого члена нашей группы. Василий, потерпи еще. Мы даже не освоились в городе
– Для изучения планировки театра не нужно осваиваться.
– А сбегать ты как будешь?
Пожалуй – задумчиво начал Флусенко, почесав голову – Ты прав. У нас же есть план театра?
– Да. – ответил Яковлев –Помнишь, когда я уходил вчера из дома?
Флусенко кивнул
– Так вот. Я встретился с одним из информаторов. Кстати, прекрасный души человек, увлекающийся поэзией и Достоевским. Но об этом потом. Так вот. Он передал мне схему здания
Ярослав достал из внутреннего кармана пиджака сложенную карту помещений театра
– Вот она
Он раскрыл ее. Театр был даже на схеме большим. Множество помещений и, самое главное, большой зал, огромное количество коридоров и запасных выходов
– Эх… – покачал головой Яковлев – я чувствую, это будет для нас испытание.
– Лишь испытание рождает сильных – спокойно сказал Василий
– А чего это нам будет стоить?
– Как минимум, десяток ценных немецких жизней
– А после что? Неужели десять немцев равноценны десяткам тысячам русских, что гибнут здесь каждый год?
– Ты же сам смотрел зимнее выступление Шукшина. Все, что здесь происходит – временно. Мы еще сможем отомстить им за все, что они здесь натворили
— Нет –Яковлев покачал головой – так нельзя. Нельзя жить одной лишь местью!
– Возможно, лишь месть и движет всеми нами – начал Георгий – Каждым из нас, хотя, иногда, мы даже этого не замечаем
– Само собой. А когда я увидел этот город, то понял, что обычной мести здесь не хватит места. После того, что они сделали с Санкт-Петербургом они заслуживают еще более страшного суда
– Что за суд ты вечно говоришь? – спросил Яковлев у Василия
– Последняя война, что положит конец всему немецкому. Лишь наступление Великого суда спасет Россию. Война на уничтожение всего немецкого отродья
Флусенко потушил папиросу. Было видно, как его глаз сверкал, а другой чуть приоткрылся
– Именно Россия выживет в этом ядерном огне. Если, конечно, тевтонцы тоже смогут спастись, то просто навсего погибнут от выжженной земли. И мы отправимся в последний поход на Германию.
– С чего ты взял, что будет ядерная война? – спросил Ловчин
– Как меня учили в Омске, так я и скажу: не только ядерная – Флусенко подошел к окну и встал спиной к сидящим слушателям – химическое и биологическое оружие будут использоваться в полной мере против каждого немца – он развернулся к столу и поднял руку – на войне все средства хороши!
Последние слова он чуть ли не вскрикнул
– Но химическое и биологическое оружие запрещено – сказал Яковлев – Шукшин не пойдет на такое
– Не меняет сути дела. Для спасения России нужно использовать все, что имеется. Иначе мы проиграем эту битву. Лишь одна страна выживет, а другая навсегда будет стёрта.
– Во всяком случае – заговорил Георгий – это будет катастрофой для всех. Погибнут множество невинных людей.
– Ни один немец не является каким то ни в чем не повинным. Они виновны в том, что случилось. Виновны в том, что не остановили Гитлера. Виновны, что не остановили своих отцов, братьев и сыновей, когда последние шли истреблять все, что нам дорого. И все немцы должны ответить за это.
Георгий задумался над словами. Действительно ли так? Говорил Флусенко очень убедительно. Словно римский оратор, выступающий в зале Сената. Его внешний вид придавал словам грозное звучание. Но в этих словах наблюдалась вся ненависть. Ловчин помнил все свое прошлое. Помнил тот день. С точностью дл секунды. Винил себя каждый раз, что не остановил тогда пособников нацизма. Винил себя даже за то, что, по меркам своего возраста, изменить не мог. Он не любил немцев. Ему было, за что их не любить. Но каждый ли немец заслуживает страшной участи? Быть счастливым в этом мире по настоящему большое искусство… он даже не знает, что будет завтра. Весь завтрашний день, словно пламя свечи
– Во всяком случае – заговорил Яковлев – до этого еще далеко. И точно не в ближайшие месяцы. Может пройдемся? Заглянем в ресторан?
– А у тебя видимо, рейхсмарок много – шутливо произнес Георгий и похлопал Ярославу по плечу
– Георгий Иванович прав — сказал Василий – нынешние цены здесь катастрофические. Нужно найти работу. Иначе нас быстро арестуют за тунеядство.
– Образование нам позволяет устроиться в какие нибудь кадровые органы
– Проникнуть прямо в логово змея? Неплохая идея, старший лейтенант – улыбнулся Флусенко
– Только… – осторожно заговорил Яковлев – если и идти, то лучше на низкие должности. Но я лучше пойду официантом ресторана
– Как знаешь – Флусенко зашагал по комнате и взял в руки кружку со свастикой – во всяком случае, наша задача - не выделяться
– Что ты скажешь насчет своих шрамов? – задал вопрос Ярослав
– Скажу, что по дороге в какой нибудь Таллин на меня напали “Лесные братья”
– Уж лучше русские партизаны – заговорил Ловчин – “Лесные братья” были уничтожены
– Либо же, – начал Яковлев, попутно наливая вино в бокал – когда проходил службу в Вермахте на границе Московии, на пост напали русские. Выжил лишь ты.
– Неплохая идея – сказал Флусенко и остановился – документы у меня есть, чтобы подтвердить данную историю
– Какое у тебя стоит место прохождение службы? – спросил Ловчин
– Насколько я помню это Хьюздорф¹(¹Донецк)
– Посмотри
Флусенко раздраженно пошел в другую комнату за сумкой. Порывшись в ней минуту другую, нашел солдатскую книжку. В месте службы был указан Хьюздорф
Флусенко пришел на кухню и подтвердил слова Георгия
– Тогда с русскими здесь история не пойдет- уверенно выразился Яковлев- скажи, что украинские националисты взорвали здание казармы и начали атаку на твой батальон
– В самом деле – кивнул Василий
На несколько секунд наступила тишина. Ярослав полностью осушил бокал сверху донизу
– Где в следующий раз встречаемся? – спросил Ловчин
– Здесь есть парк имени Клаузевица. Он в пару кварталах отсюда. Но тебе, Георгий, надо будет подольше идти. Я тебе пришлю весточку. Если что то изменится, встретимся здесь же. На удивление, почта здесь работает хорошо и доходит достаточно быстро
– Не забывайте, однако, где мы – грозно произнес Флусенко – мы в стане врага и как бы здесь хорошо не было, он наш вечный противник
Они кивнули, встали со стола и направились к выходу провожать Ловчина
Глава 10
"Prima ferē incīdunt vēra metū.""В страхе обычно видят самую очевидную правду"
Глаза Вальцера полыхали огнем. Внутри все сжималось. Фуражка то и дело пыталась слететь с головы в потоке ветра, мчащегося против Кристиана. Плащ был не застегнут и развевался на его теле. В туфлях бежать было довольно неудобно
– С дороги! – кричал Вальцер встречным прохожим
Он перебегал улицы, уходя то в левую, то в правую часть кварталов. Расталкивал людей, местами спотыкался. Сердце бешено стучало. Голова постепенно потела.
Он знал дорогу к Александре, но никогда к ней не ходил, знал ее домашний телефон, но никогда ей не звонил. Знал ее адрес, но не отправил ни одного письма. Лишь через гестаповца уведомил ее о том, что ей разрешено выступать в роли актрисы в театре. Он несколько стыдился этого, но лишь сейчас. Тогда ему было все равно. Быть может, не хватало времени или пытался вбить в голову законы, которые знал наизусть каждый немец, даже в такой периферии под названием “Московия”. А ведь тогда, на их встрече он ими руководствовался, а потом отбросил их в сторону. Дал слабину. Сломался перед унтерменшами.
Мысли гудели. Вспоминал слова того задержанного
“ после моей смерти появятся еще Генрихи Вебре”
Их и правда все больше и больше. Ведь рейды были все чаще, выстрелы в Петербурге все громче. Становилось неспокойно в городе. И так по всей Московии. Коммуникации между городами нарушены, железные дороги подвергались нападениям партизанов. В менее крупных городах происходит настоящий ад. Ближе к границе с Россией контроля за территорией практически не существует. Местные гарнизоны полностью растянуты. Людей и кадров не хватает. Все эти новости тревожат Вельтгауптштадт Германия. Многочисленные сводки о переброске русских войск на границу заставляют Рейх отправлять все больше и больше войск в немецкий фронтир. Но где взять еще больше людей? Впервые со времен первой западнорусской войны будущее Германии висит на волоске. Только после той войны враг стал сильнее опаснее. Стоит ли после такого доверять каждому русскому?
Кристиан, уставший и весь запыханный, подобрал ближайшее такси. Сев в машину, его подобрал средних лет мужчина. Увидев форму офицера, он несколько потерял дар речи
– Чего смотришь? – рявкнул Вальцер – На ***** поезжай!
– Зачем так грубо, герр офицер?
– Я тебя сейчас арестую за попытку срыва!- кричал Вальцер с пеной у рта- заводи мотор, сволочь!
Таксист осторожно тронулся и поехал к адресу. Ехали молча. Вальцер был не в себя от ярости. Какое право, этот слуга имеет право перечить гестапо? Через зеркало то и дело Вальцер посматривал на мужчину. Тот, испугавшись, даже не пытался глядеть в его сторону, а все время следил за дорогой. Кристиан чувствовал его страх. В этот момент к нему пришло чувство облегчения. Он успокоился. Злость и гнев отошли. Гауптштурмфюрер сел расслабленнее, раскинув ноги на заднем сидение. Таксист, было, хотел что то сказать, но передумал. Весь маршрут прошел в напряженной тишине
Приехали к пункту назначения. Вальцер оплатил такси, и даже оставил несколько рейхсмарок чаевых и вышел из машины.
Район не понравился Кристиану. Серые, вытянутые здания. Кругом грязь, мусор. Рядом находилось гетто, окруженное колючей проволокой. Вальцеру приходилось бывать в подобных местах, но лишь именно это место создавало у него какое то особое отвращение. Эти плохие чувства создавала еще и резко изменившаяся погода. Солнце скрылось за темными облаками в преддверии дождя. Тень упала на великий город. В месте, где был Вальцер, прохожие все время куда то бежали. Одеты были в чем попало. Улица больше походила на беговой стадион где сплошь большая группа спортсменов по легкой атлетике бегала кругами
Кристиан еще раз осмотрелся. Картина творящегося безумия напоминал ему город после бомбардировки. В метрах 20, рядом с поребриком, лежал на боку, прямо на земле, бородатый мужчина, вокруг которого собралась толпа зевак. Вальцер стал подходить ближе, делая медленные шаги. Приблизившись, толпа оглянулась и, увидев его, быстро стала расходиться. Лишь несколько человек не тронулись. Один из них - старик, с щетиной на лице, указал на Вальцера. Тот уже стоял около лежачего. Он был в запачканной одежде, а под ним была лужа крови. В ней плавали бумажные рейхсмарки, а раскинувшейся на земле кошелек был полностью пуст. Одежда была изорвана, были видны следы порезов на животе. Его лицо застыло от ужаса. Будто показывая всему миру весь тот кошмар, что он испытал в последние мгновения жизни.
Сомнений не было. Это убийство. Причем совершенное с целью ограбления. Но кто это сделал? Неужто среди расы господ есть подобные элементы?
Кто?
– Это были унтерменши! – воскликнул пожилой мужчина, ударив трость об землю – Не первый раз уже такое. Они перелезают через забор, заходят в наши дома, под покровом темноты воруют наши вещи, убивают беззащитных граждан….
Глаза старика горели яростью
– Офицер! – молебно обращался к Вальцеру пенсионер – Прошу вас, решите проблему. Каждый раз мы просим отправить всех унтерменшей в печь, а гетто снести. Из за него наш район страдает, а полиция и армия отказываются к нам даже ехать. Хватит уже с ними сюсюкаться! Зачем фюрер их только держит?
– Все верно! – подхватила женщина, что стояла сзади Вальцера- разве такого хотел Гитлер?
– Правильно! – раздались одобрительные возгласы зевак
– Господа. – развел руками Вальцер – Я свяжусь с миграционным отделом, они решат проблему
– Какой отдел? –крикнул кто то из толпы – Здесь батальон СС нужен!
– Да! Как в старые добрые!
– Айнзатцгруппу в гетто!
– Повторяю, я свяжусь с полицией…
– Бей унтерменшей!
– Зиг хайль!
– Товарищи! В стене у гетто пролом! Бей жидов!
Раздались выстрелы, похожие на пистолетные. Толпа ринулась ко входу в гетто.
– Что вы делаете? – кричала сквозь слезы какая то немецкая женщина – Там же дети! Старики! Женщины!
Мимо идущий патруль попытался остановить яростную толпу, но их было слишком много. И уже поздно. Она превратилась в толпу разбойников, вооруженных чем попало: камнями, палками, пару человек были с пистолетами и винтовками. Они опрокинули охрану гетто, что стояла у ворот и прорвались вовнутрь. Вальцер слышал крики, выстрелы, эхо ревущей толпы, которая линчует унтерменшей. Неописуемый ужас творился за стенами, внутри. Из близлежащего барака повалил дым. Из окон выпрыгивали люди, но их тут же встречали палки и летящие камни. От страха люди спрыгивали головой вниз, боясь сгореть заживо, предпочитая быструю смерть.
А дождь все барабанил… лишь собирая реки крови, под неистовый крик.
Несколько десяток людей бежали к выходу из гетто. Быть может, им показалось, что это их единственное спасение. Единственный глоток надежды в пучине безумия и отчаяния
Первые автоматные очереди были спущены вверх. Затем, последовали длительные залпы из штурмгеверов. В панике бегущие люди вдруг попадали наземь, испуская лишь крик боли и отчаяния. Когда пороховой дым рассеялся, кровь хлынула к воротам.
Дождь все барабанил…
Вальцеру поплохело. Закружилась голова. Он облокотился о стену и потёр лоб. Очередная объяснительная. Это же из за него все случилось.
Он вспомнил зачем приехал. Вспомнил адрес. И это был тот самый дом, тот самый поребрик, где до сих пор лежало тело мужчины средних лет. Лишь кровь смылась, а его лицо стало мокрым от дождя, будто он плакал. Плакал от безумия этого мира. Плакал из за ужаса и боли. Плакал из за всех тех кошмаров что творится по сей день, от которых земля кровоточит и горит…горит…
Кристиан зашел в поребрик. Проходя вдоль коридора он увидел портрет Адольфа Гитлера, пару старых плакатов, уже не имеющих ни малейшего цвета. Под ними сидели две пожилые женщины. Шагая мимо них, Вальцеру показалось, что они на него косо смотрели отчего ему стало не по себе. Здесь не любят чужаков, особенно людей в штатском. Однако вам никогда не скажут в открытую своё негодование. Лишь будет смотреть на вас взглядами, полные презрения и возмущения.
Шаги Вальцера по лестнице становились все громче, как бы он не хотел идти. Атмосфера стояла жуткая, будто попал в тюремный блок. Штукатурка на стенах уже слезала, ее куски зеленого цвета лежали на лестничной клетке. Убрать этот мусор, а уж тем более заново отштукатурить стену было некому…
Гауптштурмфюрер посмотрел в окно, что открывала вид на утопленную в крови гетто. Погром уже закончился, в районе наступила тишина. Лишь черный дым из полуразрушенного барака и тела рядом с ним напоминали о минутных кошмарах. У ворот находилась толпа немцев, вперемешку с полицаями и местными охранительными органами. Продолжавшийся дождь создавал беспокойную атмосферу. Вальцер снял фуражку, протёр лоб платком, оперся на подоконник и закурил. Никотин хлынул в кровь и тут, Кристиану полегчало. Мексиканский табак действительно оказался крепким. Из трубки валил густой серый дым, невольно создавая бегущий локомотив воспоминаний, что долго были заперты на замок в голове…
Первого русского он убил в 17 лет. В училище. Тогда они были на полигоне, на занятии по стрельбе из винтовки kar-98k. На то время, они уже пришли в негодность ввиду технической отсталости оружия. Но тогда, в Московии винтовки были распространены и местных сил. На стрельбище русских решили использовать как мишеней. Он находился в 100 метрах от рубежа огня. Тогда он стрелял 5 патронов без каких либо мыслей. Однако подойдя ближе, его охватил холодный ужас. Русский еще дышал. Он не кричал, лишь тяжело вдыхал в воздух. И в тот момент, русский поднял взгляд и посмотрел на Вальцера. В его взгляде нельзя было увидеть хоть каплю злости, страха или мольбы о пощаде. Но взгляд юный Вальцер запомнил навсегда. Что тогда, что сейчас, эти холодные глаза буквально стреляли в него, поражали насквозь. И этот взгляд оказался сильнее винтовки. Сильнее любого машингевера или танка. Несколько дней после случившегося его преследовал этот русский во снах, с тем же холодным, пустым и пробивающим тебя насквозь взглядом.
– Господин, здесь нельзя курить – вдруг раздался ломаный немецкий
Вальцер едва подпрыгнул и посмотрел вниз. На него смотрел чумазый мальчишка, лет 8, держа в руках коробку конфет
Кристиан было хотел убрать трубку, но вдруг мальчишка убежал вниз. Показалось? Или это был розыгрыш? В любом случае, это уже неважно
Гауптштурмфюрер испустил последние клубы дыма и поднялся на нужный этаж. Найдя нужную квартиру, он нажал на дверной звонок. За дверью послышались тихие шаги и дверь отворилась. Напротив Кристиана встала Александра в зеленом платье и с собранными волосами.
– Добрый день, Александра – вежливо произнес Вальцер – прошу прощения, что нагрянул внезапно
– Добрый день. Ничего страшного, я как раз закончила уборку – тихо сказала она – проходите
Изрядное гостеприимство насторожило гауптштурмфюрера. Он медленно вошел в квартиру и осмотрелся. В отличие от самого дома, квартира казалась достаточно чистой и ухоженной. Напротив входа располагался коридор с выходом на кухню, куда они и направились
Вальцер положил фуражку на стол и присел. Александра поставила чай
– Хотел бы вас поздравить, что вы устроились в театр – сказал Вальцер, рассматривая кокарду – в наше время, попасть в театр имени Гёте достаточно сложно
– Благодарю вас – Александра несколько кивнула головой- но вы же однозначно не за этим пришли, господин офицер
В воздухе встала напряженная атмосфера. Кристиан призадумался, затем поднялся с места и начал ходить по кухне
– Недавно у нас произошла очередная облава на пособников Новосибирска. Пойманы очередные фанатики русской разведки. Знаете, что у них было?
– Не имею предположения – тихо произнесла Александра, набирая кипяток
– У них нашли план театра – он ненадолго замолчал – у трех человек человек за прошлую ночь была одна и та же схема. Признаюсь, это было не странно. Понятно, что их силы готовятся ударить по зданию культуры. Однако неизвестно, кто поставил эти схемы. Вы, как русская, причем единственная русская актриса в театре, наверняка видели что то странное.
Александра поставила чашку чая и закрыла глаза. “Пытается вспомнить” – проскочила мысль в голове у Кристиана. Он смотрел на нее, буквально съедая взглядом. Сверху вниз и наоборот. Зеленое платье подчеркивало ее телосложение. Она стояла, опершись на кухонную тумбу, скрестив ноги. Через несколько секунд она открыла свои яркие серо зеленые глаза - воплощение речной воды.
– Несколько дней назад к нам устроился уборщиком молодой человек, лет 25. Я тогда хотела отправить вам письмо с просьбой проверить этого подозрительного мужчину, но, раз вы здесь, то хотела бы вас спросить у него.
– Что же в нем подозрительного? – зрачки Вальцера стали больше
– Он вечно себе что то записывал, расспрашивал про ближайший концерт. Для уборщика он вел себя странно…
Она резко прекратила говорить, поставила чашку чая и преподнесла вторую Кристиану. Тот поблагодарил ее и отложил в сторону
– Вы не помните как его зовут? – он достал блокнот, в котором лежала перьевая ручка.
– Насколько я помню, его зовут Эрих Фромм – Александра распустила волосы
Вальцер внимательно посмотрел на нее, резко открыл блокнот и начал делать пометки. Пока он записывал - чувствовал взгляд Александры
– Кристиан – от того, что Александра назвала по имени гауптштурмфюрера, он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза- что произошло в гетто?
– Разъяренная толпа ворвалась вовнутрь
– Я видела дым из одного здания
– Они подожгли барак – Вальцер помолчал, закрыл и отложил блокнот, подвинул к себе чашку чая и сделал глоток – но власти быстро все уладили
– Там я жила… в том бараке, около входа – пробормотала она
– В любом случае, Александра, это не важно. Вы теперь часть немецкой нации. Забыл вам тогда написать, что по результатам анализов, которые вы тогда предоставлялись врачи обнаружили у вас нордическую кровь.
Она поправила волосы и скрестила руки на груди
– У меня родители погибли там, Кристиан, когда мне было 16
От услышанного Вальцер чуть не подавился и посмотрел на нее
– Отец погиб на фабрике… – продолжила Александра – он работал за жалкие гроши, чтобы прокормить семью . В тот день один из наших соседей рассказал, что он споткнулся и головой упал в плавильню. Мой отец был одним из лучших работников на фабрике. Я до сих пор не верю в это. Не верю. После того, как мать узнала об этом, она несколько недель страдала, а потом покончила с собой
Гауптштурмфюрер с удивлением смотрел на нее. В ее голосе не было хоть капли грусти,глаза не блестели, оставались сухими. А взгляд был немного отрешенным, будто человек пережил артобстрел. От ее взгляда Кристиан помутнел, ему стало не по себе
Это был тот самый взгляд.
Те самые глаза.
Пустые и проникающие в тебя насквозь…
– Знаете, господин офицер – резко заговорила она после долгого молчания – мне кажется, что вы потеряны. Будто вы пытаетесь быть кем то совсем не тем, кем хотите. Вас заставляют играть роль
– На что вы намекаете?
– Знаете, недавно в театре я играла роль женщины легкого поведения. Я резко стояла на своем. Говорила, что не при каких обстоятельствах ее играть не буду. Но наш постановщик, под угрозой увольнения, заставил меня принять ее. И я учила роль проститутки. Мне пришлось надеть маску. Смириться и принять случившееся
– Жизнь - это игра роли – начал Вальцер –всем нам приходится надевать маску и быть не самим собой
– Однако, как видите, я сейчас настоящая
– Нет, Александра – улыбнувшись сказал Кристиан – вы тоже играете роль. И мне кажется, достаточно серьезную
– Ах… – глубоко вздохнула она – если бы, Кристиан
– У нас еще будет время поговорить, – Вальцер встал со стула и начал собираться – если вы, конечно, не против
– Я буду только рада – на ее лице появилась легкая улыбка
– Благодарю вас за уделенное время. Вы мне очень помогли
Александра проводила гауптштурмфюрера до выхода. Вдруг, он резко развернулся. Их взгляды встретились. Они находились в несколько десятка сантиметрах друг от друга. Словно подсолнух, пытающийся дотянуться до солнца. Девушка от неожиданности едва вздрогнула
– Александра, улыбайтесь почаще, вам улыбка идет.
– Боже мой – она схватилась за сердце двумя руками – напугали. Спасибо за комплимент. До встречи
Они попрощались с улыбками на лице. Под шум весеннего дождя, капли которого яростно ударялись об асфальт Санкт Петербурга и которые даже не думали остановиться. Падали они с такой быстротой, с таким гневным треском, будто сама природа хотела очистить Санкт Петербург от ежедневного потока крови, что вытекает из славянских тел
“Отче наш… иже еси на небеси” – несколько бесшумно молилась Александра перед иконой Божьей матери, что тайно она хранит за шкафом в коридоре
Молилась за себя, за падших родителей, за всех славян, за землю русскую, за мир во всем мире…
“Да будет воля твоя…”
Как не спасать себя молитвами? Как в таком мире, полном страданий и боли невинных людей не стать верующим? Этот вопрос и задавала себе Александра. А слезы все текли и текли, падая и ударяясь об икону. И так стекали они, словно Божья матерь слышит ее, видит… и плачет она вместе с ней. Плакала Александра тихо, будто боясь, что ее кто то услышит
“И сила и слава во веки веков…”
Вальцер открыл дверь из поребрика и вышел на свежий воздух. Первым делом, что он увидел, так это то, что тело того мертвого мужчины убрали. На его месте теперь возникла маленькая лужа, собранная каплями все еще идущего дождя.
“Надо было взять зонт! – со злостью пробормотал Кристиан – из этой дыры даже черт не выберется”
Гауптштурмфюрер шагал по серой улице, вдоль трехметрового забора, над которым грозно возвышалась колючая проволока. И даже спустя полтора часа после погрома, обстановка на КПП стояла напряженная. То и дело подъезжали машины, из которых выходили шоферы в серых шинелях и открывали дверь людям в черных плащах. Словно черные кардиналы, они несколько поправляли воротник и растворялись на КПП. Кристиан не хотел действовать в этой суете. Да и не было у него на то полномочий. Он решил свернуть на другую сторону улицы и уже стал переходить дорогу. Но грубый бас около КПП заставил его пересмотреть свое решение
– Господин гауптштурмфюрер, подойдите сюда!
Вальцер перешел дорогу, повернул направо и оказался около входа в гетто. Перед ним находились два штурмбаннфюрера, один из которых носил похожие усы, что носил Адольф Гитлер. Другой, несмотря на прилично высокое звание, с виду был чрезвычайно молод: отчетливо выделялось его несколько детское лицо, изюминкой которой были густые черные брови.
– Хайль Шпеер, господин гауптштурмфюрер – отсалютовал офицер с гитлеровскими усами
Кристиан ответил тем же
– Меня зовут Фридрих Хюттингер. Я представляю отдел по решению славянского вопроса. Очевидцы рассказали, что несколько часов назад здесь произошло убийство и в этом районе с ними был офицер СС. Это были случайно не вы?
Кристиан колебался в ответе. В этой дыре давно не было эСэСовцев, так как эта улица пользовалась не самой лучшей славой в Петербурге. Гетто охраняет лишь местная вспомогательная полиция, набранная из числа коллаборационистов. Да и не жили здесь никогда ни офицеры СС, ни офицеры Вермахта.
– Да, это был я – хладнокровно ответил Вальцер
– Отлично – выдохнул Хюттингер – буду рад, если вы представите свое удостоверение
– С удовольствием – Кристиан достал из внутреннего кармана плаща удостоверение и передал его офицеру. Тот, внимательно посмотрев ее, отдал обратно
– Не думал, что увижу здесь оперативника гестапо – улыбнулся штурмбаннфюрер
– Признаюсь, я не ожидал что окажусь здесь. Но…-Кристиан замолчал- такова работа
Вдруг с КПП раздался крик
– СС не имеет право вмешиваться в дела полиции!
Выбежал мужчина изрядно пожилых лет, гладко выбритый, слегка прихрамывая, он вытолкнул одного из “черных кардиналов” и закрыл дверь. Вальцер вместе с Хюттингером повернулись к двери. Сплюнув, Фридрих продолжил
– Пустяк, мы с ним разберемся. Хотел спросить: вы не считаете, что в этом виновны унтерменши?
– Господин штурмбаннфюрер, будем откровенны. Я нисколько не сомневаюсь в их виновности. Но в таком случае, нужно искать конкретных виновных и ни в коем случае устраивать самосуд. Иначе мы останемся без дешевой рабочей силы
– Несомненно, господин гауптштурмфюрер. Однако лишь в пределах этого гетто происходят преступления. Вы, как гестаповец и житель Петербурга, прекрасно знаете, что их в городе под десять штук. Но лишь здесь несчастные случаи происходят чаще
Вальцер поправил козырек фуражки, отсалютовал вместе с Хюттингером двум проходившим патрульным
– Я здесь не живу и не могу ничего сказать
– Как же вы здесь оказались?
– Я, как офицер гестапо, имею право не отвечать на подобные вопросы
Хюттингер скривился
– Что ж, вы можете идти. Я не буду вас задерживать
– Хайль Шпеер, господин штурмбаннфюрер
Хюттингер отсалютовал Вальцеру и тот ушел прочь. Шел в том же направлении. Выйдя с этой улицы, можно будет подобрать такси. Кристиан достал из кармана деньги и отсчитал их. “Должно хватить” – подумал он, перебирая бумажники
Шагал напряженно. Дождь уже стих, однако небо было все еще в тучах, что неслись на юг
А мысли были такие же, что и погода. Такие же пасмурные и серые
“Нападение… Театр… Русские…Александра…Эрих Фромм”
Глава 11
"Conscientia peccati poena prima est""Сознание преступления ‐ первая кара"
– Выпьем за успешное задание!
Кабак “Ягер всегда был полон под вечер. Здесь часто любили сидеть военные, различные представители полицейского аппарата Рейха и просто обычные люди, ничем не примечательные. Кто то был здесь из за теплой атмосферы, кто то решался травить душу алкоголем по разным причинам: развод, расставание, смерть близких. В целом, несмотря на иногда происходящие эксцессы, народ здесь любил находиться
– Клаус, принеси еще бутылку тридцатилетнего виски! – обратился пьяный Цорнфейр
– Марк, ты уже сам на себя не похож – говорил Бреннер, несколько замедленно – 5 минут назад твоя голова лежала в салате
– Мне кажется, – начал Клаус – что пора заканчивать. Признаюсь, господа, я тогда был несколько не в себе. Цорнфейр, хотел бы у тебя попросить прощения за тогдашний конфликт
– Ну полно тебе, Клаус – взмахнул руками Марк и моментально осушил рюмку, даже ничем не закусив – к тому же, я уже забыл, что было. Ха-ха! Какой ты, Клаус, злопамятный. Но я тебя уважаю. Слышали все? – Цорнфейр встал со стола – я пью за Клауса! Моего хорошего друга и верного идеалам Рейха товарища! Хайль, Шпеер!
Он снова залпом выпил рюмку присел за стол, поправляя свои нечесаные каштановые волосы. Пару человек оглянулось и посмотрело на их столик. Но затем также продолжили пить и веселиться, как ни в чем не бывало.
– А где Зенгер? – резко спросил Клаус, облокотившись на спинку стула.
– Пытается найти свою русалку – ехидно ответил Марк, поджигая табак сигареты – Я его встретил на Краузенштрассе, в сквере. Он был не в себе. Глаза красные, вид потерянный. Как будто его рой пчел в зад покусал. Пригласил его в кабак. Он пробормотал что то невнятное и ушел.
Марк сделал плотную тягу и выдохнул чуть ли не в лицо Бреннеру
– Мне кажется – язвительно продолжил он — что добром это не кончится. Либо он сломается и кинет ноги, либо узнают о его связях и уволят. Ха! Романтика вообще в целом такая штука, лишняя доза которой вредна для организма
– Надо было изначально выбить из него всю дурь – Сказал Клаус – Помню мой ребенок… Ну, ему уже 6 лет, а это история была два года назад. Во дворе влюбился в русскую девочку. И цветки носил, и танцевал перед ней. Я ужаснулся, дал ему легкого подзатыльника и сказал, чтобы с унтерменшами больше не общался. Только с нордическими девочками.
– Это же дети – Вмешался Бреннер – откуда ему это было знать? Любит и любит
– А то, Отто, что это надо отучать с рождения – Клаус нахмурился – если уж не отучили, то значит, надо будет что то менять его окружающим
– Не думал, Клаус, что ты такой умный. – усмехаясь произнес Цорнфейр – Только сэндвичи жены забываешь
– Заткнись, Марк – со злостью сказал Клаус – тем более, ты сказал, что забыл уже
– Твое прощение меня заставило вспомнить. Но, забудем об этом. Выпьем за наш союз 3-х мушкетеров!
– Четырех – тихо и с некоторой злобой проговорил Бреннер
– А… Ну и за нашего Ромео!
– А как же Вальцер?
– Наш Вальцер, говорят, головой тронулся. Максимилиан сказал мне, что гауптштурмфюрера видели в районе, что на севере города. Что он стал толчком к погрому гетто. Вонь, конечно, надо искоренять но чем то же этих унтерменшей надо заменять. Иначе - пиши “пропало” Третий Рейх.
Вместо тихой и спокойной музыки в баре, вдруг послышалось информирующая спокойная речь
– Ого! – пьяным голосом произнес Марк – Политику я люблю. Конечно, после женщин.
– Бармен! – кричал Клаус – сделай погромче, за наш счет
Последние слова он произнес весело, с некоторой иронией. Бармен, посмотрев на них с долей презрения сделал погромче радио
– Сколько уже можно? – начал Цорнфейр, крутя портсигар в руках – ловим этих шпионов, а толку? Все лезут и лезут из щелей. Поймаешь одного - выскочат десять. Может, Шпееру пора налог на разведку ввести или процентовку начать платить, чтобы меньше пакостили? Ха!
– Ты побольше о работе говори – поправил Бреннер пережевывая кусок свежей курицы – у врага же ушей нет
– Да брось! – сказал Марк, случайно ударив ногой по нижней части стола – и так все знают, что самый главный враг, это враг внутренний
В воздухе повисло молчание. За другими столами обсуждались семейные новости, прошедшая неделя… Рассказывали веселые истории из жизни…
Клаус уже потихоньку начинал дремать. Алкоголь брал верх
– Нет – схватился за голову Бреннер – так нельзя. Нужно позвать Зенгера
– На кой шиш он сдался? – вскрикнул Цорнфейр – снова начнет кричать как все плохо! Эй, Клаус! Ты чего задремал? Сходи за бутылкой! Просил тебя, просил. Так и не принес.
– Сколько можно уже пить, Марк? – вдруг резко проснулся Шульте – ты выпил уже больше нас. Ведешь себя, будто дома. Будь ты у меня, я тебя давно уже вышвырнул!
– Так – Марк отвел руки – давай не показывай мне свой характер. Я тебе не жена
– И все же, друзья – пытался смягчить обстановку Отто — я предлагаю сходить за Зенгером
– Ты прав – поддержал разговор Клаус, доедая листья овощного салата – все же, он наш товарищ
– Слишком далеко ехать – вмешался Цорнфейр, поджигая уже вторую сигарету – пока доедем, русские успеют захватить Петербург
– Кстати, насчет захвата – Бреннер допил бокал вина – я слышал, русские опять усилили проникновение вовнутрь рейхскомиссариата
– Пусть усиливают сколько хотят – откинулся на спинку стула Марк – я за Шпеера воевать не собираюсь. Мне бы домик в альпийских лугах… и на пенсию
Оба коллеги ошарашенно посмотрел на Цорнфейра. В их глазах было всё: и обескураженность, и злость, и непонимание, и надежда на то, что это была очередная ирония. Непонятая в очередной раз шутка, которую неоднократно говорил Марк из за своего характера
– Цорнфейр – Клаус наклонился к нему – скажи, что ты шутишь
– Да ни в коем случае! – резко встал он со стола- жалованья нет: последние копейки в “Ягере” просиживаю. Работы как на каторге! За что мне воевать? – голос Марка стал громче – я палец о палец на ударю, когда русские пересекут границу
– Потише с такими выражениями, мужчина – вдруг раздался незнакомый голос за спиной Марка
– Прошу прощения – Цорнфейр успокоился и присел за стол, опуская бычок в пепельницу – я изрядно выпил. Пора заканчивать.
Шульте взволнованно поглаживал свои усы. За окном капли дождя стали биться об асфальт Петербурга. Луна, которая сегодня была полной, скрылось за потоком грозовых туч
– Скажи-ка, Отто – Цорнфейр положил руку на стол – почему ты почти всегда молчишь? Почему ты не такой вспыльчивый, как “крупный усач”? Не такой говорливый, как я? И не такой плакса, как Зенгер?
– Фридрих не плакса –вдруг заговорил Бреннер, будто уйдя из транса
– А кто же по твоему?
– Он романтик…– тихо сказал Отто
– Ха! – засмеялся Цорнфейр, стукнув ладонью по столу и чуть не захлебнувшись в алкоголе, что был уже у губ – такого я еще не слышал. А ты, Клаус? Зенгер! Романтик! Да он с унтерменшем связался, разве не знал?
– Запретный плод всегда сладок
– Вместо того, чтобы делать свою повесть о Ромео и Джульетте, он бы лучше нашел себе немецкую девушку
– Он мне рассказывал, как они познакомились – Бреннер сложил руки – Зенгер встретил ее, когда его отправили на индивидуальный оперативный выход по поимке какой то еврейки, что расклеивала антигосударственные листовки на фабрике. Еврейку он не нашел хотя расспрашивал охрану, заходил к начальнику производственной службы. Когда он вышел из фабрики, то заметил, как на служебной зоне, за забором, избивают девушку несколько мужчин. Что то у него ёкнуло в сердце. Будто, если он сейчас их не разгонит, наступит конец Рейху
Он перепрыгнул через забор, достал Вальтер из кобуры. Подбежал к одному из хулиганов и приставил к его виску пистолет. Он сказал тогда: “Вас трое, а патронов у меня восемь. Хватит на каждого”. Они испугались и побежали прочь. Фридрих выстрелил в одного из них в ногу. Тот упал, приподнялся и с криками бежал, покачиваясь и хромая
Тогда он взглянул на нее. Одежда у девушки была несколько порвана. Видимо, они хотели ее изнасиловать, а она сопротивлялась. Она была очень напугана. Он отдал ей свое пальто и проводил ее к дома, в котором она жила
– Черт – Клаус пустил слезу и затем вытер ее- это же как в немом кино
– Не перебивай! – сказал Марк – Что же было дальше?
Бреннер сделал два глотка полусладкого вина
– Дальше он начал навещать ее. Тайно. Лишь после заданий. Она, как рассказывал Зенгер, всегда ждала. Эта любовь сильно изменила его. И я это видел. Он стал больше бояться, что узнают об их любви. Что Вальцер или кто то другой донесут на них. Он все чаще в разговорах со мной плакал, потому что понимал, что его союзу с этой девушкой никогда не стать вечным...
Отто резко замолчал
– И что потом? – с интересом спросил Цорнфейр
– Ну, а дальше ты донес на нее – спокойно и хладнокровно ответил Отто
– Я?! – Яростно спросил Марк, чуть ли не встав со стола. Его глаз бешено задергался – Это был не я! Бреннер, Шульте! Поверьте мне, это был не я! Мне было плевать. Плевать и еще раз плевать! Слышите?! – он ударил кулаком по столу
– Не знаю – тихо произнес Отто – во всяком случае, Зенгер уверен, что это был ты
– Но почему?
– Говорил, что после того, как он рассказал ненароком тебе о связях с русской девушкой, ты больше всех акцентировал на ней внимание. После всех твоих подколов, он перестал считать тебя за друга. В один момент, в порыве ссоры между вами, ты сказал, что сдашь его девушку и сделаешь все, чтобы ее отправили в Бухенвальд
– Но я шутил – жалостливо сказал Марк – и он это знал
Дверь бара отворилась и было видно, как на улице стекали капли. Дождь постепенно за это время перешел в ливень. В помещение вошел мужчина. Одежда была мокрая, вид у него был уставший: большие мешки под глазами, которые сами были красные. Он шел прямо к столу трех собеседников с опущенной головой. Его лицо скрывалось под капюшоном. Плащ был расстегнут. Тяжелая, несколько покосившаяся походка придавали этому незнакомцу некоторую нотку ужаса
– Зенгер! – резко поднял голову Клаус и веселым голосом подозвал его к столу
Он не сказал ни слова, лишь снял капюшон и сел за стол
Клаус, поняв, что веселого разговора не будет, снял с лица радостную маску и опустил голову
– Фридрих – начал Бреннер – ты сам не свой. Что у тебя за вид?
-Что с твоей русалкой? Она опять виляет хвостом? – с опаской иронично спросил Цорнфейр
Зенгер ничего не отвечал. В этот раз он даже не обращал внимания на подколы Марка. Он смотрел куда то сквозь стол, на тысячу ярдов.
Его глаза становились влажными. Было видно как с лица вниз по щеке, стекала слеза. Медленно, оставляя мокрый след, словно самолет оставляет следы в небе. Только это не голубое небо и не мощный самолет. Это уставшее лицо Фридриха, наполненное мраком и горечью, и слеза, внутри которой спрятана вся боль.
– Я любил ее – тихо, будто бормоча себе, проговорил Зенгер
– Брось. – Марк махнул рукой и откусил кусок котлеты – Я тебе сколько раз говорил, что немецкие и австрийские женщины лучше всех
– Она мне стихи рассказывала… Про березку, зиму и поле…
– Да хватит вам! – Вдруг проснулся Клаус – давайте о чем нибудь другом.
– А может и не такие они уж унтерменши?
Все трое удивленно посмотрели на него. Во взгляде Бреннера чувствовалось как он смотрит с надеждой, с интересом. Цорнфейр убрал циничное лицо и Зенгеру казалось, будто лишь сейчас он настоящий, искренний.
– Вот ты, Клаус – Шульте посмотрел на Зенгера – у тебя есть семья- сын, жена. Каждый день ты с хладнокровием убиваешь как минимум одного русского. Ломаешь им руки, ноги, оставляешь синяки и гематомы…
– Хватит – с жалостью проговаривал Клаус- хватит…
-А после этого, когда ты по локоть испачкал свои руки кровью, ты обнимаешь жену и дочь, будто ничего и не было… Не двоемыслие ли это?
– Нет… Нет… – бормотал Клаус, опустив голову и несколько всхлипывая – не надо
– Довольно, Фридрих! – Цорнфейр стукнул кулаком по столу и нагнулся к нему – говоришь так, будто тебе эта Джульетта промыла мозги! Взгляни на себя. Ты умом тронулся из за нее
– Нет, Марк – спокойно говорил Зенгер, пронизывая его своими красными глазами – мы все здесь тронулись умом. Все. Вся Германия
Клаус продолжал всхлипывать, бормоча про себя что то невнятное. Лишь можно было услышать слова: “Мария… Густав… Сын мой… любимая…”
Цорнфейр сел на свое место и закурил, предложив Бреннеру и Зенгеру. Оба согласились
– Почему… – тихо начал Фридрих – почему я не могу любить ее? Почему я должен выбирать не по сердцу, а по форме черепа? – глаза Зенгера прожигал дым от сигареты, отчего они сильнее становились влажными и полными слез – они мне ничего не сделали. Я их не обязан ненавидеть. Я пришел на их землю, в их город – он становился все громче – снес его до основания. Вырезал пол населения, а остаток отправил гнить в гетто. Это я их должен ненавидеть?! Да это они должны меня пристрелить! И всех нас здесь!
Последние слова он чуть ли не произнес на весь бар. Это был крик души. Крик непонимания, крик отчаяния и боли от этого безумного мира.
От таких речей сидящие за другими столиками обратили внимание на эту странную четверку. Иногда перешептывались, кидали неоднозначные взгляды в их сторону.
– Кто это?
– Вышвырните его отсюда!
– Единственный человек в гнусной системе...
Цорнфейр заметил это. Понимал, что они в опасности. Но он должен был выслушать Зенгера, помочь ему
На улице пролетел гром. Причем с такой силой, будто кричал вместе с Фридрихом. Изливая всю боль природы и этого города, которые уже 30 лет не видели на этой территории радостных лиц. Не видели тех, кто бы босыми стопами тихо прошелся по полям с золотистыми росами. Кто бы на миг бросил все и лег под одиноко стоящую лиственницу, что согрела бы своими зеленеющими листьями. Что обняла бы его ветками и своими корнями
– Несколько лет назад – начал Цорнфейр – в Теодорисхафене¹(¹Севастополь) у меня был друг. Такой же остряк, как и я. На одном из заданий мы поймали видного русского инженера. И я впервые увидел его в другом обличии. Мой друг пытал его, бил цепями, вырезал пленному на спине свастику. Когда он ушел с пыточной, этот русский смотрел на меня и с хладнокровием постоянно спрашивал у меня: “За что?”. Я был полон ужаса. Понимал, что он невиновен. После этого я разорвал все связи с другом. Но у меня было два пути: стать тем самым моим другом или быть на месте русского. Я выбрал третье: прятать все свои мысли под шуточной маской, молчаливо не замечая все происходящее
Зенгер и Бреннер молчали, смотря ему прямо в глаза
– Фридрих, старина. Тебе нужно решать. Или бросить ее в пропасть, или полететь вместе с ней. Если она проговорится, то гестапо начнет копать тебе могилу. Вальцер скоро узнает о твоих связях и поведет тебя на допрос
– Марк прав – с тоской заговорил Отто – как бы тебе не хотелось ее уберечь - она обречена.
– Нет…Нет… – Фридрих взялся за голову и чуть ли не рвал свои густые волосы – Не может так все закончиться!
Клаус, на миг прекративший всхлипывать, встал с места, предварительно взяв бутылку виски, и с горла выпил четверть алкоголя. После, он с отчаянием посмотрел на тройку собеседников
– По вашему мнению, нам уже уготовано место в преисподнии?
– Да – сказал Цорнфейр, почти не задумываясь – Даже тебе, Клаус.
– Тогда я пью! – вскрикнул Шульте, подняв ту бутылку над головой – Я пью за то, что я монстр! Я буду пить за нас, грабителей и мучителей! Хайль, Шпеер!
– Налей мне тоже! – остановил его Зенгер – Пусть наш пир во время чумы хоть на миг станет радостным
Бреннеру явно не нравился настрой своих товарищей. Ему вдруг стало отвратно смотреть на них. В животе все бурлило. От запаха табачного дыма у него резко закружилась голова.
– Марк, – Отто прокашлялся – Я перед встречей разговаривал с Вальцером
От этих слов Зенгер побледнел
– Где ты его встретил? – спросил с удивлением Цорнфейр
-На Адольфштрассе, рядом с отделением. Он говорил, что нашел одну из ячеек диверсантов, что готовят подрыв театра
– Черт – гневно выразился Клаус, вытирая остатки прошлых слёз – Мы же недавно троих поймали
– Тише! – зашипел Цорнфейр – Почему ты сразу не сказал?
– Зачем мне говорить про это, если не все были в сборе? Ладно, это не важно. – Бреннер наклонился к середине стола и перешел на шепот – Слушайте. Как бы нам не хотелось этого, но подрыв неизбежен. Если он произойдет, то в Петербурге начнется хаос. Не исключен тот факт, что славяне поднимут восстание.
– Ну нет – Марк покачал головой – это уже будет война. Они не пойдут на такое
– А что если им и нужен повод? – окинул всех взглядом Клаус – Тогда это не просто диверсия, а создание повода к войне
– Черт! Мы с вами засиделись – Цорнфейр посмотрел на часы. Близился 2-й час ночи. –Давайте по домам. Завтра, я чувствую, у нас будет тяжелый день
Они встали и направились к выходу. Марк отложил рейхсмарки за вечер бармену, подкрепив их чаевыми. “Последние” – с комом в горле подумал Цорнфейр
На улице он уже догнал товарищей. Они шли под продолжающийся ливень. От последней бутылки Клауса чуть ли не тащили за собой. Бреннер шел рядом с Зенгером, держа его за плечо, в обнимку Тот, в свою очередь был абсолютно подавлен. Алкоголь не заглушил боль сердца. Он обернулся назад. Ему казалось, что за ними тянется огромная лужа крови. Кровь тех, кто погиб от их рук. Невиновные. Беспомощные.
Отто казался в тот момент слишком задумчивым. О чем он размышлял? О предстоящем дне? О словах Зенгера? Нет. Он думал о том, в какой пропасти они находятся. Раньше, несколько лет назад они смотрели в бездну. Теперь же, она глядит в них. И медленно, медленно поглощает…
Глава 12
"Summum ius, summa iniuria""Высшее право - величайшая несправедливость"

– Цветок сирени снова распустился. – Медленно, с опаской прозвучал женский, обработанный радио голос.
Георгий не поверил своим ушам. "Сирень вышла на связь! Спустя несколько часов, после того как он пришел с работы, он весь вечер просидел за портативной рацией, которая с виду была похожа на спичечный коробок. Близился уже 10-й час вечера, и он совершенно не думал о выходе информатора на связь. Настолько он был увлечен, что даже не ужинал.
– Дубовый лист сорвался с дерева. – Ответил радостно Ловчин.
– Пусть полетит к ***** также быстро, как и сейчас.
Связь оборвалась и наступила та же тишина, что и была все эти часы. Лишь керосиновая лампа освещала маленькую комнату
Георгий сложил рацию, и она обрела прежний вид. Это всё? Лишь набор цифр? Нет. Так не может быть. Он метался вокруг своей комнаты. Ходил туда-сюда, перебирая все возможные варианты.
Достал из люстры бумажный лист, перебегал взглядом буквы, к которым прилагался цифровой шифр. Сложив всё, он получил довольно примечательный адрес: Фридрихштрассе 11Б, 31.
Это адрес квартиры Яковлева. Откуда она знает? Быть может, Ярослав уже с ней связался? Георгий был бы даже не удивлен, если бы так оно и было. Его товарищ ладил с людьми, всегда был общительным и мог найти общий язык даже с врагом.
Учитывая последнее сообщение "Сирени", она запланировала встречу сейчас, сию же минуту.
Георгий оделся и налегке выбежал из гостиницы. Улица уже была освещена фонарными столбами, вокруг которых летали и кружились в хороводе мотыльки, проснувшиеся после холодной зимы. Этот апрель действительно стал теплым, предвещая жаркое лето. Деревья наполнялись листьями, возвращались с теплых краев перелетные птицы. Их щебет можно было услышать в парках Петербурга, на деревьях, посаженных близ дорог, на крышах невысоких домов и даже у колючей проволоки в гетто. Подобно предвестниками надежды, славяне и другие узники слушали птичье пение, их души поражал некий луч света, озаряющий мрачные сердца подобно тому, как уличные фонари обливалм лучами кварталы города.
Ночь сегодня была темна. Даже несмотря на свет фонарей. Быть может, это из-за сгустившихся туч, наступающие по всему фронту на Петербург. В темноте казалось, что за Георгием кто-то наблюдает, смотрит на него, следит за каждым его движением.
Прошел мимо идущего патруля. Ловчин услышал русскую речь среди двух полицаев. От такого рассудок помутнел, глаза задергались, а сухие губы так и хотелм крикнуть... "Наши!".
Но это уже не были "Наши". Это были предатели, служащие чужой идее. Что движит ими? Страх? Видение другого будущего для России? Георгий размышлял о подобном в своей холодной, расчетливой голове. Для него они были хуже врагов. "Они предали ни сколько страну, а сколько себя." – думал Ловчин, шагая вдоль темного переулка, мимо протестантского храма, выполненного в готическом стиле. Старлей понимал - будет война. Но как быть со всеми ими? С теми, кто, пытаясь выжить, поступил на службу к немцам?
В какой-то из моментов, Георгий Иванович подумал, что он заблудился. От этого он чаще вертел головой на триста шестьдесят градусов, пытаясь найти знакомое здание. Но в полумраке трудно было разглядеть прежние черты немецких фасадов. Пройдя лишнюю сотню метров, он разглядел дом, при виде которого уносишься в эпоху реформ Петра I и его наследников. Таких зданий в нынешнем Петербурге немного. Найдя их, русский человек подумает, что нашел артефактс раритетное изделие, сравнимое с какой-нибудь картиной Леонардо да Винчи.
Дом Яковлева... Квартира 31. Свет не горел в его окне. "Спит" – пробежала мысль
Из-за угла выехала машина марки "Фольксваген". Фары желтого седана освещали сухой асфальт. Встретить автомобиль ночью в городе не редкость, однако лишь желтым цветом в Петербурге окрашивались такси которые ночью не особо любили разъезжать, ввиду частых остановок их дорожной полицией для проверки документов.
Машина остановилась на другой части улицы, по правой стороне. Из отворившейся задней двери вышла женщина низкого ростач одетая в зеленое платье с длинными рукавами. В руке она держала довольно интересную на вид сумку бежевого цвета.
Георгий наблюдал за этой картиной. "Сирень?" – проскочил вопрос в голове старлея. Но эта мысль быстро отпала. Незнакомка пошла дальше по улице.
Ловчин зашел в дом, поднялся по лестничной клетке на 3-й этаж и позвонил в дверь. Тишина. Тогда он легко постучал фалангами пальцев, а затем снова нажал на звонок. Через минуту дверь отворилась. Ее открыл Яковлев. Вид у него был заспанный и напуганный
– Иво, черт, напугал! – выдохнул Яковлев и открыл полностью глаза. – Проходи.
Георгий закрыл за собой дверь.
– Ты чего так поздно? – спросил Ярослав, кинув Георгию тапки
– Василий спит?
– Курит на балконе. Размышляет, так сказать-с! Ладно, проходи. Раз ты пришел в такое время, значит что-то серьезное.
Они прошли на кухню. Яковлев поставил чайник. Постучал в окно с выходом на балкон, показав жестом Флусенко, что к нмм гость. Он кивнул.
– Ну, Георгий, – с интересом заговорил Яковлев – рассказывай с какими новостями. Василий, вон, к немцу в полицаи устроился. Начальником патруля ходит. Фельдфебель! – Ярослав поднял руку – Я же поскромнее немного. Пошел официантом в престижный ресторан. Ну, это временно. Василий! Кончай уже курить, все легкие выплюнешь. Айда сюда! – кричал он сквозь окно – Вот, Гюнтер, черт его... Не подумай, Иваныч, что я какой-то не такой. После сна я всегда активный. Особенно, если хороший незваный гость. Будь гестапо я бы так не общался
– Есть новость. – мигом прервал нескончаемый поток мыслей Ярослава Георгий – Целый вечер после работы я пытался связаться с "Сиренью"...
– А что у тебя за работа?
– Менеджер одной компании... Не перебивай! – несколько раздраженно сказал Георгий – Так вот. Весь вечер сидел за портативной рацией. Ничего. Лишь белый шум один. Буквально час назад поймал сигнал от нее...
– И что же? – Ярослав захлопал глазами
– Она указала адрес твоей квартиры
– Что? – Яковлев выпрямился, чуть приоткрыв рот – Но откуда она знает?
– Я предположил, что это ты с ней уже связался
– Ну-с, Георгий, – тоскливо начал Яковлев – Мы же с Василием лишь исполнители. А ты - локомотив, тянущий наши вагоны.
Из балкона вышел Василий
– Слышал, ты связался с "Сиренью" – обратился Флусенко к Ловчину, попутно закрывая дверь.
– Да. – кивнул он – И она указала ваш адрес для встречи.
– Это я слышал. Георгий, – Флусенко сел напротив него – не думал ли ты, что это уловка гестапо?
– На что ты намекаешь?
– Приведу пример. Что делает муравьед, увидевший одиноких жертв? Он выследит с помощью нмх месторасположение их дома. Когда он нацдет муравейник, то уничтожит его и сожрет всех обитателей. Так и в нашей ситуации. Может за ней наблюдают или, что еще хуже, поймали и используют как двойного агента?
– Не думаю – ответмл хладнокровно Георгий – Она знает, что мы разрознены. Неспроста же она указала адрес для сбора. Значит, это сигнал, чтобы собраться вместе и обсудиит дальнейший ход группы
– Сомневаюсь я, Георгий... – На левый, полузакрытый глаз Флусенко опустились веки – Плохое предчувствие
– Так если ты думаешь так, – начал Яковлев, качаясь на стуле – почему бы нам, друзья, не начать делать ноги? Сейчас гестапо нагрянет и не только вашей "Сирени", но и нам крышка.
– Успокойтесь. – махнул рукой Ловчин. – Все будет нормально. О нас даже не...
Раздался звонок в дверь. Причем позвонили достаточно настойчиво. От такой неожиданности Яковлев, несколько секунд назад качавшейся на стуле, упал вместе с ним, да так, что едва не перевернул стол, на котором стояли еще пустые чашки.
Флусенко всегда скрытно носил за пазухой пистолет. Даже сейчас, будучи в одной широкой, будто ему не по размеру, пижаме он понял, что здесь и сейчас пора применить оружие.
– Стойте здесь! – решительно шепнул Василий. – Я посмотрю.
– Нет! – яростно ответил Ловчин. – Ты не будешь здесь размахивать пистолетом! Я сам посмотрю.
Василий злобно вздохнул, глаз засверкал. Он показал Георгию саркастическим жестом, чтобы он шел первым. Они пересеклись взглядами, когда Ловчин тихо шагал к двери. Около входа не было света, зато на лестничной клетке были размещены лампы. Благо был глазок. Флусенко, все же, на всякий случай, занял позицию в углу кухни, у порога
Раздался еще один звонок. Не череда настойчивых, а один, но более протяжный.
– Жора, быстрей открывай! – громко шептал все еще лежачий Яковлев. – Сейчас же ломать будут!
Георгий не слушал, все также тихо подходил к двери, выпрямив вперед свои запотевшие ладони
– Кто там? – по-немецки спросил Ловчин и посмотрел в глазок.
Та же самая женщина! В том же виде, что была тогда на улице полчаса назад. Вид у нее был явно нетерпеливый. Голова несколько наклонена, руки скрещены на груди. "Еще чуть-чуть и выбьет дверь" – подумал Ловчин, все еще вглядываясь в эту незнакомку.
– Кто там? – повторил вопрос Георгий, чуть повысив голос.
– Фройляйн Шибель – прозвучал голос за дверью.
– Что вам нужно в столь поздний час?
– Мне сказали, что здесь встреча выпускников
Георгий понял о чем она говорит. Это были некие кодовые слова. Но из ее уст они звучали убедительно.
Уже не было сомнений. Это была агент "Сирень".
Дверь отворилась, и они встретились лицом к лицу. Больше их не отделяла ни дверь, ни колючая проволока. Георгий тихо предложил ей войти, показав место, где можно оставить обувь.
– Ты кого пустил, Георгий? – громко задал вопрос Флусенко, все еще занимая оборону в углу.
– А я смотрю, вы изрядно подготовились к нашей встрече – сказала по-русски женщина так, будто она уже привыкла к таким ситуациям.
– Вы кто? – с недоверием из-за угла спрашивал Василий.
– Я боюсь, что мое имя мало принесут информацию. – она вздохнула – Александра Мартова. Позывной "Сирень".
Флусенко убрал пистолет и направился в их сторону. Ситуация была довольно нелепа и в то же время забавна. Василий подошел к ней и протянул руку. Со своим ростом он смотрел на Александру сверху-вниз.
– Рад видеть вас в добром здравии. – его левый глаз чуть приоткрылся – Мы уже думали, что вас поймало гестапо.
– Бросьте вы. – отвечала с сарказмом Александра, женственно подав руку Флусенко – За меня никогда не стоит беспокоиться. Двумя молниями на петлицах меня уже не удивишь.
Они прошли на кухню. Яковлев уже сидел там.
– Здравствуйте! – восторженно вскрикнул он и вскочил с места – Рады вас видеть, Александра. Присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома.
– И я вас всех рада видеть. Но давайте отбросим эти формальности. Зовите меня "Саша".
Яковлев налил в чашки цейлонский чай с бергамотом и сел за стол напротив Александры. Флусенко находился по разные стороны от Ловчина.
– Ну-с, Саша, рассказывай, как нас нашла? – Ярослав чуть выпрямился, показывая свою полную заинтересованность в диалоге.
– Довольно просто: – она сидела вся собранная. – Несколько дней назад я решила перечитать шифровые сообщения и наткнулась на ваши радиосигналы. Почти всех информаторов в городе я знаю по почерку. Но вы были мне неизвестны. Да и было видно, что вы здесь первый раз. Агенты в Петербурге стараются не раскрывать своего адреса при передаче сообщений.
– Я видел вас... Точнее тебя на улице. – осторожно начал Георгий. – Почему ты сразу не пошла в квартиру?
Она положила руки на стол.
– Рядом живет один мой знакомый, который недавно устроился на работу в театр. Мне надо было его предупредить, что гестапо скоро нагрянут к нему.
– И с чем это связано? – спросил недоверчиво Флусенко.
Ее лицо нахмурилось и она поправила свои волосы.
– Вчера проболталась о нем немецкому офицеру. Ну, как проболталась... – ее голос стал тихим. – Этот знакомый сам сказал мне, что если моей двойной игре начнет угрожать опасность, то пусть я им пожертвую. Взамен, я передам важную информацию его родителям с Омска...
– С Омска? – Василий наклонился.
– Да. Бывший чернолиговец, если я правильно называю. Он отказался впоследствие от своих убеждений и стал сторонником Шукшина.
– Предатель... – пробормотал почти неслышно Флусенко и облокотился на спинку стула.
– А ты откуда родом?
Ловчин задал этот вопрос тихо, но Александре показалось, что он облетел всю комнату, словно крик.
Она опустила голову, ее глаза забегали в разные стороны.
– Отсюда, – она указала в окно, из которого открывался вид на город – С самого детства.
– Как ты оказалась за территорией гетто? Это же, русскому, сделать почти невозможно.
– Сейчас есть некая программа по трудоустройству унтерменшей. Образованным они дают паспорта, а сами унтерменши устраиваются на работу через представителя гестапо. Но в гетто образование дают лишь на уровне 5-и классов, что попросту делает выход из гетто почти нереальным.
– И после этого ты говоришь, что они заслуживают прощения. – обратился Флусенко к Яковлеву и приставил чашку чая к губам.
– Не думаю, Василий, что сейчас лучшее время для обсуждения идей. – Георгий встал и подошел к окну – Уже скоро концерт, а мы еще ничего не решили
– Я как раз за этим и пришла. – Александра подняла голову и достала из сумки записную тетрадь и несколько листов – Смотрите. Георгий, правильно? Тоже подходи.
Все эти несколько месяцев я узнавала список лиц, кто получил приглашение на коцерт. – она отправила по столу лист Георгию – Список довольно большой и богат на выбор. От обычного старецшины Кронштадта до комиссара гарнизонных сил . Множество бургомистров, эСэСовцев и просто кучка богатых фашистов. Всего будет, по моим подсчетам, около 19-ти чиновников...
– Неплохой был бы улов. – произнес Флусенко, поджигая папиросу.
– Это не все. – Александра осторожно взяла чашку и сделала пару глотков – Я больше, конечно, с сахаром люблю... – улыбнулась она – Так вот. Изучила в целом строение и поняла, что у нас есть три варианта: точечный расстрел, поджог и подрыв.
Все они внимательно слушали своего нового товарища. Вслушивались в каждое ее слово.
Яковлев был поражен ее образованностью. Флусенко нравилась ее скрытность. А Ловчин до сих пор не понисал, как она из гетто перебралась за колючую проволоку. Не мог он понять, что такая девушка происходила оттуда, где вместо Луны лишь свет прожекторов, а вместо неба - пулеметные вышки.
Невольно наступила тишина. Александра пробежалась глазами по каждому, будто бы ищет поддержки в созданном ей диалоге.
Флусенко уже набрал в рот достаточного количества воздуха, чтобы начать говорить, но Яковлев его опередил.
– Поджог как будто идеально подойдет. Таким образом разворошим осиное гнездо. И жертв невинных будет меньше.
– Чепуха. – произнес Флусенко, разведя руками и опустив бычок в пепельницу – Это будет не диверсиы, а лишь поход в магазин. Чтобы устроить по-настоящему Рождественский праздник, подойдет либо расстрел, либо подрыв.
– Да и чем же эти два варианта лучше? Лишь людей невинных загубишь, да еще и мы не факт, что выберемся.
– Ярослав, все очень просто: – Василий сел поудобнее и скрестил ноги – Во первых, на это уйдет меньше средства. Во вторых, ты прав - пострадают все. Так мы нанесес им много вреда.
– Тоесть то, что пострадают много невинных для тебя это железный аргумент?! – Яковлев встал со стола.
– Ярослав, присядь. – тихо сказал Ловчин – С одной стороны, расстрел, на самом деле, дорог для нас. Патроны, оружие... Много времени на поиск уйдет. С другой стороны, поджог нанесет мало вреда. Расстрел же, вернусь к нему, будет слишком жестоким, чем какой-нибудь подрыв.
– А чем это не плюс? Среди них чиновники! На их счете тысячи русских жизней!
– А другие люди причем здесь, Василий?
– В том, что не остановили их! – вскрикнул Флусенко – Мы здесь, чтобы отомстить им, а не играть непонятно во что! Они не маленькие дети, чтобы их жалеть, а убийцы! Расстрел будет самым лучшим из всех вариантов!
– Ты злой человек, Вась... – тихо сказал Ярослав.
– Я злой?! Это я злой?! – Флусенко ударил кулаком по столу. Его глаз наполнился яростью, а лицо искривилось – Они злее меня в тысячу раз! Они бомбили мой родной город, от их ракет погибла моя мать, мой родной брат! Я с ними не собираюсь сюсюкаться!
– Вспомни из-за чего ушла твоя жена! – кричал Ярослав в попытке остановить его безумие
Но этими словами он лишь запустил цепную реакцию. Василий встал со стола и гневно возвышался над Ярославом.
– Не смей, не смей приплетать мою жену! Она не понимала, не понимает и не поймет никогда! У нее не умирали близкие от чужих рук! От рук палачей и мучителей!
Василий прищурился. Было видно, как с его глаз медленно стекали слезы. Он достал свой жетон и крепко сжимал его в кулаке.
– Я не обязан, повторюсь, не обязан с ними играть в кошки-мышки! Я собираюсь уничтожить все их нынешнее! Все их наследие! Выжечь всю гниль, что они оставили в России! Мы не должны быть милосердны к ним!
– Как компромисс, я предлагаю взрыв – сказал Ловчин.
– Пустая трата времени. – присел Василий, произнося слова сиплым голосом. – Слишком безболезненная смерть для них.
– Тебе обязательно, чтобы люди мучались? – Георгий смотрел ему в глаза. – Сделаем заряд поменьше, чтобы от его массы упала часть крыши прям на большие головы.
– Какие вы все жалостливые, фу! Даже тошно слушать это – Василий достал из портсигары папиросу – Георгий, не накаляй меня.
– Я предлагаю лишь компромиссный и самыц разумный вариант. А ты, Василий, лишь помешан на идее истребления.
– А ты молодец, Георгий. – ехидно произнес Флусенко, поджигая табак – Пытаешься усидеть на двух стульях, но сам понимаешь, что вскоре придется выбирать.
– Выбирать что?
От такого вопроса Флусенко вскипел вновь.
– Блять, сторону! – он кинул чашку в стену и та разбилась вдребезги
– Не трогай сервиз, Василий! – кричал Яковлев.
– Заткнись! Ловчин, а теперь внемли моим словам. Ты сейчас метаешься. Метаешься, но ты в тисках. И ты это понимаешь. Твои полумеры и вот этот детский сад ничего хорошего не принесут. Как думаешь, была бы счастлива твоя семья от твоего отношения к врагу? Чтобы они сказали тебе? Быть может, там, на небесах, они уже плачут по твоим речам милосердия?
Наступила тишина. Напряженная, такая, что давит на сердца всех, кто находился в квартире.
У Георгий задергался глаз. Он медленно встал, наклонился к Флусенко и грозно смотрел на него.
– Повтори... Что ты сказал про моих родителей?
– Хватит! – вдруг неожиданно вмешалась Александра. – Будете дальше продолжать, я отрапортую в Новосибирск о ваших разногласиях. Не устраивайте цирк!
Василий фыркнул и сделал плотную тягу.
– Давайте остановимся на варианте, предложенном Георгием. Чтобы вы все остались довольны, сделаем заряд побольше. Тебя же Василий зовут – она обратилась к Флусенко. Тот кивнул. – Не пойми меня неправильно, но если будкт лишние жертвы, то люди воспримут это как акт террора.
– Нет... Нет... – бормотал Василий. – Я уверен, что русские люди того и ждут!
– Они не этого ожидают. Они жаждут свободы, а не перевоплощение чудовища...
Василий молча вскочил с места и направился к выходу. Александра смотрела ему вслед и не поняла его. Быть может, и не поймет никогда.
Георгий посмотрел на нее, окинул взглядом уходящего Флусенко и направился к нему. Догнав его, он положил руку на его плечо. Тот обернулся
– Василий, постой. Куда ты идешь?
На его лице появилась язвительная улыбка. Глаз блестел, был красным, а зрачки стали больше. Он достал пистолет. Из кобуры вытащил тряпочку и стал протирать холодный металл. Руки его дрожали. Он даже не пытался смотреть на Георгия. Его взгляд был устремлен на последний предмет, который его понимает. И этот предмет - его последний довод.
– Иду. Вершить правосудие.
Глава 13
«Vulnerant omnes, ultima necant»«Все ранят, последнее убивает»
Ночное небо было усеяно малыми огоньками, но из-за светового загрязнения звезд было не так много. Лунный свет пронизывал немецкие фасады зданий, местами оставляя небольшие еле заметные тени.
Через некоторое время город окутал туман. Небосвода стало не видно. Как и Луны…
Флусенко хлопнул дверью поребрика, спустился и быстро зашагал по узкой петербургской улице. Холодный пистолет будто впитался в поясницу, а во рту был горький вкус меди. Голова гудела от бесконечного потока мыслей и из-за этого создавался небольшой звон в ушах. Василий чувствовал, что его тело вот-вот взорвется.
Он шел, не обращая внимания ни на что. Его как будто направлял не рассудок, а лишь кровоточащее и раненое сердце. Как в тот день…
Сквозь пальто проникал холод, заставляя его тело дрожать. Пальцы ног онемели от ветра.
Яковлев… Ловчин… Мартова… Малые дети! Они не встречались с таким, не видели всего того, что пережил Василий. Что они знают о больной, темной душе, которое ничто не способно вылечить? Лишь ненависть облегчает ее мучения. Да и нет смысла ее уже облегчать. За эти многие годы оно стало черным, покрылось безжизненным мраком. А ведь оно не было всегда таким. И не всегда Флусенко носил на шее жетон Черной лиги, который теперь жжет его грудь. Не любил Василий вспоминать прошлое: больно оно его терзало. Каждый раз, как он перематывал пленку назад, сердце агрессивно стучало, будто пытаясь крикнуть ему: “Остановись!”
Февральское утро 1964 года предвещало теплый день. Снегири кружились над Омском, пролетая над серыми кварталами. Каждый день на самых высотных зданиях(а их было не так много тогда) дежурили чернолиговцы близ зениток времен Первого суда(так называли Западнорусскую войну). Немцы в те времена, под видом “учений пилотов Люфтваффе” периодически устраивали бомбардировки беззащитных русских городов, что были не под нацистским контролем. Быть может, они бы и стерли каждый метр земли, если бы не город-крепость Омск и не помощь Вольных авиаторов, что устраивали неоднократные перехваты немецких самолетов.
Маленький Васька играл в это время во дворе с младшим братом. Они были очень похожи, несмотря на разницу в возрасте 4 года. Оба мечтали вместе вступить в футбольную команду и покорять Россию. Их мать наблюдала за ними из окна старого дома, едва наклонив голову. Смотрела с любовью и верила, что у них будет более лучшее будущее, чем у нынешнего взрослого поколения…
Обычная городская сирена гудела протяжным воем. Город привык к этому. Привык к этим “учебным бомбардировкам”. Но в тот раз налет был неожиданным, как гром среди ясного неба.
Флусенко отбросил мяч и посмотрел наверх. В воздухе неслись несколько темных стальных птиц - вестников смерти. Около них разрывались зенитные снаряды.
Его младший брат побежал внутрь. Вася даже не заметил этого. Не слышал, как мать кричала ему зайти в дом. Лишь продолжал смотреть, представив лишь на минуту, как он с братом Ваней бороздит небесные просторы…
Взрыва Васька не заметил. Лишь ударная волна потянула его назад, упал в сугроб и закрыл глаза. В ушах звенело, а голова трещала. Флусенко почувствовал, как глаз становился горячим. Он протер веки и увидел, как на ладони появились капли свежей крови. В порыве адреналина он вытер руку о снег и заново поднес к глазу. Опять ладонь в пятнах красного цвета…
Флусенко поднялся. Держась за левый глаз его лицо приняло выражение постигшего ужаса, а живот словно опустел. В горле был некий ком
Дома нет. На месте избы была маленькая воронка, вокруг которого лежали деревянные обломки. Только футбольный изорванный кожаный мяч медленно катился к Василию… В воздухе чувствовался запах опилок и свинца от осколков, а пыль от дерева медленно оседала на землю.
Василий в ярости взял лежащий рядом чудом сохранившийся от бомбардировок молоток, ударил по мячу и закричал, взявшись за голову. Мяч лопнул. Лопнул вместе с детством Васьки. Больше не будет футбола, маминых ночных рассказов и уютного дома. Теперь это в прошлом. Оно буквально было вырвано. Растворило и прежнего Флусенко. Он взглянул на небо и увидел след от самолета, тянущийся к земле в направление леса. У него созрел план…
Уже смеркалось. Малиновый закат озарял окрестности Омска. Василий весь тот день шел по следу. Он уже не чувствовал пальцы руки, что сжимали молоток. Думал лишь о мести. Впервые за это время глаз перестал кровоточить, но вдруг его охватила нестерпимая боль, и он упал на колени, наклонившись головой к земле. Снег овлажнял волосы и передавал холод темени. У него еще есть силы отомстить… Подняв голову он увидел вдалеке силуэт фюзеляжа, вокруг которого были изломлены сучья деревьев. Собрав волю в кулак, он направился к самолету. Подойдя ближе, Василий заметил человека, одетого в меховую серую куртку пилота.
Флусенко вскипел. Рука, держащая молоток, загорелась и несколько зачесалась. Это он… Он виновен в смерти семьи. Лицо Василия искривилось, а правый глаз горел. В его взгляде можно было увидеть боль, горечь утраты и неистощимую ярость. В какой-то миг ему показалось, что убийца заметил его. Но нет.
Сквозь сугробы Васька пулей рвался к пилоту. Мысли в голове перемешались. Он думал о Ване, разрушенном доме, матери… О том, куда ударит немца.
“Только по голове. Только по голове…”
Немец заметил бегущего Флусенко. Тот дрожащим голосом кричал ему, но Васе было уже все равно. Его душа жаждала крови. Немецкой крови.
Василий услышал легкий хруст черепа. Пилот упал наземь, изнывая от боли. Он выставил руку, дабы избежать нового удара, но Флусенко замахнулся и ударил еще. На несколько секунд он остановился, чтобы взглянуть в глаза убийце. Они были полные крови и ужаса, молили о пощаде. В отчаянии немец пробормотал “Майн муттер” и свернулся в клубок в ожидании избиения. Это окончательно вывело Василия из себя. Тогда ударил еще и еще. В один миг тело пилота дрогнуло и оно стало полностью открытым. Он бил молотком по голове несколько минут, проговаривая: “Моя мать… Мой брат… Моя семья…”. Лицо немца превратилось в окровавленный фарш, но Василий продолжал бить, пока его не окутала сильная боль в мышцах. Юнец упал около тела. Флусенко долго смотрел на вечернее звездное небо с глубокой пустотой на душе, пока не залился горькими протяжными слезами…
После этого Вася бродяжничал. Жил в подвалах бомбоубежищ, домов, на чердаках многоэтажек, пока он случайным образом не познакомился с солдатами Черной лиги.
Это произошло спустя три месяца после смерти его семьи. Флусенко поднимался по лестнице на крышу. Наверху он наткнулся на дежуривших наблюдателей.
– Мальчик, ты чей?
Юный Василий фыркнул и отвел глаза, почесав затылок.
– Я ничей. Сирота…
Солдаты переглянулись между собой, поговорили и решились взять его к себе. Несколько недель жил в том подъезде в майские дни. Чернолиговцы носили ему еду. Один из них даже прикупил ему одежду, вместо тех многомесячных лохмотьев.
А затем через тех солдат он вступил в Черную лигу. Месяцы дедовщины и жесткой подготовки убили последние светлые остатки в его души. На курсах он неоднократно слышал идею о “Великом суде”, который настанет очень скоро. Все эти речи и полюбило его ненавидящее сердце. Военная служба ему нравилась. Это лучше, чем бродяжничать. Армия стала его той семьей, которую он когда-то потерял. Там он встретил своего будущего лучшего друга - Тимофея Заболоцкого. Его внешняя схожесть с погибшим братом и сблизило их…
Ему навсегда запомнились слова комбата: “Ненависть - не самое страшное чувство. Страшнее то, что заставило это чувствовать”.
Женитьба Флусенко прошла скромно. Людей было не так много, а средств изначально не хватало. Пришлось платить за свадьбу по частям. Сестра Заболоцкого Анна полюбила Василия лишь из-за того, что хотела осветлить его душу, искоренить всю ту черноту, что поглотила его. Увы…
После рождения дочери их отношения стали портиться. Это была настоящая война, аналог “Великого суда”, о чем так мечтал Флусенко. Только здесь он был главным обвиняемым. Анна каждый раз умоляла его покинуть Черную лигу, разорватт все, что с ней связано. Но он был непреклонен. Каждый вечер ссоры Флусенко кричал, ломал мебель и выбивал стекла, но ни разу не тронул свою жену.
Тот июнь 1970 года был холодным для лета. И также стало холодно на душе Василия, когда ушла Анна. Тихо. По-английски. Она не забрала ничего. Лишл письмо и их единственная совместная черно-белая фотография лежали на комоде, освещаемые тусклым светом свечи.

“Любимый мой Вася!
Я никогда не забуду твои радостные и полные счастья глаза в день нашей свадьбы. Ты стоял напротив меня, а я, как дура, стеснялась твоего влюбленного взгляда. Мы были с тобой словно дети, готовые ради любви переплыть океан. Я не забуду твоих стихов, что ты искренне читал под шум костра в лесу.
Но прошло то время, и я поняла, что потеряла тебя - настоящего “Милого Васю”. Я хотела, хотела помочь тебе. Знала, что ты страдаешь и тебе нужно помочь. Но эта чернота, похоже, навсегда в твоем сердце. Она уже на всю жизнь распустило там корни. Я поняла, что я уже тебя чужая.
Не ищи меня, милый. Позаботься о Машеньке. Знай, что я всегда буду любить тебя. Я никогда и ничего от тебя, мое счастье, не просила. И сейчас, уходя, я ничего не отбираю и оставляю тебе самое дорогое - нашу Машеньку
Прощай, любимый. За все меня прости, как я прощала тебя
Твоя Анна”
Василий ушел в алкоголь, пытаясь искоренить тяжесть, что поразила его. Оставил дочь матери Заболоцкого и под видом командировки погрузился в кабаки. Быть может, он спился бы окончательно, если бы не война Омска с Новосибирском. Василий дрался с фанатизмом с войсками федерации. В рукопашном бою под Иссикулем ему чудом удалось выжить. Вражеский нож угодил ему в щеку, но не глубоко. После этого у него навсегда останется шрам. Под конец войны его взяли в плен, когда солдаты Новосибирска захватили их госпиталь. Ему предложили офицерское звание в обмен на отказ от своих взглядов. Он согласился, но принципам так и не изменил.
“Ненависть не самое страшное - страшнее, что заставило это чувствовать”
С той войны он так и не видел Заболоцкого. Его мать сама не знала, где он..
Но что если тот самый Эрих Фромм и есть Заболоцкий? Смог ли он выжить и отказаться от идеи “Великого суда”? Неужели он предал все, что их связывало?
Нет… Не может быть. Он не такой. Не такой…
Василий шел вдоль забора из колючей проволоки. Вдруг он остановился и пригляделся. У стены стоял мальчик, на вид лет десяти с длинными каштановыми волосами. Игрался с мячом. Подойдя ближе, Флусенко бросило в жар. В заборе была небольшая дырка, через которую немец общался с русским.
– Смотри. – говорил он на ломаном русском – Это называть “Радуга”.
Ребенок пятками подбросил мяч над собой. Через секунду он оказался уже перед ним.
– Ого! – радостно воскликнул русский – Такого я еще не видел.
– Жаль, что тебя не отпускать оттуда. Я лишь не понять почему…
– Мне мама сказала, что мы унтерменши и из-за этого нам нельзя.
– Ерунда! – махнул рукой немец и взял в руки мяч – Ты хороший. Вы все хорошие. Выйдешь оттуда - мы сыграть с тобой матч.
– Я не умею. – с грустью сказал юнец по ту сторону, почесывая свое голое исхудавшее тело.
Друг перекинул ему мяч через забор.
– Завтра увидимся, а пока учись. Я приду м посмотреть. Ах! Чуть не забыть. – он достал из пазухи буханку свежего белого батона – Это вам. Вот еще сахар.
– Франц, ты что! – отмахивался русский – Я не могу. Узнают - убьют. Убьют! Как я маме в глаза посмотрю… А если…
– Возьми. Тебе важнее. – перебил его немец – Тебя не убить. Мой папа нас защитить.
Русский взял буханку и пакет с сахаром через дырку в заборе. Василий издалека увидел, как лицо ребенка скривилось, готовое зарыдать.
– До свидания, Макс. – почти тихо говорил ему иностранный товарищ
– Пока, Франц – всхлипывая сказал русский
Разошлись как в море корабли…
Кажется, сейчас тот самый момент. Убей фашиста в его зародыше! Не дай в будущем ему отправить в газовые камеры сотни русских. Именно это и подсказывало горячая голова Василия. Как тогда он вскипел, правая рука потянулась к пистолету. Василий горой шел на маленького немца.
Потная ладонь сцепилась к рукояти, готовое вскинуть оружие и нажать на спусковой крючок. Но вдруг Василий убрал руку и остановился напротив своего врага. Сквозь свет фонарей Флусенко увидел в нем брата. Такие же яркие зеленые глаза, те же ресницы и тот же маленький румянец на щеках.
В горле будто все сжалось. Жетон прожигал грудь, словно уже слился с телом. Колени чуть подрагивали.
– Доброй ночи, господин – по-немецки сказал мальчик и кивнул, чуть поклонившись.
Сколько Василий смотрел на него? По ощущениям несколько минут. Из левого, полуоткрытого глаза медленно скатилась одинокая слеза. Флусенко опустил голову и прошел мимо ребенка, так и не ответив ему. Уходил. Уходил подальше, пытаясь забыть все, что было давно. Даже здесь, в Петербурге, прошлое настигло Василия, рвало его душу, заставляя ее изнывать от сильной боли.
Теперь он винил себя, что не убил его. Дал слабину перед преступником. Это был не его брат. Нет больше Вани. И не будет. Никогда. Но в тот момент ему казалось, что он стоял перед ним, живой, с того далекого детства.
“Почему не выстрелил?” – повторялось в голове Василия.
Флусенко, сам того не замечая, оказался на набережной. Было не так много прохожих. В основном, это любовные пары, любующиеся Невой. Свежий воздух из реки поражал его легкие насквозь. Но сердце требовало табачного дыма. В руках уже были немецкие папиросы. Достав из пачки одну, он спичкой поджег табак. Никотин тут же ударил ему в голову, отчего Василий едва вздрогнул. Выдохи давались с трудом, но сердце на миг успокоилось. Почти каждый день он думал бросить. Неоднократно ему говорила об этом и Анна. Но зачем? В отличие от многих, папиросы не бросали его в трудную минуту.
Кинув бычок в реку, Флусенко пошел дальше по ночной Неве, вдоль набережной. Город его понимал и молчал вместе с ним. Изредка мимо проезжала одинокая машина. Ее выхлопные газы растворялись в воздухе также спокойно, как в легких оседал дым табака. Также непринужденно, но в этом оседании была сама смерть.
Василия бросило в ступор. Щеки резко стали горячими, а губы задрожали. Он не заметил, как свернул на безлюдную улицу, выглядевшая старой, как сам Петербург. За одним из маленьких многоквартирных домов он увидел покосившейся православный крест. Купола храма местами были разрушены. Он обошел дом и предстал перед церковью. Стекла были потресканы, а окна заколочены. Само здание выглядело заброшенным.
Его потянуло туда, но не разум направлял Василия, а что-то более глубокое. То, что сидит в его темной душе и только сейчас решило выйти наружу.
Флусенко зашел в храм. Кругом были обломки. Здание было полупустое. Задолго до его прихода мародеры вынесли отсюда все, что можно. Мозаика на потолке выглядела словно изорванной, стены уже утратили былой цвет. Лишь в середине помещения стоял небольшой алтарь. На нем находилось несколько потухших свечей, но, на удивление Василия, одна тускло горела, словно последний маяк в пучине тьмы.
Василий медленно шел к алтарю сквозь обломки. Хруст камней под ногами пронизывал весь храм. Почти подойдя к нему, он услышал треск стекла и посмотрел вниз. На полу лежала икона Божией матери. Кисть уже почти выцвела по краям иконы уже не было отчетливо видна краска. Он осторожно поднял картину и положил на алтарь.
Флусенко никогда не верил в Бога. Точнее, не верил в сознательном возрасте. Мать часто молилась ночью с ним, крестила его перед сном. Но это было в прошлом. Так давно, что он не желал себя связывать никак с религией. Слишком много плохого произошло тогда когда он был каким-то образом связан с православием. Он не знал ни молитвы, ни правильного обращения к Богу, но сейчас он желал получить все ответы.
– Где ты был? – тихо, дрожащим голосом спросил Василий.
Храм никак не ответил. Лишь было слышно, как тлеет одинокая свеча.
– Почему ты не помог? Ты же всемогущий. Сильный. Почему тебя не было в тот день?
Последние слова прозвучали громче, но вместо ответов Василий услышал только свое эхо.
– Ты не помог тогда… Не спас Ваню, матушку… Где ты был, когда Аня ушла? – на лице показались слезы – Да ответь уже! – стукнул он кулаком по алтарю
От удара икона чуть подпрыгнула. Глаза Василия были влажные и блестели, готовые политься ручьем. Но вдруг он увидел, как с изображенных глаз Божией матери медленно прокатилась алая капля краски.
Он остолбенел и отошел назад. Флусенко то сжимал, то разжимал кулаки. Щеки все также горели.
– Молчишь? – с грустью спросил Василий, всхлипывая – Хорошо… Тогда, вот тебе мой ответ.
Он достал из кармана гильзу, покрутил ее в руках и положил на алтарь, осторожно, боясь чего-то и направился к выходу. Почти дойдя до него он оглянулся. Свеча также горела, тускло освещая икону. И тогда он перекрестился. Неумело, не в той последовательности как надо…
Флусенко вышел из храма. Постоял у порога, не двигаясь.
Он вдруг вспомнил, как Ваня смеялся. С любого пустяка, заливисто, до слез, запрокинув голову.
Он сделал шаг, потом еще один.
Рука сама нашла пистолет. Так привычно легла на рукоять, будто ложится на дверную ручку. Флусенко не сразу заметил этого. Лишь пройдя несколько десятком метров, он осознал, что идет с пистолетом.
Он не убрал руку от него…
Василий свернул в переулок и, пройдя сквозь арку какого то дома, оказался во дворе. В лицо ему дул слабый ветер, но затем стих. Около поребрика стоял мужчина в униформе Вермахта и курил сигарету. Рядом с ним, по всей видимости, находился сослуживец.
Флусенко вспомнил клятву Черной лиги. Это его шанс. Шанс отомстить.
“Я верю, прежде всего, в Россию…”
Он шел прямо на них. В пистолете 7 патронов. Хватит, чтобы превратить их лица в решето. В голову ударил адреналин. Ноги уже не слушались - сами вели к цели.
“Я отвергаю ложь Первого суда…”
Немцы заметили его. Они одновременно повернули головы, но затем дальше продолжили общаться. Флусенко взвёл курок.
“Я буду мечом и щитом России…”
Он вскинул пистолет и прицелился. Их отделяли уже 10 метров. Немцы снова обернулись. И тогда Флусенко нажал на спусковой крючок.
“Я клянусь в этом своей священной Родиной.”
Он не слышал выстрелов. Лишь небольшой стук по ушам. Будто поцарапали ложкой камень. Слишком резко нажимал на спуск. Пистолет едва не вылетил из дрожащей руки. Сквозь пороховые газы он увидел, как 1 немец ничком упал к земле. Он все нажимал и нажимал, но выстрелов больше не было. Закончились патроны. В ярости он кинул его далеко в кусты и заметил, как 2-й офицер полз к лестнице поребрика.
Василий злобно подошел к нему, ногой перевернул на спину и с одержимостью стал наносить ему удары по голове. Ботинки окрасились в алый цвет. От усталости он прекратил избивать немца и взглянул на него. Тот уже задыхался в своей крови, а зрачки готовы были выйти наружу. Флусенко присел рядом с ним и взял его за воротник.
– Теперь ты знаешь, сволочь, каково было мне. – по-русски и со злобой произнес он – Я также в тот день задыхался. И также ждал помощи…
Он встал, замахнулся ногой и яростно каблуком ударил немца по виску. Враг больше не подавал признаков жизни. Василий слабо толкнул окровавленного офицера и перевернул его на живот. Из кармана брюк торчала цветная фотография. Флусенко присел на корточки и достал ее. На него смотрели мужчина в военной форме, стоявший по центру, а слева и справа от него находились, по всей видимости, дочь и жена.
Доволен ли он? Более чем. Гул, который все время был в голове исчез и вместо него наступила тишина. Лишь на секунду возник слабый звон в ушах. Он пустыми глазами смотрел на фотографию, видел в ней свою прошлую семью. Василий осторожно положил ее рядом с убитым немцем.
Он осмотрелся. Во дворе больше не было никого. Над ним и телами убитых кружилась пара черных воронов и истошно каркали. Флусенко понял, что здесь оставаться небезопасно. Сгоряча он быстро зашагал на выход со двора. Сделав десяток шагов, он заметил, как капли крови стекают с его ботинок. В такой обуви будет опасно оставаться. Василий вернулся к телам и снял обувь с одного офицера и примерил ее на себе. Немного маломерили и давили на мизинцы ног. Все же лучше, чем ничего.
Выйдя наконец с того проклятого переулка, вернулся гул в голове. Сначала он был слабый, почти неслышный, но затем он усилился. Будто пролетал рядом реактивный самолет. Василий схватился за голову и упал на колени. Гул создавал сильную боль в области лба. Настолько сильную, словно голову режут скальпелем без наркоза. Во рту возник привкус металла.
Сколько он так просидел - неизвестно. Собрав силы, Флусенко направился по слабо освещенной улице. По его мнению, так он выйдет на Площадь Барбароссы. Но вышел лишь на очередной переулок, где был двухметровый забор из колючей проволоки.
“Опять гетто. Еще и тупик” – пронеслась у него мысль. В отличие от остальных, этот район унтерменшей был не таким большим, какие он видел до этого. Были видны крыши нескольких бараков и двух-трех четырехэтажек.
То ли из любопытства, то ли из-за сочувствия к этому маленькому миру, Флусенко перелез через забор. Увиденная им картина заставила его организм чуть ли не вырываться наружу. Вдоль стен валялся мусор, состоящий из пищевых отходов, рвотных масс и обломков. Рядом с этой свалкой образовывался резкий запах, похожий на смесь тухлых яиц и набухшего трупа.
Василий прикрыл нос рукой. Почему-то этот запах он ощутил лишь в гетто, хотя по масштабам он должен был разноситься по всему району.
Напротив Флусенко виднелся барак, выглядевший как полузаброшенное здание. На нем висел лишь один фонарь. Под ним он увидел спуск под землю, что-то похожее на подвал. Решился направиться туда.
Спустившись он наткнулся на деревянную дверь, наполовину вырванную из петли. На ней не было даже ручки, лишь маленькая дырка. Просунув пальцы вовнутрь, Василий медленно начал ее открывать.
Отворялась очень тяжело, с громким скрипом на все гетто. Открыв наполовину, Василия встретила полная темнота. Он нащупал в кармане спички и зажег одну.
Картина была полна безумия и ужаса. В подвале лежали люди. Полуголые, в лохмотьях. Многие были похожи на иссохшие трупы или напоминали скелетов. Только эти люди были живые. Один из них поднял руку над бровями и пригляделся.
– Ты кто? – хрипло раздался голос, будто говорил сам подвал.
– Я Василий. – С ноткой ужаса сказал он.
– Константиныч, ты что ли? – Заговорил другой уже голос. – Батюшки! Брат мой, ты жив! Я думал, они тебя утащили. Утащили… Брат, поищи поесть… Мы тут без еды уже четыре дня.
– Я с города. Я лишь пришел, чтобы…
– Так ты с того мира? – Произнес первый мужчина – Почему говоришь по-русски?
– Я… – его голос задрожал, а губы затряслись – Я с Новосибирска.
– Что?! – Крикнул уже другой – Не может быть!
– Да ты посмотри, он не такой, как мы! Даже ребер не видно!
– Почему вы в подвале? Сколько вас здесь? – Спросил Василий.
Вдруг резко кто-то хлопнул его сзади по плечу. Он обернулся и увидел юное лицо с множеством царапин и с карими глазами. Нос был картошкой, а губы были надуты.
– Пошли со мной. Здесь нечего делать
Василий направился вместе с ним к выходу. Поднявшись на ту же улицу незнакомец остановился.
– Меня зовут Вячеслав. – Он протянул руку – Просто Вячеслав. Я не знаю ни своего отчества, ни фамилии и даже родителей.
– Василий Флусенко. Что здесь происходит? – Задал он вопрос с ноткой жалости
– Ты не из гетто?
– Нет. Я оттуда – Он указал на забор.
– Странно, что ты вообще перелез – задумчиво произнес Вячеслав, почесывая подбородок. – Он всегда находился под напряжением. Вот что. Если ты пришел сюда, чтобы кого-то найти, то тебе лучше смыться. Здесь люди дохнут как мухи. Родителей ты не сыщешь, потому что, я уверен, что они умерли еще три года назад и сейчас валяются где-то на той свалке.
– Нет – Холодно ответил Василий – Я здесь не за этим
– Ты случаем, не предатель?
– Я с Новосибирска. Из России.
Вячеслав усмехнулся.
– Последний раз я слышал это слово лет 15 назад, когда здесь прошли слухи о войне на востоке… – Он достал табак, завернул его в бумагу и закурил – Редкая вещь кстати здесь, этот табак… Так что тебе нужно?
– Я увидел тех людей в подвале и…
– И что? – С некоторой злобой перебил его Вячеслав. – Попытаешься помочь? Поди станцуй им. Быть может, хотя бы облегчишь им смерть. Забудь про них. Они уже мертвы. Живы, но мертвы. Их никак не спасешь. Все, что ты им можешь сделать - убить их раньше, чтобы не мучались.
– Много их в подвале?
– Около восьмидесяти – Мрачно ответил он – Вчера вечером принесли еще двух.
– Слушай. Я знаю, что вам здесь скверно. Но это не повод терять надежду. Я здесь, чтобы помочь вам. Чтобы помочь той России, которая здесь осталась.
Вячеслав докурил, выкинул остатки самокрутки вниз в подвал и подошел к Флусенко поближе
– Здесь не осталось России – Тихо пробормотал он – Не говори больше такие слова. Мы все тут ходячие трупы без нации.
На минуту наступила тишина. Флусенко смотрел в эти большие бездушные глаза, наблюдая в них свое отражение. Они словно проникали в душу, и Вячеслав как будто видел его насквозь.
– Где у вас можно переночевать? – Резко задал вопрос Василий.
Вячеслав вновь почесал подбородок и сплюнул.
– Везде. Позавчера я ночевал под лавочкой, а сегодня ночую у приятеля. Все дома переполнены. Вряд ли кто-то захочет тебя принимать… Кстати… – Его голос стих и он перешел на шепот – А как там… Ну, в Новосибирске? Правда, что вы воевать собираетесь?
– Да. Скоро мы отомстим. Отомстим им…
Уже рассветало. Солнце медленно поднималось из горизонта. Вместе с солнцем поднимался и город. Но этот рассвет не проблеск надежды. Это рассвет ненависти. Рассвет народного гнева и национального самоосознания. Флусенко заснул в другом подвале. Пахло там лучше, чем в прошлом, и людей почти не было. Засыпал с тяжелыми мыслями о семье, о прошедшем дне и об этом странном мужчине.
Проснулся уже днем от скрипа двери. Кто-то пнул его в колено. На него смотрел Вячеслав.
– Собирайся. Тебя ждут в гости.
Глава 14
“Consientia mille testes”“Совесть тысяча свидетелей”
Были слышны выстрелы. Тихие, несколько приглушенные. Вальцер подорвался с кровати и подошел к окну. На улице не было никого. Лишь пара кошек пробежали мимо дома. Он протер руками глаза и отошел от проема. На всякий случай. Вдруг прилетит.
Первая мысль, которая пронеслась в голове – взять табельный пистолет. Он хранил его в старомодном комоде около кровати. Тело сначала повело его туда само, но затем он остановился и лег в постель.
Сквозь сон Кристиан стал размышлять. Хлопки были с востока. Это в районе “Ной-Гамбург” близ набережной. Те места и так пользовались не очень хорошей славой среди немцев из-за некоторых небезопасных улиц. Возможно очередной рейд. Или полицаи применили оружие по преступнику. Все же, он не один тут служит Рейху.
На утро Вальцер вышел на работу. Дежурный передал ему, что начальник уже ждет его в своем кабинете.
Оберштурмбаннфюрер изложил кратко детали задания. Вальцер возражал. Говорил, что есть другие, более подготовленные, чем он. С тихой злостью начальник отделения привстал со стула и угрожающе заговорил:
– Послушай Кристиан, я устал слышать, что тебе все не нравится. Тебе дали работу – будь добр выполнять.
Вальцер с недовольным лицом щелкнул каблуком, выполнил приветствие и вышел из кабинета оберштурмбаннфюрера. Непонятное дело, непонятное убийство. Кому вдруг взбредет в голову убить двух немецких офицеров? В голове был лишь один ответ - русские
Заглянул в свой кабинет. Там его ждала группа. Четверо оперативников встали. Кристиан приказал садиться.
– Господа. У нас убийство на Кенигштрассе 28.
– Я знаю это место. – Сказал Марк – Рядом с набережной. Та еще подворотня. Что там делали офицеры только Бог знает.
– Заглянем туда. Будем действовать по горячим следам. Возьмите с собой пистолеты. На всякий случай. Я жду вас на улице.
Гауптштурмфюрер направился к выходу и, пройдя длинный коридор отделения, оказался на улице. Мерзкое утро! С каких пор дела об убийстве даются гестапо? Тем более, начальнику оперативной группы. Он был зол очередной новой задачей. Дел слишком много, даже чересчур…
Вальцер взял ключи у дежурного по парку, обошел здание и сел в машину. Через пару минут он поймал себя на том, что не заводит машину. Просто держит ключи. Ему не хотелось этим заниматься. Не желал в очередной раз марать руки. Но у него неожиданно появилась мысль. Мысль, что все прошлые рейды, те же Генрих Вебре и Эрих Фромм как-то связаны. С более чем-то страшным и опасным, что можно представить. Это было, конечно, очевидно изначально: столько пойманных агентов с одной и той же одинаковой уликой - планом театра. Это все говорило о планах целой диверсионной группы. Но что если Генрих Вебре и Эрих Фромм лишь ложные цели? Что если он ходит вокруг да около? Это все предстоит узнать.
Оперативники сели по местам минивэна. Вальцер покрутил ключ зажигания и машина завелась.
– Марк, ты сегодня не в духе – С любопытством произнес Клаус.
– Дерьмо… – Цорнфейр прокашлялся, искривил лицо и потёр нос рукой. – Кажется, я заболел.
– Сифилис? – Шульте усмехнулся.
– Идиот! Сплюнь. Вчера решил провести жаркую ночь и решился в третий раз за всю жизнь заказать ночную бабочку. Когда мне максимально было скверно я делал именно так. Сгоряча во время процесса забыл предохраниться. Заметил лишь уже в конце. Всю ночь после этого не мог заснуть. Думал ласты склею…
– Ты просто простудился – С гипнотизированным спокойствием заявил Бреннер. – Вчера мы же гуляли под дождем.
– Да… Да… – нервно кивал Марк. – Ты прав… Ты прав…
– Почему мы едем на убийство? – Спросил резко Зенгер. – Мы же оперативники, а не следствие.
– Видимо, это дело как-то связано со шпионской деятельностью русских – Сказал Марк.
Зенгер ничего не ответил, присел поудобнее и опустил голову. Пытался заснуть.
– Как дела, Клаус? – Неожаданно спросил Цорнфейр.
– Не очень. Из-за того, что пришел поздно жена вынесла все мозги. Еще и заметила, что я пьян. Не ночь, а Восточный фронт какой-то.
– А что сын?
– Он спал. – С досадой вздохнул Шульте, поправляя черную рубашку, которая явно была ему мала. – Хотя, когда я заходил, мне показалось, что он проснулся…
– Фридрих, – Марк перешел на шепот и наклонился к нему. – Что с твоей возлюбленной?
Зенгер от вопроса едва подпрыгнул. От резкого пробуждения его глаза были красные.
– Не знаю. Я ничего не знаю, Марк. Оставь меня.
Приехали к пункту назначения. Вальцер приказал оперативникам оцепить двор и место убийства.
Рядом с телами находились двое полицейских в штатском и толпа зевак. Увидел Вальцера в черной форме гестапо, люди потихоньку начали расходиться.
– Господа! – обратился к толпе Кристиан. – Прошу всех отойти от места преступления. Если найдете что-то – не трогайте!
Высокий полицай с щетиной и в очках подошел к гауптштурмфюреру и вскинул салют.
– Рады, что вы здесь, офицер. Меня зовут Франц Гросс. Будем работать пока вместе.
– Что известно?
Жандарм снял очки.
– Убийство произошло ночью. По рассказам жителей где-то в час. Были слышны несколько выстрелов. У одного из убитых была снята обувь, а рядом с его телом лежала фотография…
Франц резко замолчал. Он посмотрел на то, как оперативники Вальцера потихоньку лентой огораживают место убийства.
Гросс надел очки.
– Это все? – спросил Кристиан, продолжая делать пометки в книжку.
– Да. – Он кивнул, достал из кармана платок и вытер мокрый лоб. – Мы ждали вас.
– Сколько вы здесь с напарником?
– Около часа. Мы не стали ничего трогать без вас, лишь…
– Вы здесь около часа и даже не додумались оцепить объект?
Вальцер поднял глаза и презрительно посмотрел на Франца.
– У нас не было ничего, офицер. Мы всего-то приехали на вызов, а не на расследование.
– Тогда вы мне здесь не нужны. Всего доброго.
Гросс окинул удивленным взглядом Вальцера. Он уже думал уходить, но полицай догнал его и положил руку на плечо.
– А что, если я вам скажу, что мы поймали подозреваемого?
Гауптштурмфюрер обернулся.
– На Фридрихштрассе. – Продолжил Гросс. – Он сидит в нашей машине. Можете с ним поговорить. Автомобиль вон там.
Вальцер оглядел улицу, нашел полицейскую машину, что стояла в углу и направился туда. С ним хотел пойти и Гросс, но Кристиан приказал ему оставаться здесь, потребовав ключ от машины. Тот нехотя отдал их.
Открыл переднюю дверь и сел на место водителя. Вальцер обернулся. Он ожидал увидеть кого угодно: нового Генриха Вебре, унтерменша в лохмотьях и даже немецкого студента. За решеткой сидел молодой человек с уставшим взглядом, в полуофициальном костюме, с засаленными и небрежно зачесанными волосами.
– А я вас видел – Спокойно сказал юноша, скрестив ноги.
– Я только что приехал. – Начал Вальцер и снял фуражку. – Погода сегодня отличная, не правда ли?
– Да. Решился выйти утром на работу, а тут меня уломали за переход дороги в неположенном месте.
– Где вы работаете?
– В театре имени Гете. Работа грязная, но что поделать…
Вальцер прекратил писать и отвернулся, глядя сквозь лобовое стекло. Мужчина продолжал говорить что-то про театр, работу, но Кристиан его не слушал. Он сложил пазл. Вспомнил слова Александры про Эриха Фромма.
– А как вас зовут? – Перебил задержанного гауптштурмфюрер и посмотрел ему в глаза.
– Ганс Янхейм. Я из Швеции, город Мальме.
– О! – Вальцер наклонил голову. – Мальме прекрасный город. Там жила моя двоюродная тетя. Но позже переехала на остров Готланд.
– Честно вам скажу, – Начал Ганс – Эриху Фромму не нравится Готланд…
Он резко замолчал, будто хотел еще что-то сказать и покраснел.
– Эрих Фромм? – Спросил Вальцер, теперь полностью развернувшись к задержанному.
– Это… Мой друг… Да! Мой друг. Мы с ним познакомились в кафе на площади Барбароссы.
– О. Неплохое место для знакомства. Но вы облажались, Эрих Фромм.
Кристиан язвительно улыбнулся. Мужчина отстранился от решетки и присел ближе к углу.
– Теперь, господин Фромм, вы полностью принадлежите гестапо. – Улыбка не сходила с лица Вальцера. – А скажите мне, почему вы так заволновались, когда сказали это имя?
Фромм молчал, опустив голову. Через решетку гауптштурмфюрер услышал что-то похожее на рычанье.
– Я все равно ничего не скажу. – Пробормотал почти про себя Эрих.
– Ох. Господин Фромм, мне это не раз доводилось слышать. Мы с вами поговорим позже насчет этого. – Вальцер наполовину расстегнул плащ – Скажите мне, это вы убили тех офицеров?
Задержанный почесал голову.
– Да. Это был я.
– А что если я вам скажу, что вы меня пытаетесь надуть?
– Тогда расстреляйте меня прямо здесь. – Хладнокровно ответил Фромм.
– Ха. – Кристиан усмехнулся – Такого я еще не слышал. Но тогда вы проиграли, господин Фромм. А знаете почему? Потому что на вас не та обувь, что носят офицеры, а на одном из них ее нет.
Гауптштурмфюрер подмигнул Эриху, застегнул плащ и вышел из машины. Закрыв на замок, он подошел к Шульте и велел следить за полицейской машиной. Кристиан направился к Францу
– Ну как, офицер? – Гросс поправил головной убор. – Он?
– Нет – Гауптштурмфюрер покачал головой. – Но он пригодится гестапо. Вам нужно будет передать его нам.
– Но на него уже составлен доклад и протокол. – Зрачки Франца расширились, а рот чуть открылся.
– Мне все равно. Этот человек находился в розыске по подозрению в шпионаже.
Гросс фыркнул и согласился. Вальцер попросил, чтобы на место прибыли детективы, но Франц отметил, что полиция вызывает следственную комиссию только в том случае, когда дело касается их, а не гестапо.
Вальцер надел перчатки и осмотрел тела. Его поразило, что все вещи, в том числе деньги, остались при убитых. Лишь были украдены ботинки.
Показательно для Кристиана было и то, как они погибли. У обоих пистолеты были при них. Значит, их застали врасплох. Пробоины были в кителях, а несколько дыр были на головах. Стрелок однозначно вел беспорядочную стрельбу. Что самое важное – лицо одного офицера было в гематомах, череп переломлен, нос разбит, а нижняя челюсть перемещена влево. “Его явно добивали” – подумал Вальцер.
От мысли, что офицера после стрельбы еще и добивали ему стало не по себе. Он предположил, что это убийство было сделано спонтанно, лишь с целью убить, не более. Отсюда вытекала новая теория: либо убийца ненавидел военных, либо немцев. Или же гестапо имело дело с психически больным человеком.
Взял фотографию и пригляделся. Обычная немецкая семья.
“Надеюсь, ты в раю” – Грустно сказал про себя Кристиан
Вальцер прекратил осматривать убитых и приказал оперативникам вызвать машину медицинской экспертизы. Медленно сделав пару шагов, он увидел у себя под ногами капли крови, ведущие к выходу из двора.
– Зенгер! – Тот через пару секунд подбежал к гауптштурмфюреру. – Проверь, куда ведут следы и возвращайся сюда.
Фридрих кивнул и пошел по каплям.
Вальцер еще раз осмотрелся. Его взгляд остановился на кустах, где он увидел блеск металла от солнца. Он подошел ближе и заметил пистолет немецкого производства. Осмотрев его, Кристиан не нашел патронов. Вероятнее, убийца израсходовал весь боезапас.
Он еще раз осмотрел трупы. У двух тел было всего 5 пробоин. Но теперь возникал главный вопрос. Где гильзы?
Времени, как обычно, не хватало. Назначив Бреннера старшим, он попросил Гросса подбросить его до отделения гестапо, чтобы там допросить Фромма. Тот согласился, но с условием, что Вальцер расскажет начальнику о том, кто действительно поймал задержанного. Тот согласился. Напарник Гросса сидел сзади. Следил за Фроммом.
Ехали молча. Кристиан снял фуражку и протер затылок. Он посмотрел на кокарду с орлом. Что бы сделал ему сейчас отец, который был антифашистом? А ведь до самой своей смерти в тюрьме он будет думать, что именно сын донес на него. На смертном одре он проклянет его на всю жизнь. Лишь мать не верила обвиненям отца и всегда любила “Маленького Кристи”. Сейчас она больна, далеко, в Кенигсберге. А чтобы ее вылечить требуются большие средства. Каждый месяц он откладывает часть денег из жалованья, чтобы, наконец, накопить на лекарство. Пришлось даже несколько месяцев назад сменить квартиру на более скромную.
В голове то и дело всплывал Генрих Вебре, тот русский на стрельбище… И Александра.
Гауптштурмфюрер поблагодарил Франца и его напарника, вывел Фромма, и они направились в отделение. В здании Кристиан приказал дежурному отправить задержанного в камеру, а сам отправился в кабинет к начальнику. Оберштурмбаннфюрер был там и у него был обед.
– Кристиан – Злобно посмотрел на него начальник. – Ты же знаешь, как я отношусь к тем, кто заходит ко мне во время того, когда я ем.
– Прошу прощения. – Он щелкнул каблуком. – Вынужден доложить о поимке агента русской разведки.
– Опять?! – Оберштурмбаннфюрер бросил вилку и привстал. – Ты не закончил еще с той тройкой, а уже ловишь четвертого.
– Но вы же знаете, что их слишком…
– Мне плевать, гауптштурмфюрер! – Прорычал начальник – Через два часа я жду доклад о том, какую информацию ты добыл.
Он присел за стол, достал из тумбы курительную трубку и начал сыпать туда табак.
– Что с убийством? – Промолвил оберштурмбаннфюрер, поджигая спичкой трубку.
– Если коротко, то ситуация серьезная. Улики и само убийство говорит о том, что преступник опасен. Не исключен тот факт, что скоро вдобавок двух убитых офицеров будут еще двое, а то и больше.
– С чего ты это взял?
– Позвольте я присяду. – Вальцер сел за стол и снял фуражку. Достал записную книжку. – Стрелок вел беспорядочную стрельбу. Это говорят пробоины на телах в разных местах. Пистолеты у убитых не были вытащены, а это означает, что их застали врасплох.
– Откуда в этой истории взялся агент русских?
Вальцера немного пустило в дрожь
– У меня был портрет подозреваемого. Все произошло чисто случайно. Полиция его поймала…
– Вальцер. – Начал свой монолог Оберштурмбаннфюрер почти дружелюбно. – Что с тобой происходит? Видел бы ты свое лицо – понял бы о чем я. В отделении уже ходят нехорошие слухи. Что ты ходишь в какой-то мерзкий район. Я, кстати, не видел еще твое объяснение по поводу того погрома. Что ты там делал?
– Я… – Кристиан пытался говорить спокойно, но губы чуть дрожали. – Я от агентов получил информацию, что в том районе мог бы находиться подозреваемый в шпионаже. Погром тогда произошел не по моей воле.
Начальник взялся руками за голову, а затем выкинул из трубки пепел.
– Я жду от тебя доклад. Отдельно хочу видеть рапорт по Генриху Вебре разберись с ним. А теперь, иди. – Он махнул рукой. – У меня обед.
Гауптштурмфюрер отсалютовал и, пожелав приятного аппетита, вышел из кабинета и зашагал в свой. Решил сделать себе чашку крепкого кофе. Когда оно было готово, Вальцер достал дело Генриха Вебре. Сделал глоток. Лицо Кристиана оживилось и он вздохнул с облегчением.
Последняя запист об агенте была сделана прошлой ночью. Из записи дежурного: “Подозреваемый на контакт не идет. Сотрудничать отказывается. В ходе ночного дежурства, Генрих Вебре был подвержен техническим мерам. Четыре раза терял сознание. В настоящее время находится в комнате номер 12.”
Дальше идут фотографии задержанного, места ушибов и ссадин. Единственное, не было фото его лица после той ночи. Обычно так делают, чтобы скрыть следы превышения полномочий. Он отложил дело, сделал еще глоток кофе и задумчиво посмотрел на портрет Шпеера.
Войдя в комнату номер 12 он включил синее дежурное освещение. Сквозь свет он увидел Вебре на цепях. Тот висел с собранными руками, ноги были связаны. Агент поднял лицо. Оно было все в синяках. Под носом виднелась запекшаяся кровь, маленькая струя которой тянулась к усам. Губы были разбиты.
Кристиан взял стул в другом конце помещения и присел рядом с арестованным, положив нога на ногу. Вебре опять поднял голову. И улыбнулся. Вальцер увидел его ямочки.
– Ты пришел сюда не для того, чтобы меня допросить – Тихо, хриплым голосом сказал он.
Вальцер молчал. Лишь немного подвинул поближе стул к нему.
– Ты пришел, потому что не с кем искренне поговорить. – Он прокашлялся. Рядом с Вальцером появились маленькие капли красного цвета. – Другие люди спрятались под маской, а я – настоящий в разговорах с тобой. Ты не можешь найти себя, ты сомневаешься, и это видно даже по твоим глазам.
Он замолчал и опустил голову, громко вздохнув.
– Принести ли воды, Генрих? – Едва спросил Вальцер.
Вебре усмехнулся, а затем опять кашлянул. В этот раз тяжело, словно ему не хватает воздуха.
– Как ты думаешь, можно ли продолжать жить, когда тебя лишают всего? Имени, дома, нации? Можно ли продолжать жить, когда тебя говорят, что твоя земля – не твоя земля?
Кристиан не ответил. Он встретился взглядом с Вебре, но потом отвел глаза.
– Ты бы не смог, я знаю. А что если я скажу, что мы так живем тридцать лет? Тридцать лет даже без права на жизнь. Но есть одно очень большое “Но”.
Он сплюнул в сторону и шмыгнул носом. На минуту наступила тишина.
– Вы не заметили, как сами себя загнали в оковы. Вы выиграли войну, но стали заложниками в своей же системе. И таким образом обрекли себя на поражение. Вы подавили все чувства у русских, но сами же родили в них другие: ненависть и жажду отмщения. Сложно представить, когда та армада с востока начнет наступление. Это будет Божий суд, где вы предстанете главными обвиняемыми. Ни одному немцу не скрыться от возмездия. Ведь среди миллионной армии есть те люди, которым не ведан страх. Ими движит только ненавидящее сердце. Они уничтожат все, что связано с вами. Их сердца будут гореть и яростно кипеть, пока есть вы.
Вебре засмеялся. Тихо и уверенно. Кристиан посмотрел на него, а потом в сторону. Затем опять на него.
– Среди моих товарищей на свободе есть тот, кто является им. Я не знаю кто он. Я не встречался с ним. Но я чувствую, что он есть. Найди и останови его. Не ради Германии. Ради него самого. Он не остановится ни перед чем. Это те люди, которые не слушают приказов, не слышат идей. Слышат лишь то, что говорит им их темная душа.
Генрих опустил голову и замолк. Затем шепотом прознес, почти задыхаясь.
– Делай то, что считаешь правильным.
Вебре не подавал более признаков жизни. Кристиан встал и начал толкать его.
– Как вас зовут?
Шпион еле, почти не слышно и с трудом выговорил лишь одно слово.
– Михаил.
Он замолчал. Вальцер проверил пульс. Стуков нет. Он посмотрел на него несколько секунд, а затем вышел из комнаты. На входе в нее он увидел дежурного. Тот, увидев гауптштурмфюрера щелкнул каблуком.
– Генрих Вебре, – Начал Вальцер – Скончался в ходе допроса.
Дежурный кивнул и по стационарному телефону приказал дневальным очистить комнату от “Элементов”.
Кристиан сделал несколько шагов и оперся о стену. Смотрел куда-то в пустоту. Пощупав карманы, нащупал сигареты, достал одну и закурил. Внутри будто что-то забрали. Выкурив все до фильтра, он направился в свой кабинет.
Войдя в помещение, он присел за стол и стал составлять доклад. Машинально начал писать о хронологии рейда и о ходе допросов. Закончив, он сделал заключение.
“Скончался в ходе допроса. Настоящее имя…”
Он остановился. В мыслях промелькнуло улыбающееся лицо Вебре. А точнее – Мижаила.
“...Настоящее имя неизвестно”
Кристиан откинул ручку в сторону и взялся за голову, гладя свои волосы. В мозг хлынули слова Михаила о каком-то человеке. По почерку убийцы тех офицеров тот и являлся таким.
Взглянул на циферблат. Прошел час после разговора с начальником. Он сделал себе еще одну кружку кофе и достал из тумбы трубку. Насыпав туда мексиканский табак, он поджег его, сделал несколько тяг и запил кофе. С плеч как будто упал тяжелыы груз.
Минуты радости прервал стук в дверь. Это был дежурный.
– Господин гауптштурмфюрер. – Он вскинул приветствие. – Эрих Фромм сидит в камере номер шесть и ждет допроса.
Вальцер допил кофе и сделал крайнюю тягу с трубки.
– Хорошо. Я сейчас подойду. Приведите его в камеру для допросов.
Дежурный встал по стойке “Смирно”, кивнул и ушел. Кристиан крутил фуражку перед собой. Надев ее на голову и взяв записную книжку и новое дело, он выдвинулся к задержанному.
Вошел в комнату. Его уже ждал Фромм. Вид у него был спокойный, но усталый. Ярко-зеленые глаза смотрели куда-то вдаль.
Вальцер начал записывать название дела и заголовок в книжке. Неожиданно для него, в комнате.
– Я готов отвечать все, что знаю. Но лишь смогу рассказать, что было в прошлом.
Вальцер остановился писать и окинул удивленным взглядом Эриха.
– В досье о вас указано, что вы имели дело с русской экстремистской организацией. Эту деталь вы передали дежурному.
– Да, это правда. – Хладнокровно произнес Фромм, барабаня пальцами по столу. – Это было в прошлом и я готов ее рассказать.
– Что это за организация?
Задержанный чуть выпрямился и отвел взгляд.
– Она называлась “Черная лига”. Когда она существовала, они контролировали Омск, а на пике всю Центральную Сибирь. Ее главой был Карбышев, но, скончавшись, его пост занял Язов.
– В чем же ее идея?
– В том, чтобы стереть Германию с лица земли. Они называют это “Великий суд”.
– Сколько в ней было человек?
Фромм призадумался.
– Около ста пятидесяти тысяч на пике. – Спокойно сказал Эрих.
“Вебре был прав.” – Вдруг прозвучал голос в голове Кристиана.
– Что же с ней стало потом?
– Ее уничтожил Новосибирск. После ее ликвидации я сменил имя и фамилию. Знаете… – Фромм попросил покурить. Вальцер поделился сигаретой и достал из под стола пепельницу. Сделав несколько вдохов, он продолжил. – Иногда, человек отказывается от прошлых идей. Что-то его заставляет сделать это. Тогда, на войне, я увидел, как мои товарищи с фанатизмом и с безжалостностью убивают своих же русских, которых они пленили. Я не мог это принять. Никак. Да, до конца войны я был в ней. Но когда появилась возможность попасть в плен – я это сделал и перешел на сторону Новосибирска.
Вальцер посмотрел ему в глаза и увидел в них отражение себя.
– Скажите, – Вальцер начал делать пометки в книге. – Как вы оказалимь в Петербурге?
– Я желал помогать своим соотечественникам. Поехал в Финляндию, добыл там фальшивый паспорт Германии и приехал сюда.
– С кем вы работали?
Фромм опустил взгляд. На стол упала капля.
– Много с кем. – Он протер рукой глаза. – С русскими из гетто, с агентами и даже с вашими диссидентами. Среди немцев таких достаточно.
– Считаете ли вы, что убийца тех двух офицеров русский?
– Да. – Он кивнул и положил бычок в пепельницу. – Диссиденты не убивают своих. Более скажу, убийца фанатик. Такой же, как я в прошлом.
Вальцер похлопал карманы и резким движением кинул жетон на стол. Тот прокатился по столу и точно остановился перед Фроммом.
– Это что-нибудь говорит вам? – Кристиан сел поудобнее и сложил руки.
Фромм взял жетон и осмотрел его. Он поглядел на клятву, а потом перевернул его. Спереди был номер. Лицо Эриха изменилось и приняло вид ужаса. Он осторожно отдал металл обратно.
– Где вы его нашли?
– Полиция отдала. – Ответил Вальцер. – Когда мы ехали в отделение, полицай передал его мне.
Фром покачал головой.
– Вот что. Этого человека нужно поймать. Я знаю его. Он не прекратит убивать, гауптштурмфюрер. Не прекратит, пока не умрет.
– Но почему? – Тихо спросил он
– Тридцать лет ночи. – Спокойно сказал Эрих.
Кристиан записывал весь диалог в книжку. Минутная тишина.
– Зачем вы работали в театре?
– Меня устроила на работу одна актриса. У нее там хорошие связи.
Вальцер встал с места и обошел стол.
– Позвольте спросить, – Он резко сменил тему и присел обратно за стол. – Почему вы хотите остановить своего сослуживца? Он же ваш товарищ.
Фромм поправил свой помятый костюм.
– Именно поэтому и хочу. – Равнодушно сказал он, отведя голову в сторону.
Вальцер сделал последнюю запись, закрыл книжку и направился к выходу. Дойдя почти до конца, он развернулся.
– Как вас по-настоящему зовут?
– Тимофей Заболоцкий. – И вздохнул, закрыв лицо руками.
Гауптштурмфюрер кивнул и ушел.
Закончив писать свой доклад в кабинете он передал его дежурному и велел отдать начальнику. В докладе было все, что сказал Фромм. Все, кроме одного. Момента с актрисой.
Зазвонил телефон. Кристиан вздрогнул. Вздремнул лишь на пару минут. Он устало поднял трубку.
– Отделение гестапо.
– Гауптштурмфюрер, это вы? – Запаникованно тараторил голос, похожий на голос Цорнфейера.
– Марк, что случилось? Я собираюсь ехать к вам.
– Зенгер пропал.
Глава 15

"Fugit irreparabile tempus...""Убегает невозвратное время..."
– Саша, что происходит? – Испуганно спросил Ловчин, уронив бутерброд.
Александра махнула рукой.
– Какая-то чертовщина. Прошла уже ночь, после того как ушел Василий. И с тех пор в городе начался беспредел. Уже убиты два офицера, один ССовец и два полицая.
– Думаешь это он сделал? – Яковлев приподнял брови и оперся головой на руку.
– Больше некому – Она выдохнула – Нам нужно действовать быстро, пока администрация не усилила контроль над Петербургом.
– Мне через час на работу. – Пробормотал Ярослав и взглянул на часы.
– Хорошо. Тогда разделимся. – Ловчин поднял упавший бутерброд и сделал укус. – Саша узнает расстановку охраны в день выступления. Я же добуду взрывчатку. – Он перевел взгляд на Ярослава. – Тебе предстоит узнать настроения у немцев после “концерта” Василия.
– Можно вопрос? – Игриво поднял руку Яковлев. Ловчин кивнул. – Мы все-таки взрываем?
Александра посмотрела на Георгия. Тот почувствовал ее взгляд.
– Да. – Он доел хлеб с колбасой вместе с собранными крошками. – Нужно уложиться в месяц, – Георгий поморщился. – Иначе мы останемся у разбитого корыта.
– Разрешите выполнять, товарищ старлей? – Ярослав принял строевую стойку.
Глаза Ловчина загорелись. Такого чувства он давно не испытывал. Он улыбнулся и отвел взгляд.
– Да. – Он прикрыл рот, пытаясь сдержаться. – Ступайте, товарищ Яковлев.
Он выполнил воинское приветствие. Георгий через пару минут услышал, как захлопнулась дверь.
– Странный он. – Александра натянула улыбку. – Но веселый.
Ловчин тяжело вздохнул, подошел к окну, всматриваясь в узкую улицу. Мимо прошла веселая компания подростков.
– Это точно. Но за этим смехом и иронией спрятано столько боли.
– К чему же он прячет ее за смехом?
– Это единственное лекарство
Александра встала рядом с ним у окна.
– Что же с ним случилось?
– Несколько месяцев назад, когда я был в Новосибирске, я услышал эту историю от одного прапорщика. Фамилия вряд ли тебе что-то даст… – Он отошел от окна и присел за стол. – Так вот… В те времена Россия была разделена на множество фракций, которые вели войны между собой. Яковлев был родом из Орска и там держала власть одна немецкая бригада. Или дивизия… Вообщем, это неважно. Она полностью состояла из дезертиров, преступников и прочего всякого сброда…
– Что на Урале делали фашисты? – Мартова развернулась к Георгию и скрестила руки на груди. – Я думала они не переходили Волгу.
– В этой бригаде командиром был знаменитый человек среди немцев. Но больше все таки он был известен своей жестокостью. Его звали… Дирли… Дорли… А! Дирлевангер. Этого человека, говорят, боялись даже солдаты СС. После Западнорусской войны он собрал свою бригаду, скрылся где то в глуши, переправился через Волгу и стали грабить все что видят. Пока на их пути не встал Орск и его окраины…
Георгий налил из чайника воду и сделал глоток.
– Ярослав тогда лишился родителей. На его глазах убили отца, а мать изнасиловали. Он стоял в нескольких метрах от матери, пока она истошно кричала. В конце ей перерезали горло. Немцы издевались над ним, но не физически. Они поставили его рядом с телами родителей. Солдат… Точнее, правильнее будет сказать бандит, встал вместе с ним и приставил пистолет к его виску. Так и сфотографировались и отдали ему фотографию “на память”. Село сожгли до основания, а самого Яковлева угнали…
Сказав последние слова, Ловчин замолчал. В голове предстал образ глаз матери. А потом… смеющийся отец. Он вспомнил как он смеялся. Вспомнил. Георгий очнулся от толчков в бок. Это была Александра.
– Что же было дальше?
– Дальше… – Он почесал голову и поводил пальцами по своему носу – А! Дальше он пробыл в рабстве два года, пока его не освободили войска Оренбурга. Там он поселился в детском доме и жил до того момента, пока город не вошел в состав коммунистов. Уже при большевиках вступил в комсомол, а в юности стал красноармейцем…
– Как красноармеец попал в вашу армию?
– В это время между Западом и Сибирью шли переговоры об объединении. Я даже это помню. Все тогда говорили об этом. И решили, что большевики войдут в состав Новосибирской федерации.
В квартире наступила тишина. Георгий смотрел в кружку.
– Как ты думаешь – Ловчин поднял голову и посмотрел на нее. Взгляд бегал от глаз к губам. – Сможем ли мы возродиться? Даже после того, что в каждой семье есть такая история?
Она покачала головой и поправила волосы.
– Все, что нас отличает от мертвецов, так это способность еще дышать. И жить. А пока мы дышим и живем мы продолжаем верить.
***
Яковлев поймал себя на мысли, что он заблудился. В первый раз. До начала его смены осталось тридцать минут. Приближался май - самый любимый месяц Ярослава. Деревья в парках окончательно позеленели, в воздухе витал запах только что зацветшей сирени. Санкт-Петербург наполнился перелетными птицами. Их щебетанье можно было услышать в зеленых зонах города, в нешумных городских кварталах, а иногда и на громких дорогах.
Он свернул на знакомую улицу и спокойным шагом направился к месту работы. Его путь пролегал через предприятие для унтерменшей, огороженной проволочным заграждением в два ряда. Из одной фабричной трубы валил густой слой темно-серого дыма. Через забор были видны рабочие в одинаковой бело-голубой в полоску робе. Территория больше походила на большой улей, где десятки трутней трудились на благо матки Третьего рейха.
Ярослава остановился и пригляделся. Сквозь пропитанную ядовитую землю, рядом со стеной, вырывался цветок. Единственное приспособившееся растение распустило свои корни, борясь за жизнь всеми силами. Маленький второй стебель у цветка только отчетливо начинал появляться, рождая брата.
Перед Яковлевым внезапно пролетела пчела и лапками приземлилась на островок жизни, тряся брюшком и собирая пыльцу. Ярослав вздохнул и непринужденно улыбнулся. Когда пчела улетела, он достал из своей сумки бутылочку воды и вылил оттуда все содержимое, полив землю вокруг цветка.
“Быть может, здесь станет счастливее” – Тихо произнес Ярослав, продолжая лить последние капли на почву
Через 10 минут он оказался уже в ресторане. Его встретил хмурый Адольф и посмотрел на часы.
– Ты опоздал, Отто – Раздраженно сказал управляющий.
– Меня задержал патруль и попросил…
– Я объявляю тебе выговор. Официанту Фрицу пришлось одному готовить банкет. – Он поправил рукава своего красного пиджака. – Во всяком случае, одевайся в форму. Сегодня, если ты помнишь, у нас важные гости.
Ярослав почтительно кивнул. Адольф уже было хотел уйти, но еще раз взглянул на только что пришедшего работника. В его толстом лице, полном угрями можно было разглядеть нотку отвращения, с каким он смотрел на Яковлева.
– Сними эти часы. – Он тихо фыркнул – Они не к месту.
Переодевшись, Яковлев приступил к подготовке зала для гостей. Важные персоны должны будут располагаться в отдельном помещении с роскошными потолками, столами, а в углу этого зала находилось фортепиано и место для организации оркестра. В основном зале уже было множество клиентов.
– А сейчас – Раздался голос из микрофона – Будет звучать “Самый могущественный король в воздушном пространстве”. Благодарим за заказ ветерана Западнорусской войны Альфреда Лизельма.
Зазвучала мелодия. Одинокий немец, сидящий за дальним столиком в темно-синем парадном мундире засиял. К нему подсел офицер в черном униформе. Яковлев сквозь небольшой вой разговоров слышал их речь и решил подойти поближе, сделав вид, что слушает музыку.
– А вас как зовут? – Задал вопрос немец в темно-синем мундире, сидя в задумчивой позе.
– Ганс Прюллер. Будете пятнадцатилетний виски? В такой день он будет как нельзя кстати. Можете даже не отвечать. – Махнул он улыбнувшись. – Я знаю, что будете. Хотел бы с вами поделиться одной новостью. Я ее узнал от своего старого друга, который работает начальником на фабрике. Слушайте, слушайте! Такое вы вряд-ли где то еще услышите, а музыка… Она бессмертна. Как и, собственно, Великогерманский Рейх… Но прежде чем вы от меня узнаете о событии, я бы хотел услышать ваше имя.
– Зигфрид Кнаппе. Честно сказать, я сегодня хотел отстраниться от бурных обсуждений вестей. – Он сделал глоток из своего бокала и, причмокнув губами, начал барабанить пальцами по круглому столику. – Что-ж. В последнее время тревожных новостей все больше, а напряжение все сильнее…
– О, Непременно, Зигфрид! – Перебил его Прюллер – Я надеюсь, что не обидел, когда назвал вас по имени. Будем общаться как старые друзья. Раз вы киваете, то пусть… Я вас уверяю, что эта новость даст вам понять, что в нынешней обстановке хватка вокруг нашего Рейха становится все сильнее. Та что я вам говорю! Вы это и сами, как солдат, знаете. Я пожалуй начну. Вчера вечером… Нет, даже ночью, я изрядно выпил со своим приятелем из фабрики в одном из кабаков. Место, если сейчас вспоминать, довольно мерзкое и больше бы подошло рядовым, но не нам с вами. Однако тогда я и думать так не мог. В дыму сигар и под чоканье мой приятель рассказал о неких… Телах на пересечении Гитлерплатц и Вильгельмштрассе. Такого не было в городе очень давно. Но. – Он сделал короткую паузу, позвал официанта. К счастью для Яковлева подошел Фриц. Гости заказали виски. – На чем я остановился? Ах, точно! Удивительным образом тела лежали у дороги. Неким крестом. Полиция нашла в руках одного из убитых записку, в которой было написано…
Он наклонился к уху Зигфрида и что-то шепнул ему. Ярослав всеми силами пытался понять, что он говорил, но из-за начавшегося джаза он так и не разобрал слова. Их диалог превратился для Яковлева в череду несвязных фраз, которые мало что могли дать полезного. Опустив глаза, Яковлев посмотрел на красную ковровую дорожку, тянущуюся к сцене для музыкантов. В голове предстал образ пожара, а потом он увидел мать. С испуганными, чуть ли не вылезающими наружу глазами с истерзанными дыбом волосами. А с глаз стекала кровь. Она что-то кричала ему, но сзади нее появились одетые в серую немецкую униформу бандиты и, смеясь, начали тащить ее с собой…
– Отто!
Ярослав почувствовал легкий толчок в плечо. Он обернулся. Это был Адольф.
– Что, черт возьми, с тобой сегодня? – Проговорил управляющий, вытирая руки белым маленьким полотенцем. – Займись делом. Не вынуждай меня кричать.
Он сложил полотенце и силой кинул его Ярославу. Покрутив перед собой, он отправился в подсобку и кинул его на стиральную машину.
Заглянул на кухню. Немного перекинувшись фразами с шеф-поваром Ульрихом, он забрал блюда и отдал их гостям. Когда появилась минутка он было хотел выйти подышать свежим воздухом…
– Официант, подойдите пожалуйста!
Его позвал молодой парнишка, на котором не было ни одной морщинки, лицо выглядело идеально чистым. Напротив него сидела такая же юная брюнетка. Пока Ярослав шел к ним, он увидел, как пара весело о чем-то разговаривала. Девушка с улыбкой смотрела в глаза своему возлюбленному. Они были похожи на белых лебедей.
Записав в листок состав заказа, он отнес его на кухню прошел через нее и вышел на улицу. Майское солнце спешило согреть его жаркими лучами.
Неожиданно для себя он услышал речь. Свернув, он увидел двух курящих офицеров СС. Спрятался за углом здания.
– Я не думаю, что стоит опасаться убийств. – Высокий немец стряхнул пепел.
– Один знакомый с администрации через третьих лиц узнал, что если это не прекратится, то губернатор введет чрезвычайное положение. – Он затянулся и выдохнул. – Гарнизон привлекут к облавам на гетто.
– Дерьмо! – Рявкнул ЭСЭСовец и выкинул недокуренную сигарету. – Что за чертовщина происходит? До этого русские на востоке, а теперь какой-то потрошитель… Я уже два месяца не могу взять отпуск. Жену год не видел…
– Не переживай. Скоро все пройдет. Идем со мной. Я угощаю. Я знаю здесь отличное Эльзасское вино. Пойдем, пойдем – Он положил руку на спину товарища и похлопал по ней.
“Значит, мы в опасности” – Тревожно подумал Ярослав.
Яковлев открыл дверь и прошелся по небольшому узкому коридору. Отсюда он и выходил. Не смотря вперед, он столкнулся телом с Фрицем. Тот уронил какую-то книгу.
– Отто! – Вскрикнул Фриц, взявшись за лоб – И ты здесь!
Яковлев хотел было поднять книгу но Фриц его опередил и резким рывком взял ее в руки. Пот стекал с его лица, а руки обхватили книгу как можно крепче.
– Что это? – Шепотом спросил Ярослав. – Давай я посмотрю.
– Нет, нет! – Визжал покрасневший Фриц – Она тебе не понравится! Ты теперь донесешь на меня!
– Это что-то запрещенное?
Он ничего не сказал, а лишь показал обложку книги, где черным было написано “Вилли Брандт”
– Я никому не скажу – Сказал Яковлев и по-дружески обнял испуганного и заплаканного немца. – Спрячь ее в гардероб за шкафом. Там ее никто не найдет.
Диссидент вытер слезы и кивнул. На лице вырисовывалась что-то вроде улыбки, но получилась нелепая гримаса.
– У нас сейчас будут гости. – Тихо произнес он. – Будь готов. Адольф уже там бегает как ужаленный.
Ярослав направился в главный зал. Адольф уже был там. Тот указал ему позицию, где он должен стоять: у входа в банкетный зал. Фриц у главного входа. Объяснил положение рук, мимику и осанку при встрече.
– Постарайся выглядеть подобающе. – Рявкнул Адольф, протирая опять руки. – Сам генеральный комиссар транспорта будет здесь.
Яковлев кивнул и встал на свою позицию. Со временем пришел и Фриц. Те обменялись взглядами.
Ярослав еще раз оглядел зал. Он был почти полон. Играл также веселый джаз. Та молодая пара все еще сидела. Как резко, парень встал и сел на колено. Яковлев все понял.
– … Выходи за меня, Мария! Будь моей женой!
Все обернулись и смотрели на них. Прекратилась музыка и все ждали того самого ответа. Девушка побледнела, с глаз потекли слезы. От счастья.
– Я согласна. – И закрыла лицо руками, но затем встала с места и они обнялись со всей любовью.
Зал захлопал. Оркестр заиграл народную песню. Пожилые гости улыбались, вспоминая свою молодость. Офицеры были горды за парнишку.
– Они идеальная пара! – Крикнул статный мужчина лет тридцати-сорока.
– Долгих лет вам счастья! – Сказала пожилая женщина, сидящая со своим мужем.
“Не все они звери” – Думал Ярослав. Лицо его смягчилось, и его черты расслабились в искренней улыбке.
Двери ресторана отворились и в зал вошли люди в разного цвета костюмах. Фриц легко поклонился. Во главе этой колонны шел седой, дряхлый старик. Галстук явно давил на его шею. Адольф вместе с ресторатором поприветствовали всех лиц и показали им дверь в банкетный зал и присоединившись к этой группе важных гостей.
Ярослав невольно перевел свой взгляд на окно, смотря далеко на петербургскую улицу. Его внимание привлекла фигура то ли в сером свитере, то ли это была рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц. Он все наблюдал и наблюдал, пока не надел черные солнцезащитные очки.
Делегация уже приближалась к Яковлеву, но он не мог отвести глаз с того человека, идущего прямо к окну. Из очков, вдоль щеки, он увидел шрам.
“Василий?” – Проскочила мысль.
Стекло разбилось. В зал полетел некий шар, остановившийся прямо в середине зала. От удивления все обернулись. Яковлев увидел торчащие провода и по наитию прыгнул от шара в сторону и закрыл голову руками.
Взрыв был ошеломительный. На воздух взлетели столы, стекла потрескались, двери слетели с петель, а потолок затрещал и посыпался.
Неизвестно, сколько Ярослав пролежал. Очнулся он под какой то доской. С большим трудом ему удалось откинуть ее в сторону. Встав на ноги, шатаясь, Яковлева ждала ужасная картина. Оркестр лежал у своих инструментов, рядом с ними находились тела офицеров и стариков. Кто-то начинал вставать на ноги, но затем опять падал. Слышались стоны, больше походившие на предсмертные вои. На полу лежали сотни осколков, оседала пыль.
Пожилая женщина лежала в около сцены, приоткрыв рот. Глаза были открыты. Ножка стула угодила ей прямо в шею. Смерть, видимо, была мгновенной…
Он искал ту молодую пару. Зрачки бегали в разные стороны. Уши заложило. Едва мог ходить. Вскоре под какими-то обломками нашел их покойными, лежащими в обнимку.
“Даже в момент смерти они любили”
Фриц погиб сразу. Он принял на себя весь удар. Сидел в углу здания, вытянув перед собой ноги с опущенной головой. Поза была очень странной даже для человека, что уже умер.
Оставшиеся в живых начали медленно выходить, словно мертвецы, восставшие из могил. Выжившие вряд ли могли походить на людей. Оборванные, грязные и уставшие. Ярослав помогал раненым, кто не мог подняться на ноги. Контуженный Адольф ходил взад-вперед, спрашивая вслух себе: “Где мой палец?”. Лишь поваров не задел удар. Они также, как и Яковлев, помогали тем, у кого бомба забрала способность ходить.
Ресторатор сидел на сцене в окружении трупов, сцепившись за голову. Закончив с эвакуацией, Ярослав присел рядом с ним. Тот поднял лицо.
– Как вас зовут? – Спросил Яковлев.
– Альфред Лиззельм. – Пробормотал он. Сначала Ярослав не понял, что он сказал, но тот, словно поняв, что сказал бред. Повторил еще раз. – Ты Отто? Знаю тебя. На позапрошлой неделе я подписывал твое заявление. Я прошу прощения, что так случилось. Смерть никого не щадит. Временами, я часто рассуждаю об этом. Когда-то, еще в Западнорусской войне я видел десятки смертей. Многие, кто выжил так и остались на задворках этой жизни… – Он тяжело выдохнул, пытаясь сплюнуть мокроту, но затем начал интенсивно кашлять, сосуды на шее напряглись. – Политикам плевать, что, условно, твой брат погиб, защищая страну. Они скомкают его личное дело и выбросят в урну, даже не думая, что уничтожили самое дорогое - жизнь. С ними будет точно также.
И он показал рукой на лежащих рядом с ним людей. Ярослав пожал плечами и запрокинул голову назад.
– Везде так.
Лиззельм достал сигарету из кармана. Она была почти сломана. Покрутив ее перед собой, тот поджег ее.
– Тогда мы сами виноваты, что создали этот безумный и бесчеловечный мир.
Что-то екнуло в сердце Ярослава, но он не понял что. Возможно, и потом не поймет. На улице уже была полиция. Потихоньку к месту начало скапливаться СД и гестапо. Яковлев понимал, что ему нечего бояться и сидел слишком равнодушно. Как и Альфред. Они молча сидели и понимали все. Лиззельм бросил тлеющую сигарету и долго смотрел как она тухнет. А потом потушил ее своим ботинком.
***
Странная активность полиции излишне побеспокоило Георгия, но нисколько не мешало его делу. Он достал записку и еще раз вспомнил место встречи. Гитлерплатц 18Б, переулок. Он осторожно положил ее в карман и свернул к подворотне. Вдалеке стоял уже посредник. Приблизившись к нему он протянул руку.
– Вы “Серп”? – Спросил Ловчин по-немецки.
Тот огляделся по сторонам, посмотрел на свои туфли и поднял голову.
– Да. Вот заказ. – Он вытащил из сумки большую взрывчатку, обмотанную в черный пакет. Внутри она была вся в изоленте. – Хватил, чтобы устроить шумиху даже в Зале народов. Очень осторожно с ней.
“Серп” передал ее Ловчину.
– Будьте осторожны. – Посредник посмотрел по вдаль за спину Георгия. Он определенно волновался. – Говорят, в одном из ресторанов взрыв.
– Что? – Ловчин прекратил запихивать бомбу в сумку и взглянул на собеседника.
– Вам лучше потом самим узнать. Слишком много слухов. Но, в основном поговаривают, что это устроил русский фанатик. В гетто его называют “Наш”, а среди нас, немцев, он “Ночной судья”, а где то “Безликий”. Я, конечно, сочувствую вам, славянам, но ваши методы вызовут лишь злость среди наших.
Ловчин изучил каждую нитку одежды этого незнакомца. Кепка наполовину закрывала его лицо.
– Будьте осторожны. – Повторил он еще раз и быстро зашагал в ту сторону, откуда пришел.
Георгий смотрел ему вслед. Фигура неизвестного человека стала меньше. Они больше никогда не увидятся.
Он открыл сумку и еще раз взглянул на груз смерти. Рука потяжелела, пальцы начали расжиматься. Ловчин закрыл силой отдел, поглядел по сторонам и ушел с переулка.
Патрулей вдруг стало больше. Они останавливали случайных прохожих, осматривали их вещи и хлопали по карманам. Искали виновника всех бед. Вспомогательгая полиция дежурила на перекрестках и улицах. Информаторы СД и гестапо в гражданской одежде выслеживали подозрительных лиц.
Ловчин шел сзади незнакомого старика и резко что-то начало колоть живот. Словно в него вонзился нож и медленно его проворачивают. Незнакомец шел походкой отца. Также беспечно, едва вприпрыжку, но хромая на одну ногу. Все позеленело. Солнце стало ярче, как в тот самый день. Вокруг все начало кружиться, а под ногами чувствовался не петербургский асфальт или брусчатка, а пух.
– Господин! – Полицейский на перекрестке позвал жестом к себе.
Старик повернул голову в сторону и зашагал к нему. За ним уже хвостом тянулся и Георгий. В этот миг он не слышал никого. Лишь шел за незнакомцем, как малое дитя, боящееся отстать от родителя.
– Нет, вы свободны. – Полицай указал рукой на Георгия.
Ловчина будто стукнули по голове. Он стоял рядом с патрульным, пока тот хлопал по карманам старика, а после велел показать документы. Минутная тишина. Неожиданно, быть может, даже для самого пенсионера, полицай грозно приказал ему оставаться на месте. Ноги Георгия покосились.
– Стойте! – Он крикнул очень странно, чуть не сказав по-русски. – Не нужно… Его забирать.
Полицейский подошел к нему и смотрел прямо в глаза. Георгий не отводил взгляд, хотя внутри было сильное беспокойство.
– Он… Мой отец. Служил всю жизнь на благо Рейха. Он… Он…
Патрульный обернулся и окинул старика. Затем перевел взгляд на Георгия и обхватил руками свой поясной ремень.
– Что-ж. Я отпущу его. Пока что. Не думайте, господин Вайзенберг, что я оставил вас. Рапорт будет отправлен в ближайшее отделение гестапо.
Он ушел к стоящей машине и сел внутрь. Старик медленно, с опущенной головой подошел к Ловчину.
– Большое вам спасибо. – Прошептал незнакомец и беспорядочными движениями достал из кармана рейхсмарки. – Возьмите. Я знаю, этого мало. Но это все, что у меня…
– Что вы! – Георгий толкнул его руку, что держала деньги к нему и отмахнулся. – Оставьте себе. Оставьте…
Он развернулся и пошел прочь. Прочь от прошлого. Прочь от настоящего себя. Теперь предстояло вернуться в квартиру и спрятать взрывчатку. Ловчин только сейчас понял, какому риску себя подверг, будучи в полуметре от полицая. А ведь он мог его спокойно осмотреть, найти взрывчатку… Ну нет. Довольно уж…
Контраст города внезапно поменялся. Если до этого старлей ходить по оживленным готическим улицам с относительно широкими проспектами, то теперь на место красивым зданиям пришли серые и совершенно пустые фасады зданий без каких-либо настенных узоров. На одном из домов была вывешена табличка: “Остплатц 11А”
Георгию было непонятно, как он оказался в этом районе. Никогда он здесь не ходил. Поднял глаза и посмотрел на одиноко стоящую женщину на балконе, развешивающую белье. Сквозь серые тона особо бросалось ее яркое простое платье. С виду эта женщина напоминала обычную деревенскую русскую крестьянку. Увидев Ловчина она бросила все свои дела и скрылась за темное окно.
Мимо прошли два гражданских и лицо Георгия приняло ошеломляющий образ, а рот приоткрылся. Он услышал русскую речь и посмотрел вслед уходящим прохожим. В голову ударила мысль, что это район коллаборантов, но она быстро улетучилась после того, как Ловчин почесал потные ладони.
– А вы не местный.– Раздался русский язык.
Старлей подпрыгнул. На лестнице, на корточках, одиноко сидел мужчина. Поло было расстегнуто наполовину, а ремень на брюках расслаблен. Бросив бычок под ноги, он отряхнул пепел с колен.
– Вы кто? – По-немецки спросил Георгий и медленно стал подходить к незнакомцу.
– Бросьте! – Он развел руками. – Зачем этот фарс? Вы же русский.
– Я… Не понимаю. – Сказал уже по-русски Ловчин и встал напротив стоящего собеседника.
– Вот так лучше! – Незнакомец легонько хлопнул в ладоши. – Оставьте этот язык за этой улицей. Чувствуйте себя как дома.
– Дома? – Георгий наклонил голову в бок. Он ничего не понимал.
– Естественно! Это русский район. Здесь рады любому соотечественнику. Ах, да. – Он встал и протянул руку. – Андрей Вязимцев. Будем знакомы.
– Георгий Ловчин. – Они обменялись рукопожатиями, но старлею сразу бросилось, что его внезапный знакомый жмет руку расслабленно, несколько по-дамски.
– Знаю, вы удивлены, но это само собой. Такова реакция каждого.
– Я думал, что все русские живут в гетто. – Эти слова Георгий пробормотал невнятно и неуверенно, но Вязимцев его услышал и тихо усмехнулся.
– Вы правы. – Он сунул руки в карманы. – Но не все. Та однородная масса не хочет спасать себя и наш народ.
– Что вы имеете ввиду?
– Позвольте, я приведу пример. – Вязимцев чуть поднатянул ремень. – Что делает хамелеон? Не отвечайте, это вопрос риторический. Так вот. Хамелеон принимает цвет местности и подстраивается под нее. А иначе его просто съедят. Так и мы. Я… Точнее мы, чтобы не погибнуть, решили слиться с немцами.
– Вы им служите? – Георгий спросил это с ноткой отвращения и Андрей почувствовал это.
Он кивнул и достал из кармана пачку папирос и предложил Ловчину. Отказавшись, Андрей махнул рукой и закурил.
– Но подождите. – Ловчин весь трясся. – Получается вы…
– Нет, Георгий. – Перебил его Вязимцев. – Мы лишь приспособленцы.
Он выдохнул и стряхнул пепел.
– Те русскик за забором считают нас предателями. Один даже уже какой то “ночной призрак” начал на нас охоту. В чем-то я их всех понимаю. Даже не так. Они правы. Да только историю, как вы знаете, пишут победители.
– И победители поведут вас на виселицу.
Он с презрением посмотрел на Андрея, который уже докуривал остатки табака. Как только Георгий произнес свои слова, Вязимцев кинул окурок под ноги и еще раз стряхнул пепел, но уже с пальцев.
– Позвольте я вам кое-что покажу.
Вязимцев развернулся, поднялся по лестнице и открыл дверь поребрика. За ним шел и старлей. Повернув налево, идя по темному коридору, Андрей достал зажигалку, дал огоньку и на ходу принялся застегивать рубашку до последней пуговицы. Маленькое пламя освещало путь, сквозь темноту виднелись ведущие вниз ступеньки. Спустившись, Георгий увидел пронизывающий свет по правой стороне подвала.
Открыв дверь, Георгия ждала картина, которая вряд-ли ему забудется. Под тусклое горение свечей сидели за наспех созданными столами дети разных возрастов. Но не всем хватило места. Кто то сидел, сложив ноги. Перед классом стояла средних лет женщина с мелом в руках, а на доске была написана кириллица. Учительница злобно махала рукой, жестом показывая закрыть дверь. Вязимцев не стал возражать, но этих нескольких секунд хватило Ловчину.
Поднявшись по лестнице, они вышли на улицу и дневной свет ударил в глаза. Минуту помолчав, Вязимцев заговорил.
– Быть может, вы и правы, что нас повесят. Назовут предателями. Или же меня убьет этот “петербургский потрошитель”. И никто не вспомнит, как эти же предатели сохранили тонущий корабль, из которого их потом и выкинули за борт.
– Вы первые из него и сбежали. – Прошептал с грустью Георгий.
– Не соглашусь… Мы, может, лишь переместились в другие каюты.
– И потопили те, в которых были же и свои. То, что вы делаете - это правильно. Но знайте одно. Немцы вами попользуются и бросят. В новом мире вы не нужны никому. Ни Германии, ни России, которую вы бросили умирать там в гетто.
Вязимцев потер руками лицо. Из правого глаза медленно по щеке стекала капля.
– Знайте, Георгий, я не хотел этого. Пусть нас рассудит потомство.
Они попрощались. Напоследок Георгий спросил про путь до Фридрихштрассе. Получив ответ, он направился по Остплатц, прошел небольшой квартал и попал уже на вновь оживленные немецкие проспекты.
Ловчин бросался в мыслях из стороны в сторону. То отец, то Флусенко, то театр, то Александра. Теперь и Вязимцев. Но одно он знал точно: Россия в трещинах. И эти трещины не заживут. Никогда.
***
– …Возможна отмена концерта.
– Герр Зигфрид, но мы столько сил потратили на репетиции!
– Я знаю! – Гневно крикнул режиссер и стукнул кулаком по возвыщающейся сцене. – Это не моя прихоть, что половина гостей уже бояться приезжать после этих… Танцев смерти.
Александра стояла посредине и вдумывалась в слова режиссера, молчаливо с ним соглашалась. Будь она на месте этих немцев ‐ боялась бы не меньше их.
Поговорив несколько минут с сценаристом, герр Зигфрид объявил перерыв. Актеры расходились, уходили со сцены как муравьи. Александра заметила, что Эриха Фромма больше нет. Будто сквозь землю провалился. Что-то резко вонзилось в левое легкое и закололо, а в глаза словно попала пыль.
– Александра. – герр Зигфрид появился у нее за спиной и надменно возвышался. – Где Фромм? Тот уборщик. Вы с ним хорошо ладили.
Она намеренно сделала удивленные большие глаза.
– Я думала он пришел. – Александра посмотрела по сторонам.
Зигфрид кивнул и ушел. По дороге с зала в двери выбежала секретарь и что-то шепнула ему. Он зашагал быстрее и хлопнул силой дверь.
Мартова вышла через второй выход. Мысли о Заболоцком засели внутри. Она надеялась, что уборщик лишь проспал, хотя его характер не позволял задержаться даже на секунду. Весь его день был прлдуман до мелочей. Да и вряд-ли бы он проспал. Слишком спартанским было его воспитание.
Когда они собрались вместе в доме Ярослава, Александра заметила удивительную схожесть Василия Флусенко с тем другом, о котором говорил Заболоцкий. Она вкратце тогда сказала о нем в квартире и реакция Флусенко насторожила ее.
Карман брюк потяжелел. В последней встрече Тимофей отдал ей конверт с письмом, который он просил открыть только в случае его отсутствия в театре. Кажется, пришло время…
Александра свернула направо, преодолевая ковровый изящный коридор. На стенах красовались картины городов Германии эпохи “Золотых 40-х”. Она открыла дверь женского туалета, закрылась на замок и вскрыла письмо.
“Саша. Если ты это читаешь, значит меня уже нет в живых. Так уж захотел Господь отправить мою грешную душу к себе - в вечное Царство Божие. Упаси же, да и пусть хранит тебя твой ангел-хранитель от всех бед этого варварского мира. Моя смерть такая же безликая, как и многие другие смерти в оккупированной России.
Я часто ночам рассуждал о своей принадлежности к общему во имя освобождения всех наших соотечественников. Никакой я не агент, как тебе когда-то говорил. Лишь выскочка-авантюристь, который действовал в одиночку. Встретив тебя, я подтолкнул себя на мысль, что через тебя меня заметят и, вернувшись на Родину, моя мать наконец признает во мне настоящего героя. Месяц за месяцем надежда таяла и я осознал - ни я, ни моя мать никогда не увидят друг друга. Зависая в кабаках, я проклинал себя за свое темное прошлое, проклинал себя за то, что бросил ее в эти трудные смутные годы. Проклинал, что из-за меня моя сестра Аня ушла бог весть куда. И везде, везде я пытался найти искупление за свои грехи. За моей спиной десятки русских с гетто, десятки диссидентов и просто тех людей, которые встретили смерть. Все, кроме меня. Я их любил: идейных борцов за справедливость, являющиеся светом внутри темной Европы. Но теперь я этим всем успел надышаться и, чувствуя, что мне осталось совсем недолго, я прошу тебя об одном. Скажи моей матери, что я погиб во имя Отечества. Что под пытками ее сын не снял животворящий крест Господня и до конца был предан Священной России. Ты найдешь ее по этому адресу: г. Омск, ул. *******,д. ***, кв. **
Если вдруг ты встретишь моего старого друга - скажи ему, что я всегда был рядом.
Если вдруг ты найдешь Анюту, то передай мои вечные извинения и да пусть благословленным будет ее путь.
План охраны находится у диреутора безопасности в кабинете. Дубликат ключей от его помещения под ножкой стула. 8 ряд, 29 место
Удачи тебе, Саша. Пусть я буду единственной смертью, что не прошла твою дорогу.
Вечно любящий тебя Тимофей.”
Капля упала на середину листа. Александра аккуратно сложила бумагу в четыре слоя и спрятала в карман.
Горькое чувство одиночества пронзила ее до глубины души. Никогда она такого не испытывала. Заболоцкий, пусть хоть она и не была с ним так долго знакома, успел занять важное место в ее жизни. Каждый раз, когда она с тревогой ложилась спать, ворочаясь от беспокойства, она вспоминала тот случай, воспроизводившийся в ее голове, словно кадры старого, немого романтического кино.
Под сильный снегопад позднего вечера Александра смотрела вдаль проспекта Гинденбурга, ожидая маршрутку. Минуты слились в часы и время уже не ощущалось. Намокшее пальто больше не грело тело хрупкой девушки. Волосы намокли от бесконечного потока хлопьев, а на ресницах оставались снежинки. Они таяли, напоминая утреннюю росу. Мартова дрожала от холода, пар изо рта устремлялся ввысь. Лишь часы на ее правой руке безостановочно тикали, и если прислушаться, то можно было услышать этот работающий механизм, слабо пронизывающий ночную тишину Петербурга.
Тик-так. Тик-так.
Случайные прохожие, родившиеся здесь и прожившие в городе все свои года заявляли ей, что маршрутки более не будет. Что ждать придеичя до утра. После каждого такого разговора она тяжело переводила взгляд на дорогу, вдоль которой изредка появлялись машины.
Тик-так. Тик-так.
Кто-то коснулся ее руки, и она, вздрогнув, обернулась. Это был Тимофей. Уставший, дрожа от северной русской зимы, он накинул на нее свой пуховик, оставив на себе лишь легкий костюм, и предложив пройти до ее дома.
Ни у него, ни у Александры тогда не было средств на такси. Идти предстояло около чача. Во время пути Заболоцкий также отдал ей свою шапку. Его голова осталась ни с чем. Они шли то болтали, то молчали, но понимали друг друга даже без слов. Он сопроводил ее до дома, хотя сам давно уже прошел мимо своего. Точнее, ему тогда вообще надо было в другую сторону, но Тимофей шел. Напоследок он вручил ей браслет и варежки, достав все из кармана пуховика. После той ночи, он заработает сильную пневмонию, а когда вылечится станет на вид еще более уставшим.
Тик-так. Тик-так.
Он любил ее. И последние его слова не были написаны просто так. Она поняла это. Поняла слишком поздно.
Актовый зал был полон величия. Высокие потолки и огромное количество мест создавали полную ничтожность человеческого тела. Театр вмещал в себе в общей сумме полторы тысячи человек. И это только без верхних лож. Вторые этажи держались на колоннах, уносящие далеко в эпоху Римской республики - время изумительных мраморных зданий и большое количество архитектурных чудес света.
Александра направилась по ступенькам вверх вдоль рядов. Прежде чем забрать ключ, она оглянулась по сторонам. Никого. Тишина зала давила на ее разум. Почему-то она вдруг встала так, что расслабила правую ногу и просто смотрела в одну точку. Что вдруг заставило ее вспомнить мать, висящую на столбе фонаря около баррака. Сколько ей было? Семь лет? Или, быть может, все десять? Она толком не знала и не помнила. Знала лишь, что тогда наступила осень. Да что уж говорить о времени! Она узнала сколько ей лет лишь тогда, когда ей сделали документы. И так уж совпало, что она оказалась по законам Третьего рейха совершеннолетней. Но это ничто. Ничто не сравнится со смертью родителя. Ей жаль, что последний раз она застала мать на веревке. Полностью бледной. И больше ничего.
Она повертела головой влево-вправо, приселана колени и наклонилась. Нашла ключ. Почувствовала холодный металл своими пальцами рук и буквально чуть ли не вцепилась в него. Быстрым движением спрятала его в лифчик и встала.
Тут же двери отворились. В зал забежал Зигфрид, а с ним два “черных кардинала”. Александра услышала слова, похожие на “Только она”, и они пошли в ее сторону.
Внутри Мартовой ничего в этот момент не было. Лишь ветер в голове. А потом она вспомнила Тимофея…
Глава 16
"Inveni portum. Spes et fortuna, valete""Я нашел гавань. Надежда и судьба, прощайте"
Взрыв не получился сильным. Похоже, тротила оказалось меньше и вышел лишь “легкий хлопок”. По крайней мере так размышлял Василий. В следующий раз сделает побольше корпус и добавит много осколков.
Бросив бомбу в окно, он спокойно пошел дальше, минуя ресторан через ошарашенных прохожих. Свернув в переулок, он достал из мусорки новый костюм и быстро переоделся. Армия его научила одеваться за минуту. Достал зажигалку и кинул ее в бак, где была старая одежда. Убедившись, что она начала гореть, пошел дальше.
Город явно взбаламутило. Полицейские машины вместе с каретами скорой помощи ехали к месту происшествия, а на улицах начались досмотры вещей у прохожих. Стало меньше людей в общественных местах. Все боялись убийств и новых взрывов.
Свернул в парк Суоми, а там, выйдя на Кайзерштрассе, сел на трамвай. Внутри полностью забитого транспорта царила тишина вперемешку с апатией. На уставших лицах немцев вырисовывался страх. Такой же, какой был когда-то у Василия, когда его дом разлетелся в щепки. Такой же страх был у немца, когда обычный маленький мальчик бежал на него с молотком в руках.
И снова гул в голове, но в этот раз он был слабее, чем все эти годы. Флусенко лишь протер лоб руками и почесал нос. Запах, что издавала одежда несколько походил на запах пепла от сигарет и простой гари от огненного дыма. И неожиданно сердце забилось. В тот момент, когда он бросил бомбу, он увидел… Ярослава? Василий помнил, как тот рассказывал, что устроился официантом в один из элитных ресторанов. Но в Петербурге их много. Флусенко не ожидал его там увидеть. В мыслях витал лишь он. Сильно надеялся Василий, что он жив. Не хотел он, чтобы русские гибли от русских. Видит Бог, он не хотел этого…
Высадившись на набережной, он двинулся по старому маршруту. Проходя мимо заброшенной церкви он остановился и взглянул на отцветшие купола и на покосившийся на вершине крест. Василий будто проваливался под землю, а сам храм устремлялся ввысь к облакам. Он перекрестился, что-то промолвил про себя и пошел дальше, провожая головой древнее здание.
Флусенко вышел к той арке и посмотрел во двор. Он увидел черно-желтые ленты вокруг места, где “свершилось правосудие”. Несколько людей в форме и пара зевак. Плюнув в сторону, Василий пошел в гетто.
Перелез через забор. Виды славянского района не изменились. Лишь обратил внимание, что проскочил вовремя. За ограждением послышалась речь. Видимо, патруль вспомогательной полиции. Он еще раз взглянул на огромную свалку и увидел летящий сквозь забор пакет мусора.
“Значит, это не мы сделали…” – Проскочила мысль в голове Василия.
Подходя к третьему бараку Флусенко увидел фигуру, что свернула за угол здания. Вячеслав? Или случайный прохожий? В гетто стараются не ходить просто так. Много тратишь сил. Так говорил его новый знакомый. Василий насторожился. Рука потянулась к пистолету и он зашагал быстрее, чуть присев.
Как только Василий хотел взглянуть из-за угла, он услышал странный разговор вперемешку с русским и немецким. Иногда русский язык звучал очень коряво, игнорировались падежи глаголы ставились лишь в инфинитив. Флусенко немедля спустил курок, вытащил пистолет и приставил палец к спусковому крючку.
Он сделал выпад из-за угла и оцепенел так, что опустил оружие. То ли от неожиданности, то ли от слишком сильной ярости. У стены, облокотившись на нее, стоял паренек в черной рубашке и такого же цвета брюках. Он явно не был по виду с гетто. Как и Василий.
Он поднял свое лицо и увидел Флусенко, а потом глазами переместился к пистолету что тот держал. Парень подпрыгнул, завел руку назад, но потом, передумав, поднял руки вверх.
Стало все ясно. Это немец. Василий, что-то шипя себе под нос подошел к нему и с размаху ударил его по лицу. Тот покосился и присел на колени.
– Ты кто, свинья?! – По-немецки спросил Флусенко
Руки немца дрожали. Он сначала промолвил на русском , а потом перешел на немецкий
– Я… Я… У меня здесь любимая! – Трясущимся голосом вхлипывал он. – Не убивайте меня! Пожалуйста!
Василий резко ударил его коленом. От такого мальчишка упал на землю.
– Прошу! – Тихо сказал немец. Из его носа текла медленно кровь. – Я не враг, не враг вам! Россия хорошая страна… Россия…
Флусенко не дослушал его. Поднял, взял за воротник и толкнул в стену. Паренек медленно, как желе, катился вниз, но тут же Василий опять его взял за рубашку и приставил пистолет к виску.
– Сволочь! Мерзкая падаль! – Шипел Василий уже на русском. – Что-ж ты раньше такого не говорил?! Сволочь!
Он отпустил немца, ударил его опять коленом, пока тот спускался и нажал на спуск. Мальчишка лишь вздрогнул, издал какой-то стон или крик. Или даже чье-то имя. И замолчал.
Василий отошел от него и минуту смотрел на бездыханное тело. Затем присел и начал шариться по карманам. Сзади парня был пистолет. Он тогда, видимо, передумал стрелять. Пока рылся, почувствовал чей-то взгляд.
Это был Вячеслав.
– Что здесь произошло? – Голос его был монотонным, будто ему не привыкать видеть трупы.
– Мерзкий тевтонец. – Отвечал Василий, разрывая его рубашку, чтобы достать из внутреннего кармана похожее на ощупь документ. Он даже не смотрел на Вячеслава.
– Это был немец?
– Да. – Он открыл удостоверение. Курсивными буквами на первой странице было написано: “Фридрих Зенгер”. – Еще и удостоверение гестаповца…
– Гестаповец? Значит дела плохи… – Вячеслав сунул руки в карманы и облокотился на стену. Теперь он стоял сбоку от Василия.
– Почему же? – Флусенко плюнул покойнику в лицо, встал и подошел к Вячеславу, постукивая удостоверением по ладони. – Одним фашистом меньше.
– Нет. Ты не понял. У нас дела плохи. – Он указал на мертвеца. – Ты убил его. А теперь будут убивать нас.
Из удостоверения Зенгера выпала фотография прям между двумя знакомыми. Вячеслав поднял ее. На ней была совсем юная девушка.
– Я знаю ее. – Голос Вячеслава оживился. – Это Ксения. Жила в этом бараке. Ей предъявили обвинения в межрасовых отношениях. Похоже, этот человек ее возлюбленный.
– Он гестаповец! – Рявкнул Флусенко. – Он фашист! Разве тебе этого не понять?!
– Мне все равно. Для меня все - люди. Он явно знал куда идет и что будет. Он выбрал смерть ради любви. Это многое значит.
Василий нахмурил лицо и фыркнул. Посмотрел на тело.
– Эта смерть на твоей совести, Василий. Пойдем. Похороним вечером.
Вячеслав тихо зашагал по малой лестнице и зашел в дом. Флусенко был зол от его последних слов. Ни за что он не похоронит убийцу. Никогда.
Он присел рядом с телом. У виска сквозь волосы было видно отверстие небольшого размера. Пуля так и осталась в голове и удивительным образом даже не вылетела. Рубашка была разорвана, часть пуговиц лежала на земле, а другая продолжала хрупко висеть на торчащих нитках.
Вряд-ли этот человек шел на смерть. Больно он уверенно тогда стоял у барака. Часто здесь бывал. Патруль точно не прибежит сюда. Им плевать, что творится в гетто. Даже если они слышали выстрел. Унтерменши ссорятся.
Нет. Он однозначно знал на что идет. Вячеслав прав. Флусенко опустил голову и посмотрел на лестницу барака, что вела на вход.
“Квартира”, как она называется по документам, а фактически комната старосты, была самой большой в гетто. Ведь это был первый человек, отвечающий за порядок в районе. На нее назначали лишь самых верных режиму. Но здесь что-то пошло не так. Старостой был Сергей Потапович Ярстейхер. Из немецкого в нем была только фамилия, однако сам он являлся ярым противником Германии. Умел вовремя это скрывать в свои пятьдесят с лишним лет.
Василий вошел в комнату. На старой табуретке сидел уже Вячеслав. За столом расположился Ярстейхер.
– Здравствуй, Василий. – Почти шепотом сказал староста, продолжая писать ежедневный отчет. – Выстрелы твоих рук дело?
Флусенко остановился у середины комнаты. Рука искала жетон, но почему-то не могла нащупать его.
– Да. Я не собираюсь хоронить его…
– Ты подставил все гетто. – Ярстейхер положил ручку и поднял глаза. – Если к нам заявится гестапо, то нам придет полная задница. А если мы не предоставим виновного, то вместо тридцати русских, евреев или цыган, на “поклон к фюреру” отправятся все сто.
– Мы можем просто не позволить им это сделать. – Промолвил Василий.
Староста снял очки и сложил руки.
– Знаешь сколько сейчас здесь живут? Четыреста восемьдесят восемь человек. Неделю назад было ровно пятьсот. А знаешь сколько из этих людей могут держать хотя бы вилку или нож? Чуть меньше половины. И это лишь держать! И всего лишь около девяносто смогут сопротивляться. А из них где-то одна треть отроки.
– Я первого немца убил, когда был мал. И они смогут.
Вячеслав с табуретки и начал ходить по комнате.
– Чтобы биться нужна надежда. – Начал он. – Здесь ее нет и никогда не будет. Сергей Потапыч пытается донести, что нет людей. Слишком большой риск затевать драку.
– Недавно я взорвал немецкий ресторан, полный чиновников и вояк.
Оба внимательно посмотрели на него с большим интересом. В воздухе повисло недолгое молчание. Ярстейхер дрожащими от тремора руками надел снова очки.
– Видимо, ты знаешь, что делаешь. – Сказал староста и зашмыгал носом. Но оружия на всех не хватит. У меня в тайнике лишь одиннадцать ржавых винтовок и несколько штурмгеверов.
– Сергей Потапыч, прошу, не надо! – Резко остановился Вячеслав около его стола. – Погибнут все!
– Довольно, Вячеслав, прятаться. Мы и так все умрем. Но лучше я погибну как воин, чем буду гнить здесь.
– Мы ошибаемся. Очень сильно ошибаемся. Немцы не станут с нами милосердиться. Они подведут танки, орудия и утопят все в крови. Вы же воевали, вы знаете!
– Да, знаю. Потому и приму свой последний бой!
Ярстейхер встал и демонстративно начал рвать все документы, все листки, что он когда-то посылал туда за забор, повторяя каждый раз “Довольно! Довольно!”
– Оставьте хоть ежедневный отчет… – Разочарованно и с обидой говорил Вячеслав. – Они заподозрят… Поймут…
– Да. Ты прав… – Остановился староста.
– Я добуду еще пушки. – Вмешался Василий и отвел руки за спину. – Вячеслав мне поможет.
– Если вы и хотите поднимать восстание, то нам нужно время. Пока у нас лежит гестаповец - огонь на зажжется. Один наш маленький остров, к тому же, ничего не решит. Нужно идти в другие районы.
– Сначала спрятать тело. – Сказал Сергей Потапович. – Василий. Ты убил - ты и закапывай.
– Нет! – Крикнул Флусенко. За спиной он сжал кулаки. – Никогда я не похороню фашиста!
Ярстейхер отвернулся и посмотрел в окно, а Вячеслав тяжело вздохнул.
– Василий, ты хотел нам помочь. – Сказал староста. Также почти тихо. Его голос смешался с ветром, вырывающимся из окна. Клочки бумаги летели в сторону Флусенко, падая у его ног.
Все замолчали. Ждали его ответ. Он хотел, хотел уйти прочь, громко хлопнув дверью. Сделать все также, как в ту ночь. Василий вспомнил тот вечер вплоть до минуты. Вспомнил Яковлева, пытавшегося его успокоить. Вспомнил, как он от злости спровоцировал Ловчина и слова Александры.
– Хорошо. – Глаз Флусенко полностью закрылся, а второй моргнул. – Я помогу.
Эти слова дались ему с большим трудом. Чуть-ли их не выдавил. Нижняя челюсть малозаметно затряслась. Цепочка на шее как будто давила и затягивалась. Рукой он искал жетон, но опять не нашел и сдался.
– Подожди, Василий. – Ярстейхер обернулся в его сторону. – Так ты “наш”?
– В каком смысле? – Флусенко сделал шаг вперед.
– Ну, “Наш”. – Староста пожал плечами. – Не ты ли убиваешь немцев?
– Я не убиваю, а вершу правосудия. – Василий почувствовал холодный пистолет за спиной.
– Ты знаменитость у нас. – Глаза Вячеслава впервые с момента знакомства засверкали. Голос стал бодрее. – Глянь, что о тебе они пишут.
Вячеслав кинул свернутую газету Флусенко. Тот раскрыл ее. Первый заголовок: “Двойное офицеров на Гитлерплатц. “Ночной судья” вышел на охоту.”.
– Я не вершу правосудие известности. – Раздраженно ответил Флусенко и кинул газету обратно Вячеславу.
– Тогда ради чего? – Вячеслав смотрел прямо на него.
– Ради мести!
– Для мести нужна идея. – Равнодушно ответил Вячеслав.
– И она есть! – Крикнул по-ораторски Василий. – И это Великий суд.
– Что это?
– Каждый немец заслуживает смерти!
– Тогда я ее не поддерживаю. – Отмахнулся Вячеслав.
– Почему?
– Я не хочу быть как они.
Василий почувствовал некий удар под дых. Это был шах и мат. Примерно такие же слова сказала тогда ему Александра.
“Они жаждут свободы, а не перевоплощение чудовища”.
– Я пойду закопаю его. – Невнятно пробормотал Флусенко. – Скоро вернусь.
И опять он ушел. Но в этот раз без крика, без скандала. Даже несколько по-английски. Видимо, просто уже нет смысла кричать, когда вокруг нет никого.
Василий медленно закрыл дверь поребрика и посмотрел направо. Убитый все еще лежал на спине. Все осталось на месте.
Флусенко подошел к нему. Глаза были открыты, но в них уже не было жизни.
“Зачем ты мне попался? – Говорил сам себе он. Даже для себя он не понимал, говорит ли он это со злобой или с сочувствием, ощущая вину. – Не надо было тебе сюда идти.”.
Он присел и медленно рукой закрыл ему глаза, а затем понес на себе к забору.
Можно было его выкинуть за ограждение. Можно было его сжечь, так сказать “Кремировать”. Но почему-то тогда у него не нашлось в голове такой мысли. Думал лишь о том, что закопав тело, он спасет их. Всех.
Дошел до той свалки. Как удачно, около нее была лопата. Видимо, Василий не первый, кто это делает здесь. Час работы - и готово. Можно представить, что копаешь траншею, чтобы было легче. А ведь в Черной лиге у него это получалось лучше всех.
Первые клочки земли полетели в стороны. Как же жалко чувствовал себя Флусенко! Пару дней назад и подумать не мог, что будет хоронить немца. И этот убитый… Возможно, он и никого не убивал из русских. Этого никогда теперь не узнать. Слова его буквально засели в голове. Эти жесты отчаяния и осознания, что стоишь у пропасти…
“У меня здесь любимая!”
Этот крик разлетелся криком в мыслях и словно пожирал рассудок. С каждым новым броском земли он становился все громче, пока не превратился в один душераздирающий гул. Шрам вдоль щеки и до самой шеи начал жечь снова, как тогда, когда прилетела лопата. Лопата…
Флусенко кинул ее в сторону. Вокруг все завертелось и закружилось. Он едва стоял на ногах. Василий посмотрел еще раз на тело сзади. Предстала перед ним та фотография девушки.
И заплакал. Нет, не от осознания того, что случилось. Он вспомнил Анюту. Ее нежный смех, от которого таяло сердце. Ее голос, сравнимый лишь с щебетаньем птиц. Как она смотрела на него! Это была вторая мама. Такая же заботливая, ласковая к своему родимому сердце. Ах, время! Куда же летишь ты? Не ценим тебя и ты убегаешь. Убегаешь подальше от нас, унося далеко вперед. Верни все назад, время… Василий рыдал. Рыдал как тогда около пилота. Он отошел назад, почувствовал дерево за спиной и упал. Чувство было такое, словно убили его, а не он немца. Сердце обливалось кровью.
А как же Машенька? Та самая его дочь. Она даже почти толком не знает своего отца. Как похожа была на маму! Но нет… Нет… Ни Анюта, ни Машенька не заслуживают его. Они не должны его любить. Василий их никогда не обязывал это делать.
И Тимофей… Это же он. Он - Эрих Фромм. Он знал Александру. Перед их последней встречей Заболоцкий намекал ему, что уйдет из Черной лиги после войны с Новосибирском. Точнее сказать, Василий не понял тогда его. И лишь сейчас он осознал. Все.
Да, он ушел из Черной лиги. Отказался от Великого суда. Возможно, он сейчас счастлив. Хотя нет. Тимофей в плену. Он там, у тевтонцев. Что-то подсказывало ему это. Его нужно вытащить оттуда. Но как?
Флусенко вытер красные глаза, встал и продолжил копать. Только уже еще быстрее. С неким комом между ребрами. Или это так потяжелела цепочка?
Скрипя зубами, выдыхаясь, он закончил рытье ямы и перелез через нее. Василий видит этого немца последний раз.
Почва полетела вниз на тело. Флусенко то останавливался, то снова продолжал. И так по кругу. Через пару десятков минут все было готово. Василий сидел опять у того же дерева. Лопата была кинута на свалку. Боковым зрением он заметил фигуру. Это Вячеслав. Он встал около него, скрутил бумажку и закурил.
– Не думал, что ты его закопаешь. – Когда он говорил, изо рта вверх летел серый дым.
– Я и сам… – Зачем-то Василий остановился и закрыл рот.
– Что? – Вячеслав отвел взгляд от места захоронения и посмотрел на него, вдохнув табак, щурясь.
– Чем ты будешь заниматься после освобождения? – Медленно и спокойно спросил Флусенко.
Вячеслав призадумался и кинул самокрутку на землю. Лицо его приняло странное выражение. Было непонятно, удивляется ли он или рад. В конце концов он через пару секунд убрал эту гримасу.
– Женюсь. – Уверенно ответил он. – Хочу любить. И фамилию тоже очень сильно хочу. Так стыдно бывает, что она у всех есть, а у тебя нет. Может, конечно, это звучит по-детски…
Василий дальше его не слушал. Фамилия… Иногда человеку не хватает лишь немного длч полного счастья. Не ожидал он. Предполагал, что желанием его будет обустроить новый дом купить машину или уехать из гетто.
– А ты чем будешь заниматься?
Для него не было ничего сложнее, чем ответ на подобный вопрос. Такого же формата его спрашивали когда-то сослуживцы: “Что ты будешь делать в отпуске? А что ты будешь делать после войны с нашими?” И всегда у него был лишь один ответ.
– Не знаю. – Ответил Василий и махнул рукой. – Никогда не думал о таком уже лет десять.
– Десять лет назад мы были так молоды. – Вячеслав доставал вторую самокрутку.
– Да. – Флусенко опустил голову, смотря на зеленую траву у дерева. – Тогда все было по-другому, так просто. Сейчас - серость. Мы и сейчас молоды, но наши разговоры похожи общение двух стариков. А старики уже прожили свой век. Потому я и не думаю, что будет дальше. Я солдат.
– Всегда есть шанс все исправить.
– Нет. – Флусенко бросило в озноб. – Уже поздно. Мне уже поздно.
– Возможно, Василий, мы никогда не поймем друг друга. – Он присел рядом с ним под дерево. – Но спасибо тебе. Ты даришь многим надежду. Спасибо еще раз тебе. Пойдем к старосте. Ему есть, что тебе сказать.
Они нехотя встали и пошли к Ярстейхеру. Через пару минут, Василий и Вячеслав уже были там.
– Василий! – Приободрительно вскрикнул Сергей Потапыч, допивая остатки цикория. – Ты как раз вовремя. Пока тебя не было я проводил важные разговоры по телефону…
– Его прослушивают. – Перебил Василий, садясь на табуретку.
– Верно. И на этот случай у нас с другими старостами есть кодовые слова, даже предложения. Я связался с несколькими гетто. Как минимум два района точно возьмут еще в руки оружие. Другой староста обещал поддержку от диссидентов и подпольщиков и, что самое важное, от самой СВР!
– Диссиденты не буду стрелять в других немцах. – Сказал Вячеслав, пытаясь почесать спину. – У них недавно относительно гражданская война была.
– Что вы докопались! – Ярстейхер швырнул карандаш на стол. – Как закончу - так и говорите. Так… Черт! Всю мысль испоганили! Итак… Сам факт - мы не одни.
– Похоже, с этого момента придется уверовать в Бога. – Иронично произнес Вячеслав, почесывая уже затылок.
– Что скажешь, Василий? – Староста разглядывал Флусенко, сидевший с опущенной головой.
– Не все выживут в этот день восстания. Но мы умрем с честью. В этот день фашистская кровь будет литься рекой. И прольется она справедливо.
Опускались сумерки. Май выдался очень теплым в этом году в Петербурге. Дни становились больше, а ночь отступала. В гетто впервые можно было услышать радостные голоса. Их не было слышно много лет. И каждый человек, от русского до еврея, от иссохшего полумертвого трупа до старосты произносил лишь одно слово, что вселяло надежду. Наш. Оно передавалось из уст в уста, из подвала в подвал, из барака в барак. С каждой новой смертью районы ликовали.
За окном послышались голоса. Несколько. Ярстейхер прислушался.
– Там немцы. ‐ Взволнованно сказал староста и пригнулся.
– Я разберусь. – Василий передернул пистолет.
– Нет, стой! – Вячеслав взял его за руку. – Не делай этого! Ты подставишь всех, не только себя.
– И что ты предлагаешь? – Флусенко поставил оружие на предохранитель.
– Переждать. Это лучший вариант.
– Уходите. – Твердо говорил Сергей Потапыч. ‐ У меня небезопасно. Они первыми заглянут ко мне.
Вячеслав и Василий переглянулись между собой. Возможно, они больше не увидят его. Старик, что прошел Великую Отечественную войну, был в концлагере, потом в РОА, а затем уже и старостой гетто. Ему нечего было терять.
– Прощайте, Сергей Потапыч. – С болью сказал Вячеслав.
– Мы отомстим, старик. – Кивнул на прощание Флусенко.
Они поднялись на этаж выше. Слышен был стук сапогов и туфель по лестнице. Взглянув за перила, Василий принялся считать. Четыре, семь, одиннадцать? Или трое? Сбился со счета. Опять гул.
Из комнаты Ярстейхера послышались крики и что-то похожее на удары.
– Давай проскочим! – Шепнул Вячеслав Василию. Тот не мог убрать руку от пистолета. – Я первый.
Вячеслав быстро перебежал на цыпочках лестницу и попал на улицу. Выглянув из окна маленького пролета, Флусенко увидел своего товарища. Тот показывал палец вверх.
Выстрел. Эхо от него. Вячеслав упал на колени. К нему подбежал немец и толкнул его в голову ногой. Это была ловушка.
Василий спрятался за подоконником. Выход был только один. Пути нет. Но что, если…
Флусенко перепрыгнул ступеньки и пулей спустился на первый этаж. Свернул налево и выбил первую попавшуюся дверь. Кровь кипела, бурлила, мышцы горели. В комнате никого не было. Василий увидел окно. И разогнался.
Не прошло и секунды, как он оказался на асфальте вместе с осколками. Так не хотелось вставать. Сделал выпад и рывком спрятался за каким-то деревом. Это выглядело забавно, так как оно не закрывало его полностью, а со стороны выглядывали плечи.
Василий продышался. Вдруг ему что-то стукнуло в голову. Он достал пистолет, проверил патроны в магазине. Четыре. Щелчок. За сколько-то метров от него послышались шорохи.
Кувырок в сторону. Хватило мгновения, чтобы поймать немца в прицел. Выстрел. Тот свалился, крича несвязное. Из угла на крик прибежал второй. Выстрел, и он, хватаясь за шею, упал. Флусенко понимает - надо бежать. Но что-то его держало.
Почувствовал какой то удар. Плечо несколько горело. Он увидел отверстие. Ранен. Стреляли из окон. Он побежал к забору, а там скрылся за грудой песка. Пока бежал, за спиной чувствовался полет пуль. Несколько пролетели прямо над головой со свистом.
Оцеплено ли гетто? Это сейчас самый главный вопрос. Если да, то бежать вовсе некуда. Если нет, то есть шанс. Сейчас или никогда.
Весь порезанный, с больным плечом он упал на дорогу. Падение выдалось очень неудачным. Похоже, содрал кожу на колене и подвернул левую ногу. Хромая, он медленно побежал куда глаза глядят. Сколько он бежал? Непонятно. Помнит лишь, что на него косились прохожие, а затем свернул в тупик. Здесь можно будет переждать.
Он присел рядом с мусоркой и пытался нащупать жетон. Его не было. Достал наконец цепочку. Флусенко все понял. Понял, как его нашли. Понял, что это из-за него погиб Вячеслав, Ярстейхер и, скорее всего, целое гетто.
Василий начал вспоминать клятву. Проговорил про себя все кроме одного.
“Я буду щитом России… Я буду щитом России…”
Ночь все же опустилась. Звезд не было - лишь темное небо. И больше ничего