В седых туманах, где багряный свет
.
Скользит по склонам древних, строгих гор,

Жил Полоз - змей могучий, вековой,

Хранитель тайн под сенью лесной.

Он стражем был в земных глубоких жилах,

И золото стерёг, и камня тайный блеск,

Но даже мощь склоняется пред вечностью,

И Полоза настигла скоротечность.

Вот он застыл в каменистом затворе,
Окованный стылой, гранитной судьбой
Ни вздоха, ни слова - лишь в вечном просторе
Немой его стан стоит над землёй.

Где сердце билось - там сверкает медь,

Где лёгкие - там уголь и зола,
А кровь его, что жизнь в себе несла,
Тяжёлой нефтью в недра утекла.

И потому стоят веками,
Как исполины на посту,
Уральские хребты над нами,
Храня легенду и мечту.

Хранит преданья тихий сад,
Где яблоки в листве блестят,
Спускается с высот она -
Печали сумрачной полна.

То птица Сирин, вещий сон,
Пускает в тишину свой стон.
Её напев летит с тоской,
Будя затихнувший покой.

Лицо в сиянии зари,
И нимб мерцает позади.
Слеза скользнёт по щеке -
Растаяв тихо на листке.

Но вот полдневный час настал,
И Сирин скрылся за скалой.
А к яблоням, паря, летит
Алконост - радость им сулит.

Взмахнёт крылом - и с высоты
Стряхнётся дождь живой воды,
Напитав каждый нежный плод,
Чтоб исцелял он весь народ.

Обрызганы с крыла росою,
Напоены живой красою,
И тень утраты прочь уйдёт,
И сад прозревший оживёт.

Две птицы в яблоневом сне
Поют о свете и весне:
Одна - о сумраке и тьме,
Другая - о любви и дне.

И в их напевах мир живёт,
Где грусть и радость - заодно,
Где через слёзы и любовь
Рождается надежда вновь.

Размытые границы. Гаснет свет.
Где манеры прошлых лет?
Вместо вежливых речей
Слышим злобу палачей.

Забыты честь и такт былой,
Звучит повсюду грубый смех.
Мужчина хвалится хуло́й,
Считая низость за успех.

Свободой слова маскируют низкий слог,
Прямолинейность путают с цинизмом.
Из всех щелей сочится яд,
Агрессия смердит дешёвым попули́змом.

Слова звучат, как острые ножи,
Смеются, сыплют оскорбленья.
И в этом потоке лжи
Нет ни стыда, ни сожаленья.

Он кричит, забыв про такт,
Сыплет градом грязных слов.
Оправдает всё формат -
Каждый грубости здесь рад.

Когда оскорбления стали нормой?
Куда исчезла честь мужская?
В эфире льётся грязный монолог,
В лицо летят ярлык и грязь.

Назвать «эскортом», плюнуть в душу,
Свести на нет её труды -
Границы вежливости рушат,
Сжигая доблести мосты.

Защита чести - сразу скандал,
А нападавший - будто в праве.
Он громче всех здесь выступал,
Сидя на выдуманном лавре.

Назвать всё это «стилем» так легко,
Оправдывать жестокость и нахальство.
Зашли мы в этой злобе далеко,
Прощая хамство, грубость и бахвальство.

Когда же стало это нормой -
Прилюдно женщин унижать?
За этой агрессивной формой
Пора бы низость распознать.

Хватит слабость прикрывать,
Яд за честность выдавать.
Нужно прямо говорить:
Грязь нельзя боготворить.

А слёзы льются прямо на экран...
Зачем оправдывать позор?
Мы в мире странном все живём,
Где хамство - главный эталон.

Спросил бетон у сломанной берёзы:
«Зачем растёшь сквозь серый тротуар?»
Она роняла утренние слёзы,
Встречая смога душный, злой удар.

«Я здесь жила до башен и заводов,
До рёва трасс и ядовитых труб.
Теперь я тень исчезнувших восходов,
А твой венец величия так груб».

Спросил асфальт у старого куста:
«Зачем расти, где жизнь искорена?
Здесь нет зверей, их вытеснил прогресс,
И трубы заменили древний лес».

Ответил корень, пробивая дно:
«Нам жить с тобою вместе суждено.
Я не слуга, а ты не господин,
В подлунном мире жребий наш един.

Смотри: как плющ обнял кирпичный дом,
Как птичий хор поёт над гаражом.
Мы делим воздух, воду и печаль,
Смотря в одну отравленную даль».

И лес добавил тихо: «Ты — не хозяин и не царь,
Уйми свою слепую власть.
Бетонный плен сковал поля,
Вздыхает тяжко вся земля.

Мы не враги, мы связаны судьбой,
Твой шумный град останется со мной.
Но дай вздохнуть, очисти этот край,
И вместе мы вернём зелёный Рай.».

Мы мнили: человек — венец творенья,
Но рушим дом, в котором мы живём.
Уходят виды в бездну, как виденья,
Под чёрным, разъедающим дождём.