Как ровно снег на землю лёг,

И кровью панцирь пропитался,

А он никак мне не помог,

Хотя ведь даже не пытался.

Луна в снегу блестит загробным светом,

В земле алеет плоть,

Метелью воет Поднебесной

Душа, что замерзает вновь.

Юката в тряпки превратилась,

А гэта уж давно слетели с ног.

Меня убили бессердечно

В ту ночь, когда нашла я в жизни толк.

Я заковала в панцирь сердце,

Укрыла мысли от людей,

Я сохранила блюдо мести,

Чтоб подарить убийце, словно я злодей

В этой истории печальной,

Где в снежной чаще ледяной

Сквозь ели, дубы и берёзы

Танцую, словно призрак, потерявший свой покой.

В свету небес посеребрится кожа, глаза будут сиять луной,

Белёсыми руками я дотронусь, окрашу небо красною зарёй.

На снежный крой вновь упадут кровавы капли, а слёзы будут литься с глаз.

Я растворяюсь с крыльями рассвета,

Чтоб вновь проснуться средь деревьев в снежный, ночной час.

Странная тревога накатила,

Мигает тёплый приглушённый свет,

Во тьме подвала придавила

Меня опасность здешних мест.

Сквозь полутёмки ничего не разглядеть,

На стуле связаны верёвки,

Дым закрывает весь обзор,

Но отчего-то кажется он тёплым.

Так душно, что тошнить уж начинает,

Мне полной грудью не вздохнуть,

Надежда тихо умирает,

Что я смогу поглубже воздуха вдохнуть.

Кружи́тся сильно голова,

Картинка мутная предстала,

Всё колесом несётся у лица,

И кажется всё так нереально.

Я слышу крики, голоса, меня вновь настигают бредни,

Я вижу красные глаза, но резко будто всё темнеет,

И вновь по новой карусель, круговороты, крики, фразы,

Но душит, душит меня глаз метель,

И вкус металла едкий, как стеклянный.

Из носа что-то тёплое течёт и капает на подбородок,

Оно рубинами цветёти лепестками тёмной розы.

Звучит звенящая тишина, в ушах даже не слышно шума вроде,

Накатывает сон и темнота, сейчас придёт ко мне тревога.

Холод окутал ленинградцев, погасли все огни в домах.
Рано утром умер старый дядя Вася, от холода заснул он на санях.
Сегодня закопали маму, сил не хватило, до работы не дошла.
Но нам последний кусок хлеба втиснула в руки, из сердца вырвала.
Пишу я в дневничке своём коряво, ведь не окончила я даже первый класс.
Я даты в столбик записала,
Две строчки остались — они для нас.
Пишу я за столом, а взгляд цепляется за угол.
Там похоронка на отца лежит.
Сестрёнка тихо на кровати предсмертно, жалобно скулит.
Я слышу звуки метронома, его удары отдаются в голове.
Я слышу взрывы, бомбы, бомбы!
О Господи, как страшно мне!
Смолкают звуки, на кровати тихо.
Сестрёнка больше не скулит.
Тонюсенькой рукой пишу я дату,
Буржуйка больше не горит.

Я нем и стар, я безоружен.

Вокруг витает дым узорный, словно кружева.

Я вновь забуду место то спокойное,

Где нашла пристанище душа моя.

Витиеватыми узорами на окнах,

Дымом, что окутал, как туман,

Песнями, чьи мне не слышны ноты.

Я закутал в пелену вновь свой обман.

Казалось, жизни годы пролетели, неделя за неделею прошла.

Юность моя давно уже замлела,

И подкралась старость не спеша.

Душно в комнате, на улице, в квартире.

Жёлтый свет как будто забирает кислород.

Как тревожно, но удушающе красиво

Капает на землю красный сок.

На чистом снежном одеяле
Тёмною бездною цветёт
Рубинно-красным покрывалом
Цветков лакориса бутон.
Предвестник смерти в лепестках
Кроваво-красной каплей сока
Вновь падает на снежный крой,
А тело прошибает током.
В морозном воздухе зима,
И в вальсе кружатся снежинки.
Мигает как-то мне луна
И исчезает невидимкой.
Взгляд размывается опять,
И расцветают вновь бутоны.
Они прекрасны и страшны, ведь родилися все из крови.
Свинцовой пулей «Армалита» прострелена была душа.
Была безжалостно убита и брошена в лесу одна.
Сильно шатаясь, побреду я на встречу белой смерти ледяной.
Лакорисы горят всё ярче,
Маяча страшною судьбой.
И вновь по новой прорастают
Из сердца мёртвые цветы.
Они блестят потусторонним светом
И разрастаются в кресты.
На чистом снежном покрывале
Моя душа с морем цветов
Казалась ужасающе кровавой:
Предвестник смерти
Среди белых роз.