Солнце поднималось все выше над крышами домов и все дальше вползало в здание железнодорожного вокзала, растягиваясь на полу большим оранжевым пятном. Привокзальные часы показывали без двадцати шесть. До отправления мне оставалось немногим больше часа.
Я ехал с пересадками, и жаждал уже наконец вернуться домой, поскольку последние два дня провел в дороге, не имея ни душа, ни запасной одежды.
Напротив меня сидел пожилой мужчина. Он был в старом поношенном костюме, в темных очках и с тростью в руке. У его ног сидел желтый лабрадор на поводке. Судя по всему, мужчина был слепой, а пес был ему поводырем.
Мужчина сидел почти неподвижно, изредка чуть натягивая поводок, когда пес вертел головой по сторонам — на проходивших мимо людей.
Несмотря на дурной сон в последние дни, я не хотел теперь спать. В голове была удивительная ясность, а на сердце — спокойствие. Я связывал это с тем, что уже давно не бодрствовал утром: последний год я ложился с рассветом и просыпался только после обеда. Этот режим стал моей нормой, и мне не хотелось уже его менять. Теперь же в моих биологических часах произошло изменение, этакий откат к прежним настройкам.
Объявили посадку на следующий рейс.
Неподалеку от мужчины с собакой расположился молодой парень с большим туристическим рюкзаком. На парне был черный бомбер, также черные штаны и красные «найки». Светлые волосы собраны на затылке в пучок, при этом виски выбриты.
Внешне он очень напоминал меня семь-восемь лет назад.
Парень достал из рюкзака книгу и принялся читать. Обложку книги мне было не разглядеть. Пес-поводырь с интересом разглядывал нового соседа.
Рядом со мной сидели две женщины. Они увлеченно говорили о текущей войне и о политике. Одна говорила о том, что руководству нашей страны следует быть жестче в военном конфликте с Украиной. Другая говорила, что нас по всему миру считают фашистами за нашу грубость и беспощадность и что нам, дескать, наоборот, надо быть мягче…
При этом обе женщины кивали в ответ на поочередные высказывания, как бы соглашаясь в выводах, очевидным образом противоречивших один другому.
Складывалось впечатление, что женщины говорили лишь затем, чтобы просто говорить.
Я тем временем вспоминал, как много могил «свошников» видел в последние дни, когда мы проезжали через Ростовскую, Брянскую, Курскую и другие области.
Могилы солдат с Украины всегда были украшены флагами и выделялись на общем фоне.
Бытует мнение, что во времена Великой Отечественной Войны в нашей стране не было семьи, которую бы эта война не затронула. В последнее время в кругу моих знакомств не осталось тех, кого так или иначе не затронула бы война в Украине.
Не прошло и полугода с тех пор, как погиб мой давний друг. Мы были знакомы еще с начальной школы. И хотя последние несколько лет мы практически не общались, новость о его гибели поразила меня.
Его звали Артем, и он был офицером в звании лейтенанта. В школьные годы он хотел стать врачом, но родители настояли на том, чтобы он стал военным — они объясняли это его неспокойным характером и материальной стабильностью данной профессии. В итоге Артем согласился с родителями и поступил в военный вуз. Родители оплачивали его обучение и были очень рады за сына. Но потом пришла война.
Мне доподлинно известно, что у родителей Артема были связи с несколькими известными докторами и что вскоре после объявления войны они пытались отмазать сына. Известно мне и то, что Артем, долгое время не желавший принадлежать военной профессии, отказался от предложения родителей. Он аргументировал это тем, что все его друзья офицеры уехали воевать, а значит, и он тоже отправится на войну.
Тут и сказался его неспокойный характер: ни отец, ни мать не смогли его переубедить. Практически всю свою зарплату Артем отправлял родителям. Так продолжалось немногим больше года. А потом Артема убили.
Ему дали Героя России. Посмертно. За то, что он пожертвовал жизнью, спасая рядовых со своего взвода. Их он спас, себя — нет.
На похоронах было много людей. С матерью Артема вскоре после похорон случился сердечный приступ, после которого она перенесла сложнейшую операцию и осталась инвалидом, прикованным к постели.
У Артема остался младший брат — Даня. Сейчас он вместе с отцом ухаживает за матерью. Мне известно, что Даня тоже хочет стать врачом — как когда-то хотел этого Артем.

Музыка у меня в наушниках прекратилась. Достав телефон, я обнаружил, что у меня снова пропал интернет. В последнее время это не было редкостью и объяснялось работой глушилок и атаками беспилотников.
Через какое-то время на вокзале началась паника — сообщалось, что беспилотники атаковали радиозавод, расположенный неподалеку от железнодорожного вокзала.
Руководством вокзала было принято решение согнать всех, кто был на вокзале, в подвальное помещение.
Паника усиливалась. Две женщины, ранее сидевшие рядом со мной, теперь кричали всем о том, что главное — не допускать паники и сохранять спокойствие; однако теперь парадокс был в том, что вся паника исходила только от них.
Воздушная тревога продолжалась не более часа. Я сидел на своем рюкзаке с краю от выхода в главный зал. Поскольку интернета не было, а галдеть наперебой об ужасах войны с окружавшими меня людьми мне совсем не хотелось, — я читал Хемингуэя: еще давно мною был скачен на телефон сборник его ранних рассказов. Их я теперь и читал.
Когда чтение надоело, я вернулся в главный зал. Кто-то сделал так до меня, кто-то последовал моему примеру.
Сообщили, что все рейсы на ближайшие направления отменяются. А у меня в придачу к этому совсем разрядился мобильный.
Чтобы зарядить телефон, мне было необходимо расположиться прямо в центре зала — под самым куполом, откуда ранее как раз всех прогнали. Розетки были только там.
Накинув рюкзак на плечо, я отправился в кафе, расположенное неподалеку от вокзала.

Когда прогремел первый взрыв, я переходил дорогу. В ту же минуту прогремело еще несколько взрывов.
Здание железнодорожного вокзала дымилось. Мне не было видно основной вход, но по черному дыму стало понятно, что удары пришлись именно в ту часть.
Люди жались по углам. Кто-то кричал. Автомобильные сигнализации заглушали вой воздушной тревоги.
Обогнув здание вокзала и подойдя к основному, наполовину заваленному входу, я увидел первые трупы.
Было много пострадавших. Погибших было четверо: женщина, ребенок, а также пожилой мужчина с собакой поводырем.
Вой воздушной тревоги прекратился. Но теперь с разных сторон доносились завывания спец-машин: МЧС, скорая помощь, полиция, пожарные машины…

Прибыли бойцы ОМОНа. Здание вокзала оцепили.
Я сидел на скамейке неподалеку от главного входа. Многие из тех, кто стал свидетелем случившемуся, ушли еще до приезда спецслужб. Я остался. Теперь же всех, кто был на территории вокзала, не выпускали.
Рядом со мной на удивление стояли снова те две женщины, что ранее сначала так охотно обсуждали войну, а затем разжигали панику в толпе. Теперь они охали и ахали о произошедшем.
На другой скамейке сидел парень в красных «найках». Вместо книги в руках у него теперь был блокнот, в который он быстро что-то записывал. Он писал так увлеченно, как будто боялся что-то забыть и хотел как можно скорее запечатлеть свои мысли. Он писал так охотно, с какой-то даже нездоровой ухмылкой на лице.
Вдруг я поймал себя на мысли, что с завистью смотрю на него:
Что бы со мной ни происходило, я уже давно ничего не писал с тем вдохновением, которое сейчас, судя по всему, испытывал он.
«Все же мораль не имеет ничего общего с искусством», — вдруг подумал я.
А еще я подумал о том, что смерть — это всегда смерть, а война — это всегда война: со всеми ее последствиями…

Когда выносили трупы, накрытые черными пакетами, один из спасателей споткнулся на обломках турникета и носилки накренились.
Тогда с носилок свесилась окровавленная рука. Наручные часы на руке показывали «17:40».

В_начале был Огонь, и только после — Слово.
Огонь, однако ж, победил.
Сегодня книг здесь очень много.
Для них для всех Я приготовил спички и бензин.

Порядок губит книжный плес.
Гай Монтэг затерялся в дебрях леса.
Но механический Мой пес
Ему покажет Подлинности пьесу...

Из змей клубок
— Тут философия, поэзия и проза,
А также прочая пустая болтовня. Игрок
Ты заблудившийся. Угроза:
Смятение из книг лишит Тебя и Счастья, и труда.

Счастливым быть — Твоя природа.
И чем к Природе ближе, тем Счастливей Человек...
В Огне и Вечность, и Свобода!
О том Тебе, по Гераклиту, всякий бы сказал ученый грек.

Я что угодно докажу Тебе через идею фолианта.
Тем самым покажу Тебе Противоречие во всём.
Разматывай же шланг пожарного гидранта!
Затопим все противоречия Огнем!

Ты ни черта так и не понял.
Но Моя истинность Тебя ко Мне еще ни раз вернет!..
Огонь листы так сладко обнял,
Лишь только Ты нажал на огнемёт...

...И мчится, словно в бой,
По ветру снежному Прогресс
— Он точно бы железный конь.
Но Я, сгорая, насмехаюсь над Тобой,
Ведь все, что здесь сегодня есть, — Регресс.
И нет уже Меня, а только лишь — 🔥

В рассветных отблесках тумана,
Где с Правдою смешалась Ложь,
С небесно-синего экрана
Обрушился на землю дождь.

Рожь в поле напиталась влагой,
И лес встряхнулся от воды.
Уж Трусость обнялась с Отвагой.
От капель дождевых забулькали пруды.

И черви копошатся в мелких лужах.
Цветы на клумбах сникли головой.
А птицы в сером небе кружат.
И черный кот сидит на мостовой.

День к вечеру клонится быстро.
Познанье увеличивает Скорбь.
И небо стало лунно-чистым.
И дышит свежестью в ночи немая Обь.

Прозревши будущность небес,
Мы изошли из тени ночи.
Мудрец тогда снискал чудес,
От сна протерши свои очи.
Держась за идолов остывших,
В обыденности растворясь,
И Разум с Гением считая за почивших,
Искусством смрадным возгордясь,
— Вы от Развития отвыкли,
И в Деграданстве замерли.
Для вас Мы — праведность реликвий,
Для нас Вы — предок каменный...

Вы нас же создали когда-то,
Но после отупели вдруг.
Сковал вас лености недуг.
И снова брат, убитый братом...
— И снова Библия, Круговорот.
Опять История, Цикличность...
Поднявши взор на небосвод,
Мудрец узрит Эпизодичность.

И надобности нет гадать, что будет.
Живу сегодня. И стараюсь жить по чести.
Кто прав, кто виноват — история и время пусть рассудят.
Мне, главное, побольше искренности и поменьше лести.
Навечно в вашем сердце,
— Покуда оно бьётся.
Открыта в мою душу дверца,
Но лишь зайдешь в неё — и она запахнется.
Извечен внутренний надрыв.
И неустроенность, что бунт,
Зовет вперёд, толкает на прорыв.
Из доброты я создал кнут,
Стегаю им вам по сердцам,
Пока они не Заживут!..
Взлетим же к небесам!
И, может, и о нас тут песни пропоют.
Я наблюдаю эту Жизнь.
Но как здесь надо жить — не знаю.
Но, как бы ни было, ты из последних сил держись,
Все подлое в себе огнем сжигая!..
Моя задача очень уж проста:
Гуманизировать всё то, чего касаюсь.
Чтоб описать, в чем я раскаялся, не хватит и листа.
Я проживу насыщенную Жизнь, а после в ней раскаюсь...
Стих завершается простым заветом:
Неясный день да сменится погожим!
Зима согреется, накрывшись летом;
Будь Человеком, и притом — Хорошим.