Солнце во ржи

сам. Вот отлежусь немного и нарисую, если от созерцания безликих стен не сойду с ума. Напротив кровати — окно. Через него видно узкие темно-зеленые листья дерева, заслоняющие свет. На подоконнике замерли птицы, уставив в стекло круглые, полные надежды глаза. Пернатые посланники одиночества, они не нужны здесь никому.
— Ничего, накормлю вас позже, - шепнул я вслух, жалея их.
Они не улетают, ждут — привыкли к подачкам от людей, не понимая, что выживать надо самим. В палату вошла медсестра со шприцем в руках.
— Обезболивающее, — тихо сказала она, вонзая иглу.
Жгучая жидкость разлилась по венам. Испарина тут же градом скатилась по лбу. Глаза закрылись – и я снова в поле ржи у леса. Бегущий мальчик, босой, в застиранной рубахе, останавливается, и громко кричит: «Эге-е-е-ге-ей!» Ветер подхватывает голос, уносит к темным верхушкам сосен, где затихает эхом детских тайн. Мальчик обернулся, улыбнулся и махнул рукой. Серые наивные глаза, щербатая улыбка, взлохмаченные вихры. Это … я? Точно — я! А лес, пропахший грибами, поле, упирающееся в горизонт, деревянные дома — мое беспечное, далекое детство. Я скучал по тем местам, где рос, где был счастлив, где на деревенском холме поржавевшие таблички моей памяти: отец - Иван Михайлович, мама - Екатерина Васильевна, брат - Костя…
Измотанный ежедневной суетой жизни и проблемами, не был там давно…
Вина за брошенные корни жгла сильнее, чем болезнь.
Я открыл воспаленные глаза. Мираж? Бред? Или видел себя наяву... Болезнь сломала тело: ноги свинцом, руки дрожат, каждый вдох – нож под ребра. Но в глазах мальчика на поле жила искра - дух было не сломить…
Тянуло хлоркой и кофе из ординаторской, гулко хлопали двери, слышались шаркающие шаги. И снова - скрип-скрип, скрип-скрип. Мой надрывный стон эхом вплетался в этот суматошный ритм.







Здесь, в палате с белыми стенами, я один, на краю судьбы. Вердикт онколога должен был прозвучать завтра.
Играя тенями листвы на стенах, день подходил к концу.
Возле моей кровати проявились ангелы. Белый был соткан из солнечных бликов уходящего солнца - с крыльями перелива ржаного золота. Черный возник из сгустка вечерних теней под кроватью: его крылья были рваные, как пожухлые осенние листья. Зачем вы здесь? По мою душу? Черный шептал: «Грешен! Могилки забыл! Многих обидел! Стихи не дописал, забросил!»
Нет, темноте не покорюсь! Белый ангел жизни и прощения, укрой крыльями! Помоги! Дай вернуться - вину искупить…
Я стиснул зубы: боль взорвалась молниями в позвоночнике. Вцепился в холодные поручни кровати, медленно опустил ноги на ледяной пол и сел. Передохнул, глотая прогоркший воздух. Рывком поднялся. Боль кольцом сдавила тело, тянула вниз – но я не поддался! Шаг… Еще шаг! К окну! К той земле, что была пропитана запахом спелых ягод и теплом человеческих душ, где воздух был наполнен улыбками, а люди не терпели налета фальши. Мне хотелось неспешно пройтись вдоль леса и услышать, как громко кукует кукушка, считая года. Сесть на пригорок и смотреть, как солнце всплывает из ржи, зажигая колосья золотом, даря миру тепло. Вдохнуть пряный воздух рассвета и блаженно замереть от мысли, что жизнь продолжается. Моя жизнь! Заплакать от счастья…и жить...
Резкое хлопанье крыльев вернуло меня в реальность. Побелевшие пальцы сжали ручку оконной рамы. Напуганные моим движением, птицы вспорхнули и взмыли вверх, теряя перья, - туда, где свобода, туда, где мои поля…