Баллада о выжженных розах

Розы узорами в рамке,
Чёрные и красные, с шипами отравленными,
На могилу… Себе.
Но земля-мать не приняла дара,
Отринула камень и шёлк омертвелый,
И крикнула глоткой разверстой:
«Встань! Не для тебя эти плиты холодные,
Не для тебя этот праздник мёртвых!»

Ворон не сосчитать, кружат
Над плотью - вестник смерти.
И нет ничего,
Кроме крови запёкшейся
На плитах гранитных,
Где имена выбиты красивым шрифтом.

Но слушай, слушай, дитя малодушья,
Запёкшуюся эту повесть.
Коль выбрал ты шипы и черноту,
Так выпей же чашу до края -
До дна, где осколки зеркал,
Где радость - лишь память о ране,
А счастье - горячий металл во рту.

Вкуси не просто соль на губах,
А горечь пустот и распад висок пьяный.
Пускай по щеке, не слеза, а червь выползает из глаза,
Позволь ему съесть твоё солнце.
И боль - не укол, а дом твой отныне,
Где ветер гудит в рёбрах балкой,
А в подвале смеётся безумною дробью
Твоё же, загубленное, «Завтра».

Тогда - только тогда - поймёшь ты цену
Алого сока, что брызнет из вены живой,
Из той, что не срезана бритвою жёлтой,
А рвётся навстречу ветрам и дождям.
Поймёшь, как кричит, как ликует плоть,
Когда наконец-то чувствует,
Когда наконец-то живёт - даже болью, даже страхом,
Давящей грудью тяжелой монеты за вздох.

И ты поднимешься. Не призрак - человек.
С гранитной плиты, где твоё имя призрачное.
Сотрёшь ты кровь не платком, а ладонью,
И в небо, в проклятое, чистое небо,
Ты крикнешь не стоном, а рёвом.
Рёвом, что сдвинет стаи вороньи,
Что треснут буквы на камне гладком.
Рёвом рожденья. Сквозь боль. Сквозь мрак.

И пойдёшь. По острым камням. Босой.
Не в рай, не в ад - в другой день.
Где розы не в рамке, а дико, слепо
Царапают стены и воздух пьянят не шипами,
А пыльцой, золотой и смертельной.
Где в каждом глотке - и пепел, и мёд,
Где счастье - не тихая гавань, а буря,
Что выворачивает душу наизнанку,
Чтобы та, истекая светом и тьмой,
Рыдала. Рыдала. Рыдала.
Навзрыд. От ужаса жизни. От ярости.
От дикой, немыслимой, пьяной радости.


И будешь ты помнить всегда тот вкус:
Крови своей - не как жертвы, а как знамени.
И поймёшь наконец старый закон, неоспоримый:
Лишь тот, кто нырнул в свою бездну до дна,
Кто кости свои целовал на ветру,
Кто плакал кровавыми солями,
Взойдёт на вершину незримую утра
И выпьет всю боль этого мира, как чашу вина,
За жизнь. За страсть. За отчаянный пир
Под рёв сирен и пение пуль.
Вот он - наш удел. Вот он - наш смех сквозь хрип.
Вот он - наш стих. Выжженный. Вечный. Живой.