Глава 1
Сирена врывается в сознание острой волной, бьёт по ушам, отдаётся в висках тупой пульсирующей болью. Хочется заткнуть уши, но руки не слушаются.

Голоса доносятся откуда-то издалека, сквозь плотную вату в голове.

— Давление падает!

— Он не дышит!

— Интубацию, быстро!

Я хочу ответить, но горло сжато. Даже шевельнуться не могу — только чувствую, как машину трясёт на каждой кочке, как тело скользит по жёсткому пластику носилок.

Чьи-то руки берут мою голову, запрокидывая назад. В лицо бьёт свет, а в горло вставляют холодную трубку. Тошнотворное чувство, будто я сейчас задохнусь.

— Есть пульс! — Слышится женский голос. — Держимся!

С трудом разлепляю глаза. Жёлтые лампы на потолке, белые стены, красные цифры на приборах. Надо мной склоняются люди в масках. Три, или четыре.

— Он приходит в себя, зрачки реагируют.

Поворачиваю голову. Окно. За ним — обычный город. Серый, мокрый, но живой. Люди на тротуарах, машины в пробке, кто-то идет по пешеходному переходу. На остановке сидит старушка с сумкой. Обычный день. Всё, как всегда.

— Смотрит в окно, — говорит она. — Всё хорошо, парень. Ты будешь жить.

Голоса впереди, из кабины.

— Третий за смену, — говорит водитель. — И все с одышкой.

— Бывает, — отвечает женщина. — Осень. Сезон простуд.

— Ну да. Только странно, что так часто. Кашель, одышка.

— Не преувеличивай, просто день тяжёлый.

— Может быть. Но за последние пару дней таких вызовов много.

— Не думай об этом, — говорит она. — Просто работай.

Он хмыкает, но замолкает. Слышно только, как шуршат шины по мокрому асфальту.

Машина тормозит. Кто-то открывает заднюю дверь, и в салон врывается холодный влажный воздух. Голоса становятся громче, слышны шаги, звук катящейся каталки.

— Быстро, давайте. — Говорит женщина.

Закрываю глаза. Темнота.

Здесь, наверное, стоит объяснить, что вообще происходит.

Началось всё с обычного ноябрьского вечера. Я закончил смену в торговом центре, вышел через служебный вход, где обычно курят грузчики, — там пахнет сыростью и старой краской. Достал ингалятор из кармана куртки — старый, потёртый баллончик, который всегда со мной. Всегда проверяю, не забыл ли я его случаем.

Работа у меня простая — охрана. Мониторы, коридоры, иногда обходы по этажам. К вечеру ноги гудят, и я обычно просто дохожу до метро, сажусь в вагон и не думаю ни о чём. В тот день я шёл медленнее обычного — воздух был тяжёлый, холодный, и я чувствовал, как он застревает в груди. Списал на усталость. На погоду.

Помню, как на остановке кто-то разговаривал по телефону слишком громко, как мимо пробежал парень с собакой, как дворник сгребал листву в кучи. Обычный ноябрьский вечер. Я ещё подумал: «Ну вот, опять зима скоро».

А потом я не смог вдохнуть.

Это было не как обычно. Обычно я чувствую приближение приступа — свист в груди, лёгкое сжатие. А тут — просто стенка. Воздух упёрся в горло и не шёл дальше. Я достал ингалятор, нажал, сделал вдох. Бесполезно. Ещё раз — то же самое. Баллончик был полный. На днях я как раз взял новый.

Я прислонился к стене у входа в метро, пытался дышать медленно, но внутри разрасталась паника — знакомая, липкая, сжимающая грудь ещё сильнее. Я понимал, что, если не возьму себя в руки, будет только хуже. Но воздух не шёл.

Я начал сползать по стене, пытаясь устоять на ногах. Помню, как надо мной склонился чей-то силуэт, как кто-то выкрикнул: «Вызовите скорую!».

А дальше — сирена, свет, чьи-то руки и голос: «Он не дышит».

Ну а что было далее, я думаю, вы уже знаете.

Не знаю, сколько прошло. Время в больнице теряет смысл — его измеряют не часами, а сменами медсестёр, приёмами пищи, тем, как свет за окном меняется с серого на чёрный и обратно. Я очнулся окончательно, и первое, что понял, — я дышу. Сам. Без трубки, без аппарата, без чужой помощи. Грудная клетка поднималась и опускалась ровно, с привычным свистом, но это был мой свист, мой ритм.

Я приподнялся на локтях — голова слегка закружилась, и я прижался спиной к подушке, чтобы не упасть. Правая рука была вытянута в сторону, и я почувствовал, что в неё что-то впивается. Прозрачная трубка тянулась от иглы в локтевом сгибе к пластиковому пакету, подвешенному на штативе. Рядом стоял монитор, на котором мигали зелёные цифры. Пульс, давление, ещё какие-то показатели, в которых я не разбирался.

Комната была обычной больничной палатой. Три койки. Две заняты — мной и кем-то ещё. Белые стены, выцветшие, с желтоватыми разводами от времени. На тумбочке — стакан, графин. Моя одежда, аккуратно сложенная лежала упакованная в прозрачный пакет.

Мой сосед сидел на своей койке, поджав ноги. В руках у него была газета, развёрнутая на последней странице, — он внимательно водил ручкой по строчкам, иногда останавливался и что-то бормотал себе под нос. Старичок лет шестидесяти, с седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, в очках с тонкой оправой. На нём была старая, выцветшая больничная пижама, но он выглядел ухоженно — видно, что человек привык следить за собой.

Он оторвался от газеты, посмотрел на меня поверх очков и улыбнулся.

— О, живой! — сказал он бодро. — А я уж думал, ты не проснёшься.

Я попытался ответить, но вместо голоса вырвался только хрип.

— Тебя вчера вечером привезли, — продолжил он спокойно. — В реанимации тебя держали, трубки всякие вставляли. Сегодня уже сюда перевели. Так что ты почти сутки провалялся.

Он поднялся, шаркая шлёпанцами, подошёл к двери.

— Сейчас врача позову, — сказал он. — Лежи пока.

Он вышел. Я остался один. Слушал, как капает жидкость в трубке капельницы, и пытался вспомнить, что было до больницы. Обрывки: метро, холодный воздух, ингалятор в руке. Паника. Липкая, тягучая паника, которая сжимает горло. А потом — падение, темнота, сирена. Всё остальное расплывалось, как мокрое пятно.

Старичок вернулся. Следом за ним вошла медсестра.

— Ну что, очнулся? — Подойдя спросила она. — Как дышится?

Я хрипло выдохнул:

— Нормально.

Она проверила приборы, послушала дыхание трубкой, посветила в глаза фонариком.

— Всё в норме — сказала она. — Капельницу до вечера оставим, потом снимем. Полежи пока, потом поешь.

Она что-то записала в карту и вышла. Я хотел спросить, что со мной, но слова не складывались. Я просто смотрел на дверь, которая закрылась за ней, и понимал: вопросы подождут.

— Первый день всегда тяжёлый, — сказал он. — Завтра легче будет.

Я кивнул. Говорить не хотелось. Голос был хриплым, в горле неприятно першило. Я закрыл глаза и некоторое время просто лежал, слушая, как за стеной гудит телевизор и как старичок шуршит газетой.

Через пару часов принесли еду. Жидкая каша, чай, кусок хлеба. Я съел всё, почти не чувствуя вкуса — просто понимал, что надо есть, чтобы были силы. После еды я откинулся на подушку и некоторое время смотрел в потолок. Старичок сидел на своей койке, сложив руки на коленях. Газета лежала рядом.

— Меня Вадим зовут, — сказал я. Голос уже звучал лучше, хотя всё ещё был хрипловатым.

Он повернулся, снял очки, протёр их и снова надел.

— Виктор Петрович, — сказал он. — Приятно познакомиться.

— Взаимно, — ответил я. — Вы давно здесь?

— Неделя уже, через два дня выписывают, если всё хорошо будет. Сердце, понимаешь, пошаливает. Старое уже, не то. Всю жизнь курил, дурак, теперь вот расплачиваюсь. А ты чего здесь?

— Астма, — сказал я. — Приступ случился, ингалятор не помог. В больницу увезли.

— Астма — это серьёзно, — он покачал головой. — Я в молодости с одним работал, у него тоже астма была. Всё время при себе лекарства носил.

— Я тоже ношу, — сказал я. — Но в этот раз просто не помогло почему-то.

— Бывает, — сказал он. — Организм штука сложная. Главное, что живой. Отлежишься, и всё будет нормально.

— А ты знаешь, этажом выше что-то творится. Врачи бегают, маски носят. Говорят, туберкулёз обострился — много больных привозят. Мест уже нет, в коридорах лежат, прямо на каталках. Я вчера ходил в буфет, так по пути видел — народу тьма. Раньше такого не было. Видимо, осень, сезон.

— А вы не боитесь? — спросил я.

— Чего бояться? — он пожал плечами. — Надеюсь, сюда не привезут. Мне скоро выписываться, так что не до болячек. Домой хочу, к жене, к внучке.

Он улыбнулся, взял газету.

— А меня никто не ждёт. Родители погибли три года назад. Авария. Я с тех пор один.

Он опустил газету, посмотрел на меня поверх очков. Помолчал. Потом сказал:

— Жаль. — Сказал он. — Но это жизнь, а в жизни всякое бывает.

И снова уткнулся в кроссворд.

Я остался лежать, глядя в потолок. И почувствовал облегчение. Он не стал лезть с расспросами, не сказал «всё будет хорошо», не посмотрел на меня с жалостью. Просто принял и переключился. Я даже не знал, что мне это так нужно — чтобы кто-то просто не делал из этого трагедию. Устал я от этого. От того, что все вокруг начинают смотреть с сочувствием, подбирать слова, гладить по плечу. А тут — ничего. Я был ему за это благодарен.

Я закрыл глаза. Капельница тихо капала. За стеной гудел телевизор. Надо просто отлежаться, набраться сил и меня тоже скоро выпишут.

На утро я проснулся от того, что кто-то громко разговаривал в коридоре. Голоса были встревоженными, но я не мог разобрать слов. За окном было серо, как всегда, и я понял, что проспал почти до обеда.

Виктор Петрович уже сидел на своей койке, одетый в пижаму, но без газеты. Он смотрел в окно и задумчиво молчал.

— Доброе утро, — сказал я. Голос звучал уже лучше, хотя горло всё ещё саднило.

Он повернулся, посмотрел на меня и чуть заметно улыбнулся:

— Доброе. Выспался?

— Вроде да, — я потянулся и почувствовал, что капельницы уже нет. — А что за шум в коридоре?

— Не знаю, — он пожал плечами. — С утра уже бегают. Медсёстры что-то обсуждают, но ничего не говорят. Может, в новостях что-то показывают.

Я сел на койке. Внутри всё ещё была слабость, но я чувствовал себя лучше, чем вчера.

— В главном зале на первом этаже есть телевизор, — сказал Виктор Петрович. — Там обычно включают для всех. Хочешь, сходим? Мне всё равно пройтись надо, а то совсем залежался.

Я подумал пару секунд. Врачи вчера говорили, что пока лучше лежать, но идти на первый этаж — не бегать же. Я кивнул:

— Давайте. Только оденусь.

Я натянул спортивные штаны и олимпийку поверх пижамы. Мы вышли в коридор.

Больница выглядела как обычно, но что-то было не так. Медсёстры ходили быстрее обычного, у них были маски, на которых я раньше не обращал внимания. Кто-то из санитаров стоял у входа в приёмное отделение и о чём-то тихо говорил по телефону.

Главный зал был недалеко — просторное помещение с диванчиками, где обычно ждали родственники. В углу висел старый телевизор. Там сидело несколько человек — все смотрели на экран.

Мы сели на свободные места. На экране шли новости. Диктор говорил спокойным, но серьёзным голосом:

«...за последние несколько дней зафиксирован резкий рост заболеваемости респираторными инфекциями в ряде регионов. Медицинские службы переведены на усиленный режим. Гражданам рекомендуется по возможности оставаться дома, избегать мест скопления людей. В ряде городов введены ограничительные меры...»

Я смотрел на экран и слушал. Ничего особенного — осенью всегда болеют, обычные предупреждения. Но что-то в голосе диктора было не так. Слишком официально. Слишком напряжённо.

Виктор Петрович молчал, глядя на экран, не отрываясь.

На экране сменилась картинка. Показали больницу, нашу или другую — не понятно. Потом врача в маске, который говорил что-то о «необходимости соблюдать санитарные нормы». Потом снова диктор:

«В ближайшие дни возможны ограничения на передвижение между районами. Госпитали перепрофилируются для приёма пациентов с симптомами поражения дыхательной системы. Населению рекомендуется соблюдать самоизоляцию, избегать контактов с заболевшими...»

Я повернулся к Виктору Петровичу. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях. Его лицо было спокойным, но я заметил, как он сжал пальцы в замок.

— Похоже, серьёзно — сказал я тихо.

Он молча кивнул.

Мы ещё немного посидели. Я смотрел на экран, но уже не вникал в слова. В голове крутилось: «ограничения», «самоизоляция», «карантин». Раньше я слышал такие слова только в новостях про другие страны. А теперь это было про нас.

Через пару минут в зал вошла медсестра — та, что была вчера. Она оглядела нас и громко сказала:

— Все по палатам, пожалуйста. Вам выдадут маски, и просьба не покидать свои этажи без необходимости. Это временная мера, не паникуйте.

Люди начали подниматься. Кто-то перешёптывался, кто-то просто молча собирался. Я встал, и Виктор Петрович медленно поднялся следом.

— Пойдёмте, — сказал я.

Он кивнул, но я видел — он был взволнован.

Мы вышли в коридор. На входе нам дали маски — простые медицинские. Виктор Петрович держал свою в руках, не надевая.

— Вы чего? — спросил я. — Надевайте.

Он посмотрел на маску, потом на меня, и впервые за всё время я увидел в его глазах не спокойствие, а растерянность.

— Понимаешь, — сказал он тихо, — я же завтра должен был выписаться. Жена должна была прийти. Внучка. А теперь... — он махнул рукой в сторону зала. — Карантин. Мне теперь ещё неделю здесь сидеть, а то и больше.

Он вздохнул и надел маску, но я видел, как дрогнули его руки.

— Я понимаю, — сказал я. — Это неприятно. Но, может это не на долго.

Он посмотрел на меня и усмехнулся:

— Ты молодой, Вадим. У тебя еще много всего впереди, а я свое уже отжил. Хочу просто скорее вернуться к жене и внучке.

Мы пошли по коридору в сторону палаты. За нами шли другие пациенты, кто-то перешёптывался, кто-то кашлял. Где-то сверху, с третьего этажа, доносился приглушённый шум.

В палате было тихо. Виктор Петрович сел на койку, снял маску и положил её на тумбочку. Он смотрел в окно и молчал.

— Может, ещё не всё потеряно, — сказал я, пытаясь его подбодрить. — Завтра скажут, что ограничения снимают, и вы поедете домой.

— Вряд ли, — ответил он, не оборачиваясь. — Я в этой больнице неделю. Я видел, как привозят людей. С каждым днём всё больше. Это не просто какой-то грипп, Вадим. Это что-то другое.

Он замолчал. Я не нашёл, что сказать. Он был прав.

— Ладно, — сказал он после паузы, — не бери в голову. Всё равно ничего не изменишь. Поживём — увидим.

Он взял газету, но разгадывать кроссворд не стал — просто держал её в руках и смотрел в одну точку.

Я сел на койку и уставился в потолок. На тумбочке лежала маска, которую мне дали. Я смотрел на неё и думал: еще недавно я ехал в скорой, думал, что самое страшное уже позади. Но теперь казалось, что все только начинается.

Через пару часов в палату зашла медсестра. Другая, не та, что была раньше. Эта была пониже, с короткой стрижкой и уставшими глазами поверх бумажного респиратора.

В руках она держала поднос с едой, но еда была не обычной — как в столовой на вынос, всё запаяно прозрачной плёнкой. Она поставила поднос на тумбочку, потом достала из кармана халата несколько масок и положила рядом.

— Это вам прозапас, — сказала она голосом, приглушённым респиратором. — Теперь еду будут приносить три раза в день. Из палаты выходить только в туалет. Маски меняйте каждые два часа, если выходите в коридор.

— То есть даже выйти нельзя? — спросил я.

— Нельзя, — сказала она. — У дверей стоит охрана. Никого не выпускают и никого не пускают. Даже врачи, которые пришли на смену, теперь здесь ночуют. Таков новый приказ.

Она развернулась и вышла, закрыв за собой дверь. Я посмотрел на поднос. Рисовая каша и кусок хлеба.

Тёплая, но безвкусная. Ни соли, ни масла, просто разваренная крупа. Я съел несколько ложек.

— Пресная, — сказал я.

Виктор Петрович посмотрел на меня, потом на свою тарелку, но не притронулся.

— Дело плохо, — сказал он тихо. — Если медсёстры в респираторах — значит, серьёзно.

Он замолчал. Я доел кашу, отодвинул тарелку и лёг на койку. Тишина в палате стала плотной, тягучей. Телевизор за стеной больше не гудел.

Следующие два дня прошли однообразно. Мы сидели в палате, выходя только в туалет, который был прямо напротив нашей палаты. Всё остальное время — койки, стены, окно. Я почти привык к этому ритму: проснулся — поел — полежал — посмотрел в потолок — поел — снова лёг.

Еду приносили три раза в день, всегда в плёнке. Вкус не менялся — пресная каша, иногда с куском хлеба, иногда с чаем в пластиковом стаканчике. Я ел автоматически, почти не чувствуя вкуса.

Радует хотя бы то, что у меня был телефон. Интернет работал — медленно, с перебоями, но работал. Я листал новости, читал, что пишут в соцсетях, смотрел видео. Время так шло быстрее. Я проверял обновления каждый час — количество заболевших росло, карантин ужесточали, в некоторых городах закрывали магазины. Всё это было где-то там, за стенами больницы.

У Виктора Петровича такой возможности не было. Он доставал свой старый кнопочный телефон — чёрный, потёртый, с маленьким экраном — и подолгу разговаривал. Я не вслушивался, но некоторые фразы всё равно долетали.

— Да, Нина, я здесь... Нет, пока не выпускают... Ты не волнуйся, я в порядке... Еду дают, не голодный... Нет, пока не знаю, когда...

Он говорил негромко, спокойно, но иногда в голосе проскальзывала усталость.

— Внучка звонила? Как она?.. Хорошо, что не болеет... Скажи ей, что я скоро приеду...

Он клал трубку, молча смотрел на телефон, потом убирал его в карман. Я не спрашивал, с кем он говорил — и так было понятно. С женой и внучкой. Иногда с кем-то ещё — может, с братом, соседом или кем-то из старых друзей. Он звонил просто чтобы услышать голос.

Однажды я поймал себя на мысли, что завидую ему. По-хорошему, без злости. У него есть кому звонить. У него есть кто-то, кто ждёт его звонка. А я смотрел на список контактов в своём телефоне и понимал — звонить некому. Я просто листал новости и смотрел, как мир снаружи меняется.

Иногда Петрович клал трубку и говорил мне:

— Жена говорит, в городе уже магазины закрывают. Продуктов почти нет. Люди скупают все подряд.

— Похоже, надолго это, — ответил я.

— Лишь бы не до нового года.

— Вряд ли так затянется.

Он смотрел на меня, ничего не говорил, потом отворачивался к окну, и мы затихали. Каждый думал о своём. Я смотрел в телефон, он — в окно. За окном был серый ноябрь, мокрые деревья, низкое небо.

На второй день он снова звонил — сначала жене, потом внучке. Голос его звучал бодро, но я видел его лицо. Он рассказывал, что карантин — это просто мера предосторожности, что скоро всё откроют, что врачи говорят — главное не паниковать. Я не знал, верит ли он сам в то, что говорит. Но он повторял это так часто, что почти убедил себя.

Когда он клал трубку, я иногда спрашивал:

— Ну что, как они там?

— Держатся, — отвечал он. — Внучка говорит, что школу закрыли. Сидит дома. Скучает.

И мы снова затихали. Тишина была разной. Иногда — тягучая, как патока. Иногда — плотная, почти осязаемая. Иногда — пустая, будто звуки просто исчезали, оставляя только дыхание.

С третьего этажа доносилось всё больше шума. Голоса стали громче, кто-то бегал по коридору, хлопали двери. Иногда оттуда доносился кашель — сухой, надрывный, похожий на лай. Он просачивался сквозь перекрытия, и даже через этаж было слышно суету и сильный кашель. Мы не знали, что там происходит. Мы просто сидели и ждали.

Я смотрел на свои руки, на экран телефона, на потолок, на Петровича, который снова набирал номер. И думал: а что он будет делать, если никто не ответит?

Глава 2
На шестой день я проснулся от крика. Он донёсся из коридора — резкий, громкий. Потом звук оборвался, я лежал в темноте и слушал тишину.

— Вы слышали? — спросил я.

— Слышал, — ответил Петрович. — Всю ночь просыпаюсь. Крики спать не дают.

— Что же там происходит?

— Не знаю. Кто-то пробежал по коридору, закричал, потом хлопнула дверь. И тихо.

Он помолчал.

— А ты чего не спишь?

— Тоже крики мешают.

— Знаешь, — сказал он, — я лежал, смотря в потолок и думал: а что, если это просто сон? Выходишь из палаты, там медсёстры улыбаются, чай нормальный. А не вот это всё.

— Жаль, что это не сон, — сказал я.

— Жаль.

Утром я встал. Ноги были ватными после сна. Я подошёл к двери, приоткрыл шторку. Коридор был пуст. Свет горел ровно, неестественно ярко. Лампы гудели монотонно — этот звук въелся в голову за последние дни.

— Там пусто, — сказал я.

— Хорошо, — ответил Петрович. — Устал я уже видеть эти мелькающие тени.

— Вы тоже смотрите?

— А что мне делать? Лежать и считать трещины на потолке? Я их уже подсчитал. Двадцать семь. Или двадцать восемь.

Еду принесли только к обеду. Я услышал шаги, потом звук — поднос поставили на пол. Я подождал, пока шаги стихнут, и открыл дверь. На подносе лежал кусок хлеба в бумаге и стакан воды.

Хлеб был чёрствым, вода пахла хлоркой, но я выпил её до дна. Cъел хлеб, разламывая на мелкие куски, жуя долго, чтобы обмануть голод. Петрович отломил кусок, но есть не стал — держал в руке.

— Желудок уже сводит, — сказал он. — Хлеба мало. И воды тоже.

Я молчал. В животе урчало.

— В холле на первом этаже есть автоматы, — сказал Петрович. — Вода, шоколадки. Если у тебя есть мелочь...

— Есть, — сказал я. — Но выходить нельзя.

— Мы не можем здесь оставаться. Голод уже не шуточный, мы пару дней не ели нормальной еды. Может, никто и не заметит если мы быстро сходим.

Я смотрел на него. В голосе слышалась усталость. Глубокие морщины вокруг глаз стали заметнее, он похудел за эти дни.

— Мы просто выйдем к автоматам и вернёмся. Никто не заметит.

Он был прав. Я встал.

— Идём.

Я приоткрыл дверь, выглянул. Коридор пуст.

— Чисто, — прошептал я.

Одев маски мы вышли. Я на цыпочках прошёл несколько шагов, обходя скрипучие половицы. Петрович шёл за мной, я слышал его дыхание.

У поворота я выглянул. Пусто.

Мы дошли до лестницы. Дверь в пролёт была приоткрыта. И в момент когда я взялся за холодную металлическую ручку, сверху донёсся звук. Надрывный, влажный кашель. Я замер. Кашель повторился — громче, глубже. Звук отдавался от бетона.

— С третьего, — шёпотом сказал Петрович.

Я стоял и ждал. Кашель стих. Тишина.

Я открыл дверь, заглянул в пролёт. Бетонные ступени уходили вверх и вниз. Лампы тускло мерцали, создавая длинные тени на стенах. Я пропустил Петровича вперёд. Мы начали спускаться.

Ступеньки холодные, холод проникал сквозь тонкие подошвы тапочек. Я держался за перила — влажные, липкие на ощупь. Каждый шаг отдавался в пустоте.

На первом этаже я остановился, приоткрыл дверь в холл. Белый свет заливал помещение, плитка блестела. Пластиковые стулья стояли рядами. У стены — два автомата. На полу у них валялись пустые упаковки и смятые банки — кто-то уже был здесь.

Мы вошли. Шаги по плитке звучали громко. Я подошёл к автомату, достал мелочь, вставил в щель. Автомат загудел — на дно упала бутылка воды. Я повторил. Вторая. Перешёл ко второму — шоколадка и батончики.

Я повернулся к Петровичу, разломил шоколадку, взял бутылку воды и протянул ему.

— Вот, возьмите.

Он посмотрел на меня, потом на еду в моих руках и взял её.

— Спасибо. — Сказал он. — Слушай, Вадим. Мы уже столько дней вместе, а ты меня всё на «Вы» называешь. Перестань, давай просто на ты, или просто Петрович, ладно?

— Хорошо, — сказал я. — Петрович.

Идя назад, мы прошли мимо поста охранника. Пустой стул, газета на столе, кружка с засохшим кофе, окурок на полу. Стул был отодвинут, будто кто-то встал резко.

А потом я увидел тело. Человек в форме охранника лежал на боку, лицом к стене. Изо рта натекла тёмная лужа крови — по белому кафелю, уже начала подсыхать по краям. Я замер. Петрович подошёл, тоже посмотрел.

— Господи, — выдохнул он.

Мы стояли. И в этот момент охранник дёрнулся. Приподнялся на локте, и из его рта вырвался хриплый кашель. Вместе с кашлем — тёмная масса, сгустки крови и ткани. Они разлетелись по полу. Охранник хрипел, пытаясь вдохнуть. Из горла вырывался влажный, булькающий звук. Потом долгий хриплый выдох — и он затих. Голова упала на пол.

Я смотрел и не мог отвести взгляд. Сердце колотилось, воздух застревал в груди.

— Господи, — выдохнул Петрович. — Он умер.

Я сглотнул, но во рту пересохло.

— Нам нужно уходить.

Мы пошли обратно. Быстро, почти бегом. Я слышал своё дыхание, оно было рваным. Петрович дышал тяжело, но не отставал. Мы поднялись на второй этаж, прошли по коридору и влетели в палату. Дверь захлопнулась. Я прислонился к ней спиной, закрыл глаза. Сердце колотилось, пот стекал по вискам.

Петрович стоял у койки, руки тряслись. Он снял маску, посмотрел на неё и швырнул в угол.

— Её надо выбросить. Мы были рядом с ним.

Я снял свою и тоже швырнул. Мы дышали одним воздухом. Я подошёл к столу, взял воду, открыл, сделал несколько глотков. Руки дрожали.

— Ты видел? — сказал Петрович. — Он был живой, а потом просто закашлялся и...

— Я видел.

Я смотрел на маски в углу. Подошёл и пнул их ногой, чтобы отлетели подальше.

Петрович сел на койку, уставился в стену.

— Если такое в холле... что тогда на третьем этаже?

Мне не хотелось думать об этом.

— Мы не можем больше ждать, — сказал он. — Персонала нет, еды почти нет, охрана мёртвая. Если завтра утром никто не придёт — мы уходим.

— Куда?

— Пока не знаю, но оставаться здесь не вариант.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра утром.

— Договорились.

Он протянул руку. Я пожал.

— Как думаешь, там снаружи так же плохо? — спросил я.

— Вот завтра и узнаем.

— Мы дождёмся утра, — сказал Петрович. — Утром приносят еду. Если никто не придёт — уходим.

— А если придут?

— Тогда спросим, что происходит.

Ночь тянулась. Я не знал, сколько прошло, вставал, подходил к двери, приоткрывал шторку. Коридор пуст, свет горел ровно. И только какой то шум постоянно слышался с третьего этажа.

Я возвращался на койку, смотрел в потолок. Заснуть не получалось.

Когда за окном начало светать, я сел. Петрович уже не спал.

— Слышишь? — спросил он.

Я прислушался. Тишина.

— Тихо.

Ждали мы так несколько часов, но никто так и не пришел.

— Никто не придёт, — сказал Петрович.

— Может, задерживаются? — С надеждой сказал я.

— Задерживаются? Они не могут задерживаться, мы же голодаем. Если никто не пришел — значит некому.

Он встал, подошёл к дверям, выглянул.

— Пусто.

Я встал. Петрович взял две маски — последние которые остались. Одну протянул мне.

— Надень.

Мы собрались. Я оглядел палату в последний раз. Белые стены, две койки, тумбочка с пустыми стаканами. Мы прожили здесь почти неделю и теперь настало время уйти.

— Идём.

Мы вышли в коридор. Одна лампа мигала — загоралась, тускнела, снова загоралась.

В холле было пусто. На посту охранника — пусто. Лужа крови почти высохла, только влажное пятно и тёмные капли у стены.

— Его нет, — сказал я.

— Может, персонал забрал, — сказал Петрович.

— Значит кто то еще остался.

Мы подошли к выходу. Дверь оказалась заперта.

— Заперто.

Я попробовал поднять окно.

— Не получится, — сказал Петрович. — Тут везде на первом этаже решётки.

— Когда меня привозили, — сказал он, — я помню, что скорая въезжала в отдельный въезд. Туда, куда первоначально привозят больных, видимо. Может, оттуда можно выйти.

Я не знал, где это. Мы посмотрели друг на друга.

— Надо туда.

— Только вот дорогу до туда я не запомнил.

— В таком случае будем искать.

Мы пошли налево по коридору от входной двери.

Коридор был длинным. Я останавливался перед каждой дверью, смотрел на таблички. Петрович шёл за мной.

Но в один момент я услышал звук. Влажный, хриплый.

— Слышал? — остановившись спросил я шёпотом.

Петрович побледнел.

— Слышал.

Я осторожно выглянул из-за угла. В глаза мне бросилась ужасая картина. Метрах в десяти стоял тот самый охранник, которого мы видели вчера. Который умер прямо у нас на глазах. Но он выглядел иначе.

Он стоял сгорбившись, тело дёргалось. Грудная клетка была вспорота — от горла до живота, открыта, как книга. Внутри, вместо лёгких, тёмная влажная полость. Они двигались — сокращались, наполнялись воздухом, снова сжимались. На вдохе они раскрывались, обнажая тёмные полости, на выдохе сжимались, и из глубины сочилась тягучая слизь. Без кожи, без рёбер, без защиты. Он дышал ими. Открыто.

Он повернул голову. Посмотрел прямо на меня. Глаза мутные. Рот открылся, и из горла вырвался влажный, булькающий звук — не крик, не кашель. Как будто он пытался что-то сказать, но воздух выходил через разорванную грудь.

— Бежим!

Мы побежали. Я не помню куда. Петрович был чуть позади, судя по всему, возраст сказывался.

Увидев приоткрытую дверь, я толкнул её — мы влетели внутрь. Закрыв щеколду, я прислонился к стене.

Мы стояли в темноте. Слышно было только наше дыхание. Я чувствовал, как дрожат колени, как пот стекает по шее.

— Что это было? — спросил я.

Голос дрожал. Я слышал сам себя и не узнавал этот звук.

— Это был он, — ответил Петрович. — Но уже не он.

Уточнять я не стал. И так было понятно, о чём он говорит. Тот охранник — он больше не был человеком. При таких ранах просто невозможно жить.

Глаза потихоньку привыкали к темноте.

Это была подсобка. Узкое длинное помещение, заставленное старым оборудованием. Вдоль стен — металлические стеллажи с коробками, банками с краской, рулонами каких-то плёнок. В углу стояла швабра с серой тряпкой, рядом — ведро, наполовину полное мутной воды. Пахло сыростью, ржавчиной и старой тканью. Где-то капала вода. Гулко, размеренно, как часы.

Я взял швабру. Длинная, с деревянным черенком и тяжёлой железной насадкой. Она была лёгкой, но её можно было использовать как защиту.

Петрович подошёл к стене, где висели инструменты. Снял с крюка тяжёлый газовый ключ. Он взвесил его в руке, повертел, потом кивнул сам себе.

— Идём, — сказал он. — Тут еще одна дверь.

Подойдя к двери я посмотрел в маленькое запылённое окно. За ним был пустой коридор. Те же тусклые лампы, тот же холодный свет. Ни звука, только тишина.

— Там проход, — сказал я.

Повернул ручку, дверь открылась бесшумно. Мы вышли и оказались в параллельном коридоре. Он был таким же, как тот, по которому мы шли раньше: белые стены, линолеум с потёртостями, несколько закрытых дверей с табличками. Но здесь не было слышно ни шагов, ни голосов.

Мы пошли по коридору, прислушиваясь к каждому шороху, вглядываясь в каждую тень. За каждым углом могло быть что угодно.

Где-то впереди, за поворотом, стало светлее. Я выглянул и увидел широкую металлическую дверь. Она была приоткрыта, из щели пробивался серый утренний свет.

— Там, — сказал я.

Мы подошли. Я толкнул дверь — она поддалась. Мы вошли внутрь.

Большой бокс с бетонным полом. Высокий потолок, голые лампы, несколько машин — две старые «скорые», ржавый микроавтобус, чья-то легковушка. Пахло бензином и маслом. В дальнем конце — распашные ворота. Они были открыты. Улица. Серый свет, мокрый асфальт, голые деревья.

— Выход, — выдохнул я.

Я шагнул вперёд, но Петрович остановил меня, схватив за руку.

— Подожди.

Я посмотрел туда, куда он смотрел. Из-за капота одной из машин показалась фигура. Человек в грязной куртке, бледный, сутулый. Глаза мутные. Он стоял неподвижно и смотрел прямо на меня.

Грудь у него была такой же открытой. Вспорота, разорвана, и внутри двигались лёгкие.

Он двинулся. Резко, как будто пружина разжалась. Бросился на меня, выставив руки вперёд. Я отшатнулся, поднял швабру и выставил её перед собой. Я ткнул его прямо в раскрытую грудь.

Я ткнул его прямо в раскрытую грудь. Черенок швабры вошёл внутрь, и я почувствовал сопротивление — влажное, липкое, как будто я протыкал мокрую губку. Я попытался выдернуть его обратно, но он застрял. Лёгкие захлопнулись, сомкнулись вокруг черенка, прямо как мухоловка. И я услышал звук — чавкающий, как будто кто-то сжимал мокрую тряпку. Я дёрнул сильнее — наконечник отломился, и я едва удержал равновесие, когда больной резко дёрнулся вперёд. В руках у меня остался обломок черенка, скользкий и мокрый.

Он не остановился. Он просто шёл на меня, выставив руки вперёд. Я отшатнулся, но споткнулся о что-то на полу. Больной навис надомной. Я почувствовал запах — сырой, тяжёлый, металлический. Он был рядом. Я вскинул руки, готовясь к удару.

Он сделал ещё шаг. Руки уже тянулись ко мне.

— Отойди! — крикнул Петрович.

Он подскочил сбоку и ударил больного газовым ключом по голове. Раздался глухой звук, но больной даже не пошатнулся. Он медленно повернул голову к Петровичу, развернулся и бросился на него.

Петрович не успел отступить. Больной сбил его с ног, они оба рухнули на бетон. Петрович закричал, пытаясь отбиться. Ключ выпал из его руки и отлетел в мою сторону.

Я схватил ключ. Тяжёлый, металлический, с острым краем. Подскочив, я со всей силы ударил больного по затылку. Чуть ниже, туда, где заканчивается череп и начинается шея.

Удар пришёлся тяжело. Я почувствовал, как вибрация прошла по руке до самого локтя. Раздался хруст — короткий, сухой, как ломающаяся ветка. Тело больного дрогнуло, потом обмякло и завалилось на бок, как тряпичная кукла. Руки безвольно упали на пол, пальцы дёрнулись в последний раз и замерли.

Я стоял с ключом в руке, тяжело дыша. В ушах стучало. Я смотрел на тело и не мог пошевелиться. Потом перевёл взгляд на Петровича. Он лежал на спине, глядя в потолок, и пытался отдышаться.

— Ты как? — спросил я.

— Вроде живой, — ответил он, с трудом приподнимаясь на локтях.

Я протянул Петровичу руку. Он взялся, я помог ему подняться.

Мы стояли, опираясь друг на друга, и смотрели на тело. Оно лежало неподвижно. Лёгкие больше не двигались.

— Всё, — сказал я. — Готов.

Петрович ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел на тело, тяжело дыша. Я перевёл взгляд на открытые ворота. Улица. Серая, пустая. Холодный воздух тянул оттуда. Я сделал шаг, потом ещё один. Вышел на асфальт. Ветер ударил в лицо. Я снял маску и выбросил. Петрович вышел следом, остановился у стены, опёрся рукой о кирпич. Он предложил мне пойти вместе с ним, к нему домой. Я недолго думая согласился, ведь одному возвращаться в пустую квартиру совсем не хотелось.

— Тут не далеко, минут за двадцать дойдем. Через дворы, а то не дай бог еще больных встретим, будь они не ладны.

И мы пошли.

Глава 3
Мы шли по пустым улицам. Медленно, постоянно осматриваясь по сторонам, боясь встретить кого-то на пути.

Город выглядел мёртвым. Машины стояли с открытыми дверями. В некоторых окнах были разбиты стёкла. Ветер гонял по асфальту мокрые листья и обрывки бумаги. На остановке валялась детская игрушка — плюшевый заяц, грязный, с оторванным ухом.

За одним из поворотов я заметил движение. Впереди, метрах в пятидесяти, кто-то стоял у стены. Человек в грязной куртке, сгорбленный, с неестественно вывернутой головой. Он не двигался, просто стоял и смотрел в стену. Мы замерли. Петрович положил руку мне на плечо и качнул головой — не надо.

— Тихо, — сказал он шёпотом. — Обойдем его.

Мы обошли его по другой стороне улицы, стараясь ступать бесшумно. Он не обернулся. Мы прошли мимо, и я выдохнул.

— Он нас не видел, — сказал я.

— Ну и хорошо, — ответил Петрович.

Ещё дважды мы видели их — у остановки, у мусорных баков. Один стоял неподвижно, второй бродил по кругу. Каждый раз мы уходили в сторону, прятались за машины или за углы домов. Они нас не замечали.

Петрович остановился у старой пятиэтажки. Серой, обшарпанной, с облупившейся краской на стенах. Двор был пуст, только качели скрипели на ветру.

— Пришли, — сказал он.

— Смотри, — я показал на второй этаж.

Там прямо из окна торчал человек, по виду обычный, не больной. Но он был мёртв. Лежал животом на торчавших из рамы осколках, по рукам его стекала кровь и капала прямо вниз. По телу прошла дрожь. Петрович тоже напрягся. В этом доме что-то произошло. А ведь в нём его семья.

— Нужно скорее идти, — сказал он.

Он сделал шаг к подъезду, но я остановил его, схватив за руку.

— Подожди.

Я кивнул в сторону подъездной двери. У неё, прислонившись к стене, стоял заражённый. Он был в грязном пальто, лицо бледное, глаза мутные, голова опущена на грудь. Он не двигался, просто стоял.

— Чёрт, — выдохнул Петрович. — И как теперь?

Я огляделся. В паре метров от нас, на дороге, лежал кусок отколовшегося асфальта. Я подошёл, поднял его.

— Стой здесь, — сказал я.

Размахнувшись, я бросил асфальт в противоположный конец двора. Он попал прямо в гараж и с грохотом упал на землю. Заражённый дёрнул головой. Медленно, с трудом, он повернулся и пошёл на звук.

— Хорошо, что асфальт валялся, — сказал я.

— Ага, — ответил Петрович. — Дорожники положили года три назад — и всё развалилось. Хотели чинить, да руки не дошли.

Мы подошли к подъездной двери. Петрович достал магнитный ключ, приложил к замку. Ничего не произошло — тишина, замок не щёлкнул.

— Не работает, — сказал он. Он дёрнул ручку — дверь легко открылась.

— А раньше работала, видимо, отключили. Домофон мёртвый, — добавил он, нажимая на разные кнопки.

Я шагнул внутрь и остановился. В подъезде было темно, только серый свет с улицы падал на мутный кафель. Я поднял голову — лампы под потолком не горели. На стене, у входа, висел электрический щиток, но индикаторы на нём не светились.

— Электричества нет, — сказал я.

— Похоже на то, — ответил Петрович. — Но ведь в больнице было.

— Бесперебойники. — Ответил я.

— Точно, — сказал он. — В больнице все предусмотрено, а тут нет такого.

Мы начали подниматься. Я держался за перила — они были холодные и липкие. Петрович шёл впереди, тяжело опираясь на стену.

На первой лестничной площадке — тишина. Я прислушался. Ничего.

На второй — дверь одной из квартир была приоткрыта. Я остановился. Из щели сочился тусклый свет. Я шагнул ближе, заглянул внутрь. За дверью было пусто. Комната, стол, опрокинутый стул. И вдруг — тень. Быстрая, короткая — метнулась из одной комнаты в другую и исчезла. Я замер.

— Видел? — спросил я шёпотом.

Петрович подошёл, посмотрел.

— Что?

— Там кто-то был. В квартире.

Он покачал головой.

— Пошли скорее, мало ли кто там.

Я отступил от двери. Мы пошли дальше.

На третьем этаже Петрович остановился. Достал ключи, вставил в замок. Дверь открылась с лёгким скрипом.

— Заходи, — сказал он.

Я шагнул внутрь. В лицо пахнуло хлебом и старыми вещами.

Из кухни вышла женщина. Невысокая, седая, с усталым лицом. Она остановилась, посмотрела на Петровича. На секунду замерла, а потом шагнула вперёд и обняла его крепко.

— Живой, — сказала она. — Ты живой.

— Живой, — ответил он. — Дошёл.

Она отстранилась, провела рукой по его лицу.

— Ты почему не звонил? Я так беспокоилась! На улице какая чертовщина происходит.

— Связи нет. Телефон мёртвый уже несколько дней.

Она покачала головой, но ничего не сказала. Обняла его снова, коротко, и отступила. Только тогда она посмотрела на меня.

— А это кто?

— Вадим, — сказал Петрович. — Без него бы я не дошёл.

— Спасибо тебе. Я Галина Ивановна, жена Виктора.

Из комнаты вышла девушка. Лет шестнадцати, с тёмными волосами, заплетёнными в косу. Она посмотрела на Петровича, шагнула вперёд и обняла его, уткнувшись лицом в плечо.

— Дедушка, — сказала она тихо. — Мы боялись.

— Всё хорошо, — ответил он. — Я здесь.

Он погладил её по голове.

— Знакомься. Это Вадим.

Она повернулась ко мне, вытерла глаза, но улыбнулась.

— Юля, — сказала она.

— Приятно познакомиться, — ответил я.

Галина Ивановна отошла к плите.

— Проходите, — сказала она. — Сядьте. Вы, наверное, голодные.

Мы прошли на кухню. Она поставила на стол тарелку с супом, налила чай. Я сел.

— Как вы тут? — спросил Петрович.

— Сидим, — ответила Галина Ивановна. — Света нет уже несколько дней. Но плита газовая, так что готовим. Вода есть, но с перебоями. Продукты пока есть.

— Из соседей почти никого не осталось, — добавила она. — Семёновы с первого этажа были последними. Я разговаривала с ними пару дней назад, они говорили, что их ребёнок кашляет. С того момента мы не общались. И прямо над нами по ночам слышатся какие-то звуки. Будто кто то стучит и шаркает по полу.

Я вспомнил приоткрытую дверь на втором этаже. В голову закралась мысль что это была их квартира. Но я ничего не сказал.

Юля стояла у окна, смотрела вниз.

— Они там, — сказала она. — Под окнами. Ходят по двору. Иногда поднимают головы и смотрят на окна.

Петрович посмотрел на жену.

— Мы видели таких по пути. И в больнице были тоже.

— Они до вас не добрались? — обеспокоенно спросила Галина.

— Нет. Мы только издалека их видели.

Петрович соврал. Видно было, что он не хочет еще больше беспокоить жену, поэтому я тоже промолчал.

Повисла тишина. За окном ветер гнал мокрые листья по пустому асфальту. Внизу, под окнами, слышалось шарканье — медленное, тяжёлое.

— Нужно думать, что делать дальше, — сказал Петрович. — Но сначала надо поесть и отдохнуть.

Мы доели. Я отодвинул тарелку, поблагодарив за еду. Галина Ивановна показала на диван.

— Располагайся. Мы не будем мешать.

Я прилёг и прикрыл глаза. Сам того, не заметив я задремал. Но через какое-то время ко мне подошёл Петрович.

— Давай пройдёмся по соседям, — сказал он. — Надо узнать, может кто еще остался.

Я кивнул. Мы надели обувь. Галина Ивановна посмотрела на нас.

— Осторожнее, — сказала она.

— Мы быстро, — ответил Петрович.

Мы вышли в подъезд. Света не было, только серый свет с улицы просачивался через мутные окна на лестничных площадках. Воздух стоял холодный и влажный, и пахло сыростью, старой штукатуркой и чем-то ещё — чем-то кисловатым, что я не мог сразу определить. Петрович остановился на площадке, прислушиваясь, но кроме звука собственного дыхания ничего не было слышно. Мы двинулись вниз, к первому этажу.

Первая дверь была закрыта. Я постучал — никакого ответа. Я подождал немного, потом наклонился к двери и приложил ухо к холодному металлу — внутри было пусто, никаких звуков. Петрович дёрнул ручку, но она не поддалась. Он даже не стал ничего говорить, просто покачал головой.

Мы пошли дальше по коридору. Вторая квартира на первом этаже была приоткрыта, и я толкнул дверь, чтобы заглянуть внутрь. В прихожей валялась разбитая ваза, осколки белого фарфора были разбросаны по всему полу, и на одном из них я заметил засохшую кровь. Я перешагнул через осколки и заглянул в комнату — шторы были сорваны с карниза и лежали на полу, на стене темнело большое пятно, похожее на кровь. На кухне на столе стояла кружка с недопитым чаем, и рядом лежал огрызок яблока, уже тёмный и сморщенный.

— Тут никого нет, — сказал я.

— Пошли дальше, — ответил Петрович.

Мы поднялись на второй этаж. Здесь две двери были закрыты, а одна — приоткрыта, и я толкнул её — она легко поддалась, даже не скрипнув. Внутри было темно, и я остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. В комнате стоял старый диван, без подушек, обивка была порвана в нескольких местах, и из неё торчала жёлтая вата. На полу валялась смятая газета, и я заметил на ней тёмные пятна. На кухне на полу лежали осколки тарелок, и на стене, над плитой, было ещё одно тёмное пятно, уже почти чёрное. А из окна торчал тот самый человек, которого я видел еще когда мы только пришли. От такой картины мне стало не по себе, и я решил поскорее уйти.

Я ещё раз оглядел квартиру, потом закрыл за собой дверь, и мы поднялись дальше. Только одна мысль не давала мне покоя, ведь именно в этой квартире я видел кого-то, когда мы поднимались к Петровичу на этаж. И скорее всего это и есть квартира тех самых Семёновых. Но внутри никого не было.

На третьем этаже всё было закрыто — все двери, и ни одной открытой. Кроме, конечно, квартиры Петровича.

На четвёртом этаже мы дошли до квартиры прямо над квартирой Петровича. Дверь была закрыта. Я дёрнул ручку — она не поддалась. Петрович хотел уже идти дальше, но я остановил его. Из-за двери донёсся звук — сначала что-то похожее на скрип, потом глухой, тяжёлый удар. Будто кто-то толкнул дверь изнутри, но не сильно, а просто приложился к ней. Я замер, прислушиваясь. Удар повторился, потом ещё раз, и через несколько секунд всё стихло. Мы стояли в темноте коридора, я слышал своё дыхание и чувствовал, как по спине пробегает холодок.

— Там кто-то есть, — сказал Петрович.

— Или что-то, — ответил я.

Удары не повторились, но мы ещё постояли, прислушиваясь, и когда ничего больше не произошло, я отступил на шаг.

— Дверь закрыта, он не должен выбраться, — сказал я.

Мы пошли дальше.

На пятом этаже одна из дверей была приоткрыта. Я хотел заглянуть внутрь, но не успел — из-за двери потянуло запахом, от которого меня чуть не вывернуло. Сладким, тяжёлым запахом, который я уже чувствовал в больнице. Я отступил и зажал рот рукой. Петрович посмотрел на меня и покачал головой — не надо.

Мы обошли остальные квартиры на пятом этаже, но все они были закрыты, и ни из одной не доносилось ни звука. Мы постояли в тишине, потом повернули назад и начали спускаться.

Когда мы вернулись на третий этаж и открыли дверь квартиры, я почувствовал, как с плеч упал груз. Там, в подъезде, было холодно и сыро, а здесь — хотя бы пахло домом. Галина Ивановна сидела на кухне, Юля стояла у окна. Петрович сел за стол и долго молчал, глядя на свои руки.

— Там никого, — сказал он наконец. — На четвёртом и правда кто-то есть, но мы не стали открывать.

Галина Ивановна кивнула, и я увидел, как она сжала пальцы в замок. Юля не обернулась. За окном уже начинало темнеть, и я смотрел на серое небо и думал о том, что мы заперты в этом доме, и никто не знает, что снаружи.

— Хоть бы новости узнать, — сказал я. — Интернета нет, телефоны сели.

— У нас есть радио, — сказала Галина Ивановна. — Старое.

Она принесла радиоприёмник. Петрович повернул ручку. Тишина. Посмотрел на шнур.

— Оно от розетки работает. А света нет.

— В одной из квартир я видел автомобильный аккумулятор, — сказал я. — Он стоял на зарядке, сейчас схожу.

Я вышел и принёс аккумулятор. Поставил на стол. Петрович подошёл.

— И как мы его подключим?

— Обрежем вилку, зачистим провода и присоединим к клеммам. Нужны кусачки или ножницы.

Петрович принес небольшой чемоданчик с инструментами, и я достал оттуда все необходимое.

Сев на пол, я обрезал вилку, зачистил провода и примотал их изолентой к клеммам аккумулятора.

— Включай.

Петрович повернул ручку. Шипение. Пустота. Он покрутил колёсико — ничего.

— Ничего, — сказал он.

Мы еще некоторое время сидели, пытаясь найти хотя бы одну волну, но все так и было пусто. Мы выключили радио, аккумулятор остался стоять на столе.

Позже я заметил, что Петрович кашлянул. Сначала тихо, потом громче.

— Горло, — сказал он. — Пересохло.

Я ничего не сказал. Тогда я еще не обратил на это внимание, хотя стоило.

На следующий день мы снова попробовали включить радио. Я повернул ручку. Шипение. Я медленно прокручивал частоты. Пусто. Я уже хотел выключить, когда услышал голос. Тихий, с помехами.

— Тихо, — шикнул я.

Галина Ивановна остановилась. Юля повернулась. Петрович приподнялся в кресле.

Голос говорил сбивчиво, с помехами. Сначала я не разобрал, потом слова начали складываться:

— ...ситуация вышла из-под контроля... заражение охватило все регионы... медицинские службы не справляются... принято решение о ликвидации очагов...

Я смотрел на радио.

— ...в ближайшие двое суток по заражённым территориям будут нанесены ракетные удары... эвакуация невозможна...

Голос оборвался. Снова шипение. Я выключил радио, но шипение всё ещё стояло в ушах. Мы сидели в тишине — не той, которая была раньше, а какой-то новой, наполненной отчаянием. Я смотрел на радио и не мог пошевелиться.

— Два дня, — сказал Петрович. Голос у него был ровным, но я видел, как он сжал пальцы в кулак.

— Два дня, — повторил я.

— Надо уезжать, — сказала Галина Ивановна. Она стояла у стола и смотрела на нас широкими глазами. — Мы не можем здесь сидеть. Надо что-то делать.

— А куда ехать? И на чём? — спросил Петрович. — Бомбить будут везде, судя по тому, как распространялась болезнь. И эвакуации нет.

— Но сидеть и ждать смерти — это же... — она не закончила, просто махнула рукой и отвернулась.

Юля просто сидела. Она молчала, но я видел, как дрожат её плечи. Я смотрел на неё, и у меня не было слов.

— Мы не можем уехать, — сказал я. — Бомбят всё. Если не здесь, то в другом месте. Да и мы не знаем где безопасно.

— Значит, сидеть и ждать? — спросила Галина Ивановна. В голосе у неё была злость, но я слышал, что она просто боится.

Я не знал, что ответить. Я смотрел на Петровича, но он молчал. Он сидел неподвижно, и я не мог понять, о чём он думает.

Ночью я лежал на диване и слышал, как кашляет Петрович. Всё громче, всё надрывнее. Я смотрел в потолок и думал о том, что послезавтра мы можем умереть. Я не знал, что делать, и это было хуже всего.

На следующий день Петрович почти не вставал. Он сидел на кровати, опёршись спиной о стену. Лицо было бледным, почти серым, под глазами залегли тени.

— Ты плохо выглядишь, — сказал я.

— Не спал всю ночь, — ответил он. Голос был хриплым, срывающимся. — Кашель замучил, и слабость сильная, ноги не держат.

За завтраком все молчали. Юля сидела бледная, почти не притронулась к еде. Она кашлянула — тихо, в кулак. Галина Ивановна кашлянула следом, тоже прикрывая рот рукой. Я смотрел на них, и внутри поднималась тревога.

— Вы тоже кашляете, — сказал я.

Галина Ивановна опустила глаза.

— Да, — сказала она. — С утра началось.

— Значит, мы все заболели, — сказал Петрович.

Я смотрел на них. Юля сидела в кресле, укрывшись пледом, и смотрела в одну точку. Галина Ивановна сидела рядом с Петровичем и держала его за руку. Они оба кашляли, и я знал, что это не просто простуда.

— Мы не знаем, что делать, — сказала Галина Ивановна. — Мы не знаем, это тот самый вирус или нет. Но мы все кашляем, а ты почему-то нет.

— Может, у тебя иммунитет, — сказал Петрович. — Может, ты не заразишься.

Я посмотрел на него и не знал, что ответить.

— Если я не заболел, это ещё не значит, что у меня иммунитет, — сказал я. — Может, просто ещё не пришло время.

— Надо что-то делать, остаётся всего один день, я могу выйти на улицу, поискать место, где можно было бы укрыться.

Я подошёл к окну и выглянул на улицу. Там, внизу, у подъезда, стояли зараженные. Несколько, потом ещё. Они не двигались, просто стояли и смотрели на подъезд. Их было много.

— Твою мать. — Выругался я. — их же там десятки, мимо них не пройти.

Галина Ивановна подошла к окну, посмотрела и отступила.

— Их стало больше, — сказала она.

— Они ждут, — сказал Петрович. — чуют что мы здесь.

Я стоял у окна и смотрел на них. Они не двигались. Просто стояли и смотрели на подъезд. Я отошёл от окна и сел за стол.

— Выхода нет, — сказал я. — Если кто, то выйдет туда, то его сразу разорвут.

Галина Ивановна села рядом с Петровичем и взяла его за руку.

— Наше состояние с каждым часом все хуже и хуже. Если это и правда тот же вирус, то, судя по всему, нам не долго осталось.

Петрович кивнул, не открывая глаз. Юля кашляла в своей комнате, и я слышал, как Галина Ивановна задерживает дыхание при каждом звуке. Я сидел на кухне и смотрел в окно. Я знал, что они вероятно даже не доживут до взрывов. И я не знал, что делать. Я просто сидел и слушал их кашель.

Глава 4
Я проснулся от того, что не услышал кашля.

Сначала я просто лежал, глядя в серый от утреннего света потолок, и пытался понять, что изменилось. Раньше я просыпался от кашля Петровича — надрывного, хриплого, который начинался ещё до того, как я открывал глаза, и заполнял собой всю квартиру. За столь короткое время я привык к этому звуку, он стал частью утра. Но теперь его не было.

Я поднялся и сел на диване. Пол под босыми ногами был холодным, и я почувствовал, как холод поднимается по ногам, доходит до колен. За окном было серо, привычно, как и все предыдущие дни. Я встал, прошёл в коридор, остановился у двери в спальню. Сердце колотилось где-то в горле, хотя я уже представлял, что увижу.

Я толкнул дверь и вошёл.

Петрович лежал на кровати. Я сразу понял, что он не дышит. Он выглядел спокойным, почти умиротворённым — бледное лицо, закрытые глаза, руки вытянуты вдоль тела. Галина Ивановна сидела рядом на старом деревянном стуле, держала его руку и смотрела на него, не отрываясь. Она не плакала. Она просто сидела и смотрела, и я не знал, сколько времени она уже так сидит.

— Он умер, — сказала она, не оборачиваясь.

Голос её был сухим и ровным, как будто она просто сказала о том, что уже давно знала.

Подойдя ближе я сел на край кровати. Я смотрел на Петровича — на его лицо, на руки, на то, как неподвижно лежит его грудь. Взяв его за руку я почувствовал, что она холодная, как камень. Я сжал его пальцы. Держал его руку и смотрел на его лицо, и в голове у меня крутились обрывки: его голос в больнице, его усмешка, когда он говорил, что я ещё молодой, его рука на моём плече, когда мы шли по улице. Я сидел и смотрел, и внутри у меня было пусто, как будто всё, что я чувствовал, вытекло из меня вместе с ним. Мы были знакомы всего ничего, но за эти дни стали ближе, чем с некоторыми за годы.

— Когда? — спросил я. Голос прозвучал хрипло, и я не сразу понял, что это я говорю.

— Не знаю, — ответила она. — Я проснулась, а он уже не дышал. Я не стала тебя будить. Ты и так почти не спал.

— Я мог бы… — начал я и запнулся, потому что не знал, что хотел сказать. Я не мог бы сделать ничего.

Я сидел и держал его холодную руку. В комнате было тихо, только дыхание Юли из угла — редкое, тяжёлое, с хрипом. Я не мог поверить, что его больше нет.

Юля сидела в углу комнаты в старом кресле, укутанная в плед, который сполз на одно плечо. Она смотрела на деда и не говорила ни слова. Её лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли тёмные круги. Я слышал, как она дышит — тяжело, с хрипом, как будто каждый вдох давался ей с трудом. Было видно, что она умирает, что ей осталось недолго.

— Я принесу воды, — сказал я, просто чтобы что-то сказать, чтобы не сидеть и не смотреть на них в этой тягучей тишине.

Я прошёл на кухню. Она была такой же, как и вчера — пустые чашки на столе, остывший чайник, хлеб, который никто не ел. Я налил воду из-под крана. Руки слегка дрожали. Я вернулся в комнату, поставил стакан на тумбочку рядом с Юлей. Она посмотрела на меня, долго, как будто не понимала, что я от неё хочу, потом кивнула, но не взяла воду. Я сел на пол и прислонился спиной к стене.

Оставшийся день прошёл словно в тумане. Не знаю, сколько раз я вставал и садился, сколько раз подходил к окну. Заражённые у подъезда стояли неподвижно. Мы заперты здесь, выхода нет, и никто не придёт, и ничего не изменится.

Мне приходилось ухаживать за Галиной Ивановной и Юлей, они были очень слабы и не могли даже банально дойти до туалета.

Они кашляли — сухо, надрывно, и каждый кашель отнимал у них силы. Галина Ивановна прикрывала рот ладонью и ждала, пока кашель пройдёт, потом снова смотрела на мужа. Было видно, что она не отпустит его руку, пока сама не умрёт.

Юля дышала всё реже. Она почти не двигалась, только иногда открывала глаза и смотрела на деда. Я думал о том, что она была совсем молодой. Что у неё могла быть жизнь, нормальная жизнь, в которой есть школа, друзья, первая любовь, а теперь её нет, и она никогда не узнает, что такое жить. Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди что-то сжимается, но я не мог заплакать. Глаза были сухими.

К вечеру Галина Ивановна подняла голову на меня. Она долго молчала, потом сказала:

— Ты все ещё не кашляешь, Вадим.

— Нет, — сказал я.

— Мы все кашляли. И я, и Юля, и Виктор. А ты — нет.

— Всё еще не кашляю... — Повторил я почти про себя.

— Если так, — сказала она, — ты должен попытаться выжить. Если сможешь.

— Я не могу выйти, — сказал я. — Они там. Я видел их у подъезда. Они не уходят, просто стоят и ждут чего то.

— В любом случае, если останешься с нами — погибнешь.

Я отвернулся к окну, чтобы она не видела моего лица. Я и правда хотел жить, но у меня не было идей как покинуть дом если у входа меня ждут те твари. Да и не мог я просто взять и оставить людей, которые спасли и приютили меня.

Юля закашлялась — сухо, надрывно, с хрипом, который переходил в свист. Галина Ивановна обняла её, прижала к себе и гладила по спине, пока кашель не стих. Юля тяжело выдохнула и закрыла глаза. Она почти не двигалась, только дышала редко и тяжело.

Смотря на это все, я думал о том, что всё это когда-то закончится. Что они умрут, и я останусь один, и я не знаю, что буду делать тогда. Внутри меня не было страха, не было жалости, не было ничего — только пустота, которая росла с каждым часом, с каждым дыханием, с каждой минутой, когда я смотрел на их лица и по щеке потекла слеза.

Ночью я сидел на полу и слушал, как Юля дышит. Её дыхание становилось всё тише, всё реже. Она сжималась под пледом, и дыхание её становилось всё тише. Потом стихло.

Я сидел и не двигался. Я смотрел на неё и ждал, что она снова вдохнёт. Но она не вдыхала.

Галина Ивановна держала её за руку. Она сидела неподвижно и смотрела на внучку. Потом она подняла голову и посмотрела на меня. Слёзы навернулись на её глазах. Она всхлипнула и смахнула их рукой.

— Всё, — сказала она. Голос сорвался на полуслове.

Я подошёл и сел рядом с ней. Я хотел что-то сказать, но не мог. Я смотрел на Юлю, на её лицо, на её руки, которые лежали поверх пледа. Она выглядела спокойной. Я думал о том, что она была совсем молодой и могла прожить долгую и счастливую жизнь, но судьба распорядилась иначе. Я думал о том, что должен заплакать, но слёз не было. Только ком в горле и пустота внутри.

Галина Ивановна наклонилась к Юле, поправила плед, провела рукой по её волосам. Она делала это медленно, как будто боялась разбудить. Потом она выпрямилась и посмотрела на меня.

— Я не могу больше, — сказала она. — Я не могу.

Она заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слёзы текли по лицу, и она смотрела на меня, как будто ждала, что я что-то скажу.

Я приобнял её и почувствовал, как дрожат её плечи. Мы сидели так несколько минут. Потом она отстранилась, вытерла лицо ладонью и попыталась встать. Но ноги не держали. Она схватилась за кресло, но руки соскользнули, и она начала падать.

Я подхватил её за плечи и помог ей встать. Она держалась за меня и тяжело дышала.

— Я сама, — сказала она. — Я сама.

Она попыталась сделать шаг, но ноги подкосились. Я держал её, не давая упасть.

— Давайте я помогу, — сказал я.

Она не ответила. Она просто держалась за меня. Я повёл её к кровати, где лежал Петрович. Мы шли медленно, шаг за шагом. Она останавливалась, чтобы перевести дыхание, и я ждал. Когда мы дошли, я помог ей сесть на край кровати.

Посмотрев на Петровича она легла рядом, прижалась к его плечу и взяла его за руку.

— Можешь дать мне побыть на едине? — Тихо сказала она.

Я молча кивнул и вышел из комнаты прикрыв за собой дверь.

Прошло пару часов. Всё это время я сидел на кухне и почти не двигался. Просто смотрел в противоположную стену — на обои, которые пузырились от сырости, на трещину в углу.

Из комнаты послышался тихий кашель. Я встал и пошёл посмотреть, как там Галина Ивановна. Подойдя к двери я взялся за ручку, но почему то остановился. Мне не хотелось видеть то, чего я так боялся. Но все же пересилив себя я открыл дверь и зашел.

Галина Ивановна лежала положив голову на плечо Петровича и не дышала.

Стоя в дверях я смотрел на них. Внутри у меня что-то оборвалось. Я почувствовал, как грудь сжало — знакомое чувство, которое я знал с детства. Сначала лёгкий свист, потом сжатие, потом воздух перестал проходить. Приступ.

Я попытался вдохнуть, но не смог. Горло сжалось, как будто кто-то сдавил его изнутри. Я схватился за дверной косяк, пытаясь устоять на ногах. В глазах потемнело. Я сполз по стене на пол.

Сидя на полу я держался за грудь, и не мог вдохнуть. Паника накатывала волной, но я не мог даже закричать. Я смотрел на них — на Петровича, на Галину Ивановну, на Юлю. Они были мертвы. Все, кого я знал в этом мире, были мертвы. Я остался один. Из глаз потекли слёзы.

И тогда в голове промелькнула мысль. Простая, чёткая, как будто кто-то прошептал её мне в ухо: «Ты можешь просто не дышать. И всё закончится».

Я сидел и не двигался. Просто сидел чувствовал, как воздух уходит из лёгких. Мозг кричал — вдохни, вдохни, но я не слушал. Я хотел, чтобы всё закончилось. Хотел перестать быть один. Хотел ничего не чувствовать.

Секунды тянулись. Грудь горела, в глазах темнело. Я почти перестал дышать. Ещё немного, и я бы просто закрыл глаза. И всё.

Но что-то внутри меня не давало этого сделать. Что-то, что было сильнее меня. Тело не хотело умирать. Оно боролось, даже когда я сам этого не хотел. Я чувствовал, как лёгкие требуют воздуха, как горло сжимается, как сердце колотится в груди. Я хотел умереть, но тело хотело жить.

В этот момент я услышал сирены, которые вывели меня из этого состояния. Сначала далёкие, потом ближе. Они выли где-то за окном, нарастали, заполняли собой всё пространство. Я поднял голову. Сирены. Ракеты. Прошло два дня.

Я вспомнил про ингалятор. Он лежал в куртке, в коридоре. Что-то внутри меня заставило подняться. Я встал на четвереньки, потом на ноги. Я держался за стену, пока шёл в коридор. Каждый шаг давался с трудом. Я задыхался, но шёл.

В коридоре я нашёл куртку. Ингалятор был во внутреннем кармане. Я схватил его, нажал, сделал вдох. Бесполезно. Ещё раз. Ещё раз. Воздух пошёл. Я сделал ещё один вдох, потом ещё. Я стоял в коридоре, держался за стену и дышал. Медленно, с хрипом, но дышал.

Я не знал, почему это сделал. Может, потому что не хотел умирать так. Может, потому что услышал сирены и понял: всё равно умру, но не сейчас, не здесь, не от этого.

Ингалятор всё ещё был в руке. Пальцы сжимали его так, что пластик впивался в ладонь, оставляя красные вмятины. Я смотрел на дверь в комнату, где они лежали, и не мог заставить себя туда вернуться. Если зайду — останусь. Просто сяду на пол и останусь там. И это будет конец.

Я накинул куртку на себя, не застёгивая. Молния осталась висеть, звякнув о пуговицу. Открыл дверь и вышел на площадку. Подъезд был тёмным, только серый свет с улицы пробивался через пыльные окна. Дверь запирать не стал. Всё равно.

Лестница. Перила были холодные и липкие — я держался за них, и каждый шаг отдавался в ногах тупой болью. На третьем этаже остановился. Просто стоял и смотрел — на трещины в штукатурке, на старую краску, которая пузырилась и отслаивалась. Не помню, о чём думал. Наверное, ни о чём. Потом пошёл дальше. На пятом снова остановился, потому что ноги не шли. Пришлось прислониться к стене и стоять так, пока дыхание не выровнялось. Лёгкие горели, но я шёл.

Дверь на крышу была приоткрыта — щель шириной в ладонь, и из неё тянуло холодом. Я толкнул её плечом. Петли скрипнули.

Ветер ударил в лицо так, что я на секунду зажмурился. Сирены здесь были громче — гораздо громче, чем в квартире. Они выли со всех сторон, и от этого гудело в голове.

Крыша была пустой. Серый бетон, покрытый трещинами, из которых торчала ржавая арматура. Трубы, обмотанные старой тряпкой. Вдалеке — дома. Такие же серые и мёртвые. На горизонте что-то горело, и я долго смотрел на этот дым, не понимая, далеко это или близко. Дым поднимался столбом, и ветер сносил его в сторону.

Потом я заметил столик. Металлический, старый, с облупившейся краской, которая шелушилась и осыпалась под пальцами. Рядом — два стула. Один был сломан, второй стоял. На столике лежала пачка сигарет и зажигалка. Кто-то оставил их здесь. Может, давно. Может, недавно. Я подумал о том, что кто-то сидел здесь, на этой крыше, курил и смотрел на город. Может, это был сварщик или электрик, который чинил проводку. Может, просто кто-то приходил сюда вечером, чтобы побыть один. Я не знал. Я просто стоял и смотрел на эти вещи.

Потом подошёл. Зажигалка была холодной, металлической, с потёртой надписью на боку. Я повертел её в руках, щёлкнул пару раз — огонь загорелся, задрожал на ветру. Сигарета из пачки была сухой и помятой. Я прикурил и сел на стул. Он скрипнул.

Я сидел и смотрел на город. Не знаю, сколько прошло времени. Я не думал ни о чём. Просто сидел и курил, и дым уходил куда-то вверх, смешиваясь с холодным воздухом. Сигарета догорела почти до фильтра, и я почувствовал, как жжёт пальцы.

Потом в небе появились точки. Я сначала не понял, что это. Они были далеко, но становились больше. Когда они достаточно приблизились стало понятно — ракеты.

Их было много. Они летели с разных сторон, оставляя за собой белые следы. Я смотрел на них и не чувствовал ничего. Только усталость. Как будто всё, что можно было почувствовать, уже закончилось. Я затянулся в последний раз, выдохнул дым и закрыл глаза. Сигарета выпала из пальцев и упала на бетон, рассыпав пепел. Ракеты приближались. Я просто сидел и ждал.