Операторы мобильной связи
Цены будто с неба рвут:
Там минуты, гигабайты
Нам за деньги продают.

С каждым годом, раз за разом,
Цены только вверх ростут.
Потребительства зараза
Разлетелась там и тут.

А покрытие у оных
Лучшего ещё желать.
Вы платите без задержек —
Мы положим на карман.

Будь то город иль деревня,
Поле, просека и лес —
Нету связи безупречной,
Интересно: а у оных есть?

LTE нам так хотелось,
Ну хотя бы букву «G».
Мало ль нам чего хотелось —
Букву «E» лови держи.

Качество всё хуже, хуже,
Вниз давно оно пошло.
Я скажу: «3G» получше
Было… Было, но прошло.

Ночь будто выключила лишнее, и город стал тише, как после разрыва связи — линия ещё открыта, но никто уже не говорит, и это состояние между «есть» и «уже нет» казалось самым честным из всех возможных. Он шёл, глядя в телефон, где сеть то появлялась, то пропадала, как будто сама не могла решить, существует ли он в ней ещё; пару делений сменялись нулём, и это было слишком похоже на внутреннее ощущение — вроде контакт есть, но на самом деле давно потерян. Днём он занимался тем, что привык считать простым: подключал интернет и телефонию, хотя простота эта была обманчива, потому что за каждым «подключили» стояла цепочка условий, решений и невидимых обязательств, которые нельзя было нарушить, если хочешь, чтобы всё действительно работало. Он настаивал на оптике, потому что только она давала чистый сигнал, без потерь, без случайных провалов, которые в самый неподходящий момент превращают уверенность в раздражение; он требовал статический белый IP, потому что человеку нужен был постоянный адрес, точка в сети, за которую можно зацепиться, а не временная случайность; он переводил модем в режим bridge, убирая всё лишнее, всё, что могло вмешаться, исказить, «решить за пользователя», потому что настоящая связь должна быть прозрачной, без скрытых слоёв. Он объяснял это спокойно, почти автоматически, и люди кивали, соглашались, подписывали, не всегда понимая, что именно они сейчас оформляют — не услугу, а зависимость от неё, не просто доступ, а включённость в систему, из которой потом не так легко выйти.

Потом начиналась другая часть, менее заметная, но не менее важная: договор, акт выполненных работ, электронные счета-фактуры, и каждая подпись в этих документах была как подтверждение того, что связь существует не только физически, но и юридически, что она признана, зафиксирована, оформлена, и потому как будто становится реальнее. Он всегда доводил всё до конца, проверял линию, смотрел пинги, следил за стабильностью, потому что знал: если оставить что-то «на потом», это «потом» обязательно вернётся в самый неподходящий момент; если где-то были потери — он искал причину, если задержка росла — устранял, если связь «плыла» — возвращал её в норму, как будто выравнивал не просто сигнал, а саму логику происходящего. С телефонией было сложнее: голосовые каналы дышали, расширялись и сжимались вместе с нагрузкой, их нужно было увеличивать, когда поток звонков рос и линии начинали захлёбываться, и уменьшать, когда тишина становилась постоянной и лишние ресурсы превращались в бессмысленный расход; входящие и исходящие потоки, маршрутизация, приоритеты — всё это подчинялось одной цели, чтобы связь не просто существовала, а была слышна, чтобы за каждым вызовом стоял ответ, а не пустота.

Он помнил, как это выглядело в Азербайджане — внимательнее, строже, больше проверок, больше деталей, но при этом ясная логика: подписали, сделали, работает; в России — быстрее, проще, почти без лишних вопросов, как будто система доверяет, пока не появится повод сомневаться; в Беларуси — больше формальностей, больше этапов, подтверждений, которые нельзя пропустить, как будто сама структура пытается убедиться, что связь действительно должна существовать. Но при всех различиях суть оставалась одинаковой: чтобы подключиться, нужно пройти путь, чтобы получить доступ — подтвердить право, чтобы пользоваться — соблюдать условия, и он привык к этому порядку, потому что порядок создавал ощущение устойчивости, иллюзию контроля, понимание, что если всё сделано правильно, то ничего не сломается.

И всё же иногда он думал о другом — о том, как всё заканчивается, потому что расторжение договора всегда проще подключения, и в этом было что-то тревожное: иногда это заявление, иногда долг, иногда просто тишина, когда человек перестаёт платить и связь исчезает не сразу, а постепенно, сначала ограничения, потом предупреждения, потом отключение, почти незаметно, как медленное исчезновение сигнала, к которому успеваешь привыкнуть, прежде чем он пропадёт окончательно. И именно это сейчас происходило, только он не мог понять, на каком уровне: в наушнике вдруг щёлкнуло, и он автоматически сказал «алло», не ожидая ответа, но тишина сменилась слабым голосом с задержкой, как через плохой канал, и этот голос спросил, слышит ли он, и он ответил «да», потому что привык отвечать, даже когда не уверен, что его действительно спрашивают, и когда голос сказал «это ты», он сначала усмехнулся, потому что такие вещи звучат как глупая шутка, но внутри уже появилось чувство, что всё происходит не совсем так, как должно.

Связь заикалась, слова приходили обрывками, как пакеты с потерями, и фраза «ты уже расторг договор» сначала не имела смысла, потому что он точно знал, что ничего не расторгал, что всё было оформлено правильно, что все условия соблюдены, что система не должна давать сбой без причины, но голос стал чище, как будто канал выровнялся, и когда он сказал «связи», это прозвучало слишком точно, чтобы быть случайностью. Он открыл телефон и увидел, что звонок исходящий, хотя он его не набирал, и в этот момент привычная логика дала трещину: если инициатор — он, но он этого не делал, значит, есть уровень, на котором он уже не контролирует процесс.

Он посмотрел в витрину и увидел своё отражение, почти нормальное, но губы двигались чуть раньше, и это было похоже на рассинхронизацию, на задержку, которая сначала кажется незначительной, а потом становится доказательством того, что сигнал идёт не так, как должен. Голос в наушнике стал чистым, без шума, без задержек, перечисляя всё, что он делал правильно — оптика, статический IP, bridge, каналы, документы — и в этом перечислении была странная окончательность, как будто подводился итог, и когда прозвучало «ты всё настроил идеально», он не почувствовал облегчения, потому что за этим сразу последовало «но ты забыл главное», и это «главное» оказалось простым и очевидным — договор не вечный.

Он попытался возразить, сказать, что он ничего не расторгал, но ответ «не ты» оказался хуже любого объяснения, потому что означал: процесс может завершиться без твоего участия, без твоего решения, просто потому что так устроена система. Экран телефона вспыхнул сообщением о недоступной регистрации, он попытался обновить, как делал это сотни раз в работе, когда проблема была решаемой, но ничего не произошло, и тогда он впервые спросил не как специалист, а как человек — можно ли это восстановить, и пауза перед ответом была слишком длинной, чтобы надеяться на простое решение.

Когда прозвучало «иногда — да», он уже понимал, каким будет следующий ответ, и тишина, которая последовала после его «а сейчас?», была ответом сама по себе, потому что в системах такого типа отсутствие реакции — это тоже сигнал, просто другой, более окончательный. Он сделал шаг, потом ещё один, но асфальт не издавал звука, и это было похоже на отключение не только связи, но и обратной связи, когда действия больше не вызывают отклика, когда мир перестаёт «отвечать» на присутствие. Он остановился и прислушался, но не услышал ничего — ни шагов, ни ветра, ни города, и это отсутствие звука оказалось более убедительным, чем любое сообщение об ошибке.

Он попытался снова сказать «алло», но ответа не было, только короткий сигнал, как при завершении вызова, и в этот момент всё стало на свои места: он действительно всё сделал правильно, провёл линию, настроил оборудование, оформил документы, увеличивал каналы, когда нужно, уменьшал, когда требовалось, следил за качеством, контролировал соединение, и всё это имело смысл, пока существовала сама связь, но порядок оказался не гарантией, а всего лишь условием, которое работает до тех пор, пока система его поддерживает. Он посмотрел на телефон и увидел не ошибку, не предупреждение, а пустоту, и именно это отсутствие оказалось самым точным состоянием — не «не работает», а «не существует».

И тогда он понял, что есть вещи, которые не зависят ни от настроек, ни от оборудования, ни от договоров, что можно держать идеальную линию, можно обеспечить стабильность, можно предусмотреть почти всё, но если на другой стороне никто не отвечает, если сам факт соединения больше не поддерживается, это уже не связь, это её след, её остаток, её эхо, которое ещё какое-то время существует по инерции, прежде чем исчезнуть окончательно, и в этом исчезновении нет ни ошибки, ни сбоя, ни причины, которую можно исправить, есть только простой факт: иногда связь заканчивается не потому, что что-то сломалось, а потому что она больше не предусмотрена...

В лесу росли и жили звери,
Гуляли тоже в том лесу.
Там,что росло — всё это ели,
И всем им нравилось в лесу.

Однажды тихим ранним утром,
Едва взошла в лесу заря,
Медведь, почесывая ухо,
Остановился, вдаль глядя.

Зайчиха, зайцев умывая,
Остановилась замирая,
Зайчат в нору спешила спрятать,
При этом тоже вдаль глядя.

Волчица тихим, гордым рыком,
Игру волчат остановив,
Отправила их в безопасность мигом,
При этом нервно вдаль глядя.

Все звери вмиг насторожились,
Детёнышей своих спасая враз,
Ведь все за жизнь приноровились —
Опасность — значит быть беде сейчас.

Вдали шумело что-то громко,
С каждым моментом ближе и быстрей,
Не разглядеть вначале было толком,
Что всем грозит и сколько ещё жить.

Вдали, прям к лесу, шла колонна,
В колонне — техники вагон,
И звуки выхлопов моторов
Перебивали тишину.

Всем зверям стало сразу ясно:
За всем за этим — человек.
Но для чего, зачем — не ясно,
К нам в лес приехал человек.

В колонне первая машина,
В ней был пузатый человек,
В руках держал планшет невинно,
В нём пальцем тыкал да водил.

Картинки он вертел в планшете:
Здесь — супермаркет, магазин,
Здесь будет небоскрёб у речки,
А здесь — в аптеке вазелин.

Все звери, всполошившись стаей,
Собрались и из лесу ушли.
Вот так бывает — в миг, мгновенье:
Что человек — не друг зверей...


Где человек идёт вперёд —
Там зверю места не найдёт.

Я выбирал тебя не в одиночестве,
И замуж вовсе не из-за этого я звал.
Ведь мне смеяться с тобою рядом хочется,
И по ночам — чтоб я тебя желал.

Скажу: когда рукой тебя касаюсь,
Мурашки жаром пробегают по спине,
И я к губам твоим всё ближе наклоняюсь,
Теряясь в этой сладкой тишине.

Когда закатом город укрывается,
И гаснет свет в усталых окнах дня,
Во мне желание сильнее разгорается —
Остаться рядом, чувствовать тебя.

В отчаянии не ищи одиночества,
Не делай шаг — немного подожди
Того, кому с тобою ночью хочется
Сойти с ума от нежности в любви.

Все мы всегда чего-то ждём:
Аванс, зарплату или встречу.
Порой поддержки тихо ждём,
Чтоб хоть на миг нам стало легче.

Всегда приятно, когда ждут,
Всегда приятно ожиданье.
Но ведь бывает — что не ждут,
И наступают расставанья.

Приятно знать — тебя здесь ждут,
Приятно чувство ожиданья.
Но часто всё же, что не ждут,
И в сердце зреет огорчанье.

Все мы всегда чего-то ждём:
Прощенья, тёплого участья,
И шаг навстречу, светлый дом,
И каплю искреннего счастья.

Но сами часто в пути
Спешим, не думая о вечном,
И можем мимо мы пройти,
Поступком ранив бессердечным.

Все мы всегда чего-то ждём:
Прощенья, чуткого участья,
И шаг навстречу бережём,
Надеясь обрести мы счастье.

Не нужно ждать, где вас не ждут,
Не нужно ожидать волнуясь.
Не нужно много здесь про ждут
Не нужно сочинять на скорость...