Как подходят к замкý ключи,
к синеве как подходит небо,
к темноте — пламя нежной свечи,
к водной глади — изящный лебедь, —

оглянись, выбрось мысли, танцуй,
и пускай каждый миг мимолётен...
Этот август тебе не к лицу.
Этот август тебе не подходит.

Я глаза закрываю и вижу наш берег солнечный —
где-то в районе Нарочи и голубой Двины;
где суровыми клёнами возвышается дивная Лошица,
где руины Любчанского чёрствой рукой сожжены.

Как бы я ни старался смотреть лишь билборды с рекламой,
где орут про Колгейт, Пепси или Айфон накрайняк,
остаётся одно — где бы ты ни была, ты нужна мне,
ты нужна мне — и это простейший факт.

Ты нужна мне сильнее, чем Гродно нуждается в роскоши,
чем в легендах и драме нуждается Могилёв,
как любая война будет кончена песней, и розами,
и на землю заброшенной кучкой ненужных щитов.

Ты нужна мне сильнее — сильней! — чем Большому оркестр,
и не важно, что в зале аплодируем стоя не мы.
Ты нужна мне сильней, чем последний фонарщик Бресту,
ты нужна мне сильней, чем Дзержинску гора и холмы.

Отражаюсь в витринах и в кафеле Евроопта,
в чёрных лужах, покрывших холодный асфальт,
и шепчу: ты нужнее, чем небо для Минского аэропорта,
ты нужней, чем для дня всех влюблённых февраль.

Ты нужна мне сильнее, чем Орше колонны вокзала,
чем Белазу промышленность, рынок, мотор, госстандарт,
и готов повторять это я сотни раз, всё сначала:
ты нужна мне сильнее, чем Витебску авангард.

Если так будет нужно, мы все станем чем-то бóльшим,
Июль загорится ливнем, пробьётся могучий папоротник,
Под сердцем иголки согнутся и лезвия острых ножниц,
Любимый пёс наконец-то в зубах нам притащит тапочки.

Если так будет нужно, останется только горечь,
Вдоль улиц ручьём холодным сбежит запоздало вечность,
Прольются устало слёзы из бабушкиного фарфора,
И каждый прохожий станет всего-то лишь первым встречным.

Мы все обязательно будем расти над плитой могильной,
Над плиткой уютной ванной и плиткой мостов громоздких,
Поймём: что кому-то сила — кому-то всегда бессилие —
И это прозрение будет отныне как никогда просто.

Жара заползёт свободно под платья, как страх под кожу,
Одним громыхнут ударом все чеховские ружья,
И мы обязательно станем когда-нибудь чем-то бóльшим,
Но сможем мы это только
когда это
будет
нужно.

Кто в ответе за то, о чём мы
ни разу не думали,
или вспомнили мельком,
стоя на остановке,
глядя на то, как кто-то опять
опоздал на автобус?
Кто в ответе за мысли,
которые будят ночью
страхами, планами, клятвами,
на банковском счёте суммами?
Крутится-вертится глобус,
плевать на ответы хочет,
впрочем,
как тебе такая
формулировка:
никто никогда не ответственен,
пока речь не зайдёт о свойском,
хотя даже это
ни разу ещё не гарантия.
Слушай, у самых великих тоже
бывали броски и промахи,
а самые мудрые в прошлом —
бунтующие подростки,
а одиночки тоже ищут то клан, то родню, то партию,
мечтатели грезят воздухом,
а скептики — чётким следствием.
Выходит, когда за автобусом
ты побежишь по стёклам —
и это вообще не метафора,
а улиц пустых безобразие, —
когда с гордостью гладиатора,
в песке погребённого блёклом,
с одиночеством рюкзака,
забытого на Первомайской,
увидишь, как дети
беззаботно играют в классики, —
не стой и
присоединяйся.

Правда в том, что твоя боль никого не колышет,
как ни транслируй её, как там ни плачь навзрыд,
люди спешат водрузить на костёр горы умных книжек,
ожидая втайне, когда же их кто-нибудь освободит...

Правда в том, что твоя боль — это только твоя проблема,
упивайся ей, спейся или возьми запой,
надорвись, оглохни, спрячься в песок как эму,
потрать все патроны, и чтоб каждый из них — холостой, —

всё это не важно, всё это лишь так, закладки, —
о том, что нам дóлжно, когда под ногой пылит,
о том, что наш разум — сплошная одна загадка,
ответов же вечно безумный, отчаянный дефицит.

И мы как котята — глаза не раскрыв бормочем,
снуём кто куда и смеёмся, когда заболит под ребром,
застряв между "нужно" и "правильно", между "хочу" и "очень",
между любимым делом и увесистым кошельком.

Всякая боль — это фарс, которым мы не владеем,
во снах лишь подобный церковному витражу.
Ты будешь кричать, как Адам потерявший Еву,
и, может, не вспомнишь об этом, но я всё равно скажу:

даже когда в море мира беззвучно гремит затишье,
когда под землёй разрастается хохот, звеня,
ни за что не думай, что твоя боль никого не колышет,
ведь во всех ипостасях
она колышет
меня.