Забурдяева Екатерина
город Урюпинск

Глава из романа «Из Рюрикова колена. Норвегия — Россия»

Я люблю свой город. Со всеми его площадями, разводными мостами, каналами и дворцами. Порою он вёл себя как ворчливый дедушка или как ревнивый старший брат, я его всё равно любила. В этом городе у меня были и взлёты и падения. Я влюблялась в нём, совершала ошибки. И сейчас люблю одного человека и преподношу ему свой город, знакомлю его с ним. Ночью Питер преображается, сияет, пульсирует. От приглушённого света фонарей до яркого калейдоскопа огней витрин и рекламных щитов. А белые ночи это нечто. Я любила их поэтическое очарование, вспоминала Ахматову. Но этот сезон белых ночей я провела в другом месте, наслаждалась ночами Северной Норвегии, откуда вернулась обновлённая. Я не жалею, что там так быстро встретила любовь. Теперь она, здесь, со мной, и я ей показываю город.
Мы вошли в парадную, в шикарно отделанный подъезд, сохранившийся ещё с царских времён. Поднимаемся по широким гулким лестницам до последнего этажа, чтоб проникнуть на чердак. По счастью дверь чердачная не была заперта.
Лучше всего любоваться городом с высоты. Так больше чувствуется его атмосфера уютной старины. Конечно, обилие каналов и рек делает его комфортным не для всех. Сырой питерский климат не для каждого подходит. Я же идеально вписалась в его жизнь, едва родившись.
Я чувствовала перемены в себе, не понимая их природу, списывала их на волнение от скорых изменений в жизни. Мой без пяти минут муж стоял рядом.
Полная луна выгодно освещала достоинства Северной столицы. Я что-то говорила Хирду, показывала в разных направлениях рукою на что посмотреть. Он интересовался этим, но я подозревала, что он хочет мне что-то сказать, вижу его волнение. И при этом я не торопила Хирда, намеренно мучала его, не идя на помощь.
— Люблю тебя, — наконец сказал он на ломаном русском.
— Может, у тебя в роду были русские? Ты так чисто говоришь! — похвалила я Хирда, что так и было. Мне нравился его своеобразный акцент, да и вообще его голос пробирал до мурашек, как и голос его сестры.
— Я из этих… как их? Рюриковичей… Во!
Это точно! Побочная ветвь, произошедшая от какого-нибудь рюрикова бастарда, что стоит на одном ряду с Гедеминовичами, Шуйскими и Долгорукими по степени родства.
А он не поленился изучить матчасть. Кажется, знает историю возникновения государства у славян, а именно, кто был первым правителем. Но экзаменовать Хирда я не стану. Когда-нибудь потом.
— Ох, Рюрик ты мой! — смеясь, произнесла я на своём языке. Прозвучало словно «Ох, чудо ты моё!»
Он умилял меня своим произношением русских слов и желанием научиться понимать меня. А я не спешила учить его. У меня были на это свои резоны. Я не хочу, чтобы он знал все ругательства. Когда он разозлит меня, к примеру, или я захочу при нём с кем-то поделиться сокровенным, чтобы он не знал о чём речь, я перейду на русский, так мне будет легче. А когда он научится говорить и понимать, то мне станет непросто что-то утаить от него. Пока что мы ограничимся простыми словами и предложениями.
— Как ты сказала? Рюрик? — по-русски имя он повторил, разбив на слоги.
— Selvfølgelig. — ввернула я на норвежском слово «конечно». Всё таки практика нужна. Он мне по-русски, а я по-норвежски. Хороший симбиоз получится. Мы нужны друг другу. И не только поэтому — из-за изучения языков.
И добавила по-английски:
— По-вашему Рёрик Ютландский.
— Тебе может показаться, что я тебя разыгрываю, но это так.
— Что так?
— Я потомок Рюрика.
Я сидела на опасном краю крыши и могла бы свалиться «за борт», если бы руками не держалась за «перилину». Удивление у меня было такое, что в кино никто бы так не смог сыграть.
— И… — вышло у меня длинным. Мне требовались уточнения. Я не сомневалась в правдивости его слов. Он не из тех, кто врёт или хочет произвести впечатление.
— Ты не веришь мне, — произнёс он разочаровано, неправильно поняв меня. И разочарование было искренним, не ради, как это говорится у молодежи, «хайпа».
— Конечно, верю, — поспешила я успокоить его. Я не хотела огорчать его, и это мне напомнило недавние события, где я так же пресмыкалась перед мужчиной, лишь бы ему хорошо было. Но этот мужчина сам учит меня отстаивать своё мнение и испытывать различные эмоции, не прятать их.
— Ты опять за своё!
Я встала со своего сидения, подошла к нему. В свете звёзд я начала смотреть на Хирда с другой стороны. Да, он похож на викинга с современной точки зрения. Но не за это я его люблю. Хотя он совпал с тем типажом, что нравился мне в детстве. И правда первое, что я в нём оценила — внешность, что не свойственно мне. А прежде присматривалась, какой человек, что внутри.
Я начала фантазировать, сопоставлять реальность с вымыслом. И всё больше влюблялась в его версию. Потомок человека, что развил и укрепил государство, заложив крепкий фундамент для империи своим потомкам на семь столетий вперёд. Прошло больше тысячи лет, так что всё возможно. Мне она нравилась. Но откуда это взялось? Не с потолка же?
— Откуда такая уверенность? Я про Рюрика имею в виду.
— Эта семейная сага передаётся из поколения в поколение. Я мало, что знаю. Сестра называла это бабушкиными сказками. А мне стало интересно, но кроме слов висы нет других доказательств…
Есть в Гардах земли
Иди и владей ими,
Пока змей свернулся в кольцо
И не пробудилось
Снова великое зло.
Опасности страшат,
Но ты преодолеешь,
Покуда солнце над землёй стоит. 1)
Он волновался, сбивчиво говорил, я же сыпала вопросами. Мне было настолько любопытно, что основная цель прогулки была забыта. И я считаю, что лучшей декорации для признания чем под звёздным небом на крыше нет.
Мне резко вспоминается моё видение. Пляж Бунес. Женщина не из нашего века. Возможно ли совпадение? Но оно было. И как после такого не сказать, что это судьба?! Правда, я молчу об этом. Когда-нибудь потом расскажу.
— Я постараюсь тебе помочь. Пролить свет на эту тайну, — сказала я, выслушав историю и задав тысячи вопросов. 2)
Я решила кое-что ещё ему показать, когда мы покинули парадную. Обошли дом и зашли во двор. Там было сумрачно. Фонари коптили еле-еле. Немного деревьев, газон и пара машин. Вот и вся красота. Меня же влекло к чёрному ходу. Я надеялась, что внутрь можно попасть без усилий, и моё желание исполнилось. Хирд следовал за мной безропотно.
— Я это любила в детстве. Наблюдать. Я заходила в подъезд, пряталась и смотрела, кто заходил, кто уходил, или же прислоняла ухо к стене, чтобы слушать. Иногда такое услышишь! Что бабушку бы хватил удар. Она в принципе не знает, как можно в пылу ссоры бить посуду, швыряться чем-то тяжёлым, ругаться замысловато, или говорить такие слова, типа шлю*а или аборт. Я потом спрашивала у родителей, а они советовали мне завязывать с подслушиванием, дабы не досталось всем от grand-mères. 3) Зачем это делала? Не знаю. Становиться писателем не планировала. Но это повышало адреналин. Это так интересно, гадать — застукают или нет.
Мы поднимались по лестнице чёрного хода, пока я это говорила. Узенькое пространство, перила без затейливой вычурности, никакой красоты на стенах. Всё слишком просто. Прислуге не пристало любоваться интерьером или зазывать себе гостей. Вот парадные отделывались роскошно, чтоб произвести впечатление на потенциальных квартиросъёмщиков.
Наша проделка произвела на Хирда неизгладимое впечатление, я видела, что он был довольным, хотя что-то из приличия возражал, что не стоит быть назойливыми и т. д.
— Ночью, в темноте в таких местах жутко. Я же испытывала себя на прочность, пока бабуля не отучила меня от этой затеи. Ей кто-то настучал на меня. А вот с тобой не страшно.
— Я не так любопытен был в детстве, как ты. Хотя экстремалил, ввязывался в драки, убегал из дома. Попробовал наркотики, не понравилось. Ночевал у друзей, или на берегу моря у костра. Типичный мальчишка. Сестра страдала, а я не понимал, это же прикольно, когда ты в спальнике, а над тобой звёзды, ветер шумит, и злился на её запреты. Теперь-то понимаю, что это делалось из лучших побуждений, — говорил он в ответ.
Я почти не слышала его, погрузившись в такие глубины памяти, что свойственны разве что глубоким старикам.
Я вспомнила вот что.

В том доме было очень страшно жить,
И ни камина жар патриархальный,
Ни колыбелька нашего ребенка,
Ни то, что оба молоды мы были
И замыслов исполнены ……
…………………. и удача
От нашего порога ни на шаг
За все семь лет не смела отойти, —
Не уменьшали это чувство страха.
И я над ним смеяться научилась
И оставляла капельку вина
И крошки хлеба для того, кто ночью
Собакою царапался у двери
Иль в низкое заглядывал окошко,
В то время как мы заполночь старались
Не видеть, что творится в зазеркалье,
Под чьими тяжеленными шагами
Стонали темной лестницы ступеньки,
Как о пощаде жалостно моля.
И говорил ты, странно улыбаясь:
«Кого они по лестнице несут?»

Теперь ты там, где знают всё, — скажи:
Что в этом доме жило кроме нас? 4) — прочла я наизусть по-русски Ахматовские строки с пропуском в тех местах, где утрачены слова, коснувшись шершавой стены, поражавшей меня своей неизменностью. Своим грязным пятном и похабной надписью, нацарапанной безо всякого стеснения и цензуры. Как будто я всё ещё маленькая. Будто нет со мной никого. Я одна. И не Хирд был за моей спиной, а моё прошлое «вольной бродяжки» дышало мне в спину.
Он смущённо кашлянул, напоминая о себе, о том, что русского языка совсем не знает, и я, очнувшись, перешла на английский:
— Точь-в-точь, как в моём детстве! Ничего не меняется. И надпись эта, и пятно, то ли что-то пролили, то ли кровавый след. Я думала над этим, всегда была большой фантазёркой. Мне бы стать в будущем писателем, а я не стала. Меня влекут цифры. Хотя и они могут искажаться, путаться…
Он смотрел на меня таким взглядом, в котором могла читаться похоть, точнее желание меня, от чего я смутилась и оборвала свои бессвязные речи на половине. Но это могло быть абсолютной любовью, которую не встретишь нигде, даже в самых смелых книгах о любви и страсти. Скорее не любовь читалась во взоре, а жажда побед и свершений на княжем поприще Рюрика, желание видеть в Рюрике далёкого предка.
Мы молчали потрясённые открытиями и смотрели сквозь друг друга. Что мы видели? Что вспоминали? Я несомненно вспоминала своё детство, а Хирд должно быть смотрел в глубину прошедших веков, где его предок становился главой новорожденного княжества. Так мне хочется думать.
В какой-то момент, вздрогнув от заползающего сквозняка под одежду, прервала тишину предложением:
— Пойдём домой? Стало холодать.
— И это ты говоришь, северянка? — удивился он, больше в шутку, чем всерьёз.
— Это Россия, детка. Здесь тебе не там, — сказала я, обратив его внимание на то, как он был одет. Свитер и шорты выгодно подчёркивали его достоинства, но не защищали от холода. И мне уже не терпелось пойти домой и лишить его одежды, чтобы он как следует согрелся от моих ласк. У меня в голове моментально созрела одна фантазия, и, зная, что мы всё равно не уснём (до утра осталось всего ничего), хочу её претворить в жизнь.

1) виса моего авторства
2) подробнее об этой истории в самом романе. Ингвар, бастард Рагнара Лодброка от неизвестной женщины, якобы имел отношение к Рюрику, то есть был его отцом. Вот эту байку я и использовала в качестве семейного предания семьи Хауген.
3) по-французски – бабушки. Прабабушка, окончившая институт благородных девиц, а так же её дочь, бабушка, учили героиню французскому языку.
4) одна из Северных элегий Анны Ахматовой.

Забурдяева Екатерина
город Урюпинск


ОБ ИМЕНИ ТВОЁМ

Что в имени твоём? Не разберёшь.
Оно обычно, может, для народа,
С которым с детских пор ты всё живёшь,
В стране, где воспевается свобода.

Что в имени твоём? Лишь для меня
Оно звучит мелодией нездешней.
Покажется, что, словом вдаль маня,
Поёшь ты мне одной совсем безгрешно.

Люблю в своих фантазиях мечтать,
Что ты – дочь древних викингов суровых.
И имя, данное тебе, под стать
Тем предкам, что селились в землях новых.

Что в имени твоём? И кто поймёт,
Как трепещу душой от счастья, там я,
В своём дому, надеясь, что вот-вот,
Вдруг зазвучит оно призывно – Tarja!


ТИШИНА
По мотивам книги Х. Вассму «Стакан молока, пожалуйста»

Она любила тишину тех вечеров,
Где ей не ставили в вину
Её любовь.

Она хотела теплоты такой простой,
Боялась только пустоты
И лжи людской.

Но обманулась и не раз. Ей не везло.
И нет спасения сейчас.
Ох, как назло!

В огромном городе одна. Повержена.
И ходит по пятам беда.
Ты – женщина,

Точней девчонка малых лет среди мужчин.
И возразить им права нет.
И нет причин.

Терпи. Прислуживай. Молчи. И жди конца.
И лишь душа во тьме кричит.
И ждёт отца.

Он к ней, конечно, приходил. Виденье? Бред?
И что-то тихо говорил
Мольбам вослед.

И мука кончится когда, ведь с нею Бог,
Являясь чудом иногда. –
Таков итог

Той веры материнской, что в её душе.
Перед молитвами ничто
Вся боль уже.

Забудет тело, а душа в разы сильней.
Как тишина-то хороша!
Как сладко в ней!

Часы насилия текли, как всякий час,
А звуки церковки влекли.
Вот и сейчас

Пойти бы в храм, зажечь свечу. Но, нет, нельзя.
Сдалась на милость палачу,
С кем не в друзьях.

И день не день, и год не год. Потерян счёт.
А за окном река течёт
И так влечёт…


ИГРЫ В ГОРОДА

Темноглазому мечтателю

Поиграем с тобой в города,
Пораскинем мозгами, где лучше.
Петербург или Гданьск, хоть куда,
Лишь бы к счастью привёл этот случай.

Назовёшь Кострому, не беда,
Знаю – Ачинск, а, может быть, Адлер?
Не страшись перемен никогда,
За спиною хранителем – ангел.

Рим – Марсель, Липецк и Краснодар,
Может, Рига, а впрочем, не важно,
Нам судьбою оставлено в дар
Право выбора – быть ли отважным,

Чтоб решиться с нуля жизнь начать.
Только думаю, стоит ли всё же?
Но, мне город приснится опять,
Тот, что с детства был всех дороже.


РОЖДЁННАЯ СЕВЕРОМ
Песня

Рождённая Севером, им же и бредит,
Отчаявшись встретиться вновь.
Найти бы избушечку старенькой ведьмы,
Чтоб зелье сварила без слов.

И дабы любовь меня не печалила,
Я выпью тот травный настой.
Да только поздно. Уж лодка отчалила
От берега речки лесной.

И вёсла её утеряны, сломаны,
А лодочник наглухо пьян.
Что свадьба теперь, что мне – пóминки,
Что в поле репей да бурьян?

И не с кем мне спорить, и не с кем лáдиться.
Ай, выйдет с общения прок?
И только ночами каяться, плáкаться,
Отдав, до копейки, оброк.

Куда, как не в горе, по лесу мыкаться,
Искать ненадёжный приют?
Придётся с разлукой намертво свыкнуться.
Рассветные горны поют.

Рождённая Севером, им же и бредит,
Отчаявшись встретиться вновь.
Лишь тускло огонь избушечный светит
В одном из приснившихся снов.


ВНЕ СРОКА
романс

Когда-нибудь я всё-таки вернусь…
Ну, а пока не может быть и речи,
Что заново в него сама влюблюсь,
При той нечаянной случайной встрече.

Ну, а пока ищу себя в краях,
Где никому никак неинтересна,
И, пряча за улыбкой боль в глазах,
Возможно ли, что здесь совсем воскресну?

Кому жалеть покинувшую дом,
Оставившую всё без сожаленья?
Кому же в голову вбредёт о том
Её спросить без всякого стесненья?

И это хорошо почти всегда,
Когда покойно так и одиноко.
Уехала забыться навсегда…
Вне времени… на жизнь… вне срока…

Ну, а пока по улицам брожу,
Любуюсь тем, что вовсе незнакомо,
И след отрады тайно нахожу
В том, что вдали скрываюсь я от дома.


МОРЯК

Даже тот, кто на муку предал,
Даже тот, кто ласкал и забыл…
Ахматова
N*.

Для тебя – это лишь приключенье,
Для меня – это мука моя.
И случилось оно – разлученье,
Где погас над волнáми маяк.

Не ходить мне теперь к побережью,
Не искать и не ждать корабля.
Для тебя, моряка, путь безбрежен.
Ты забудешь, чем манит земля.

Эй, штормá, ураганов бесчинства!
Оживает в них сущность твоя.
Нáпрочь отвергнув моё сиротинство,
Доказал, что в пирате нет принца,
Своих чувств никогда не тая.

Что же, плакать?
Мне стоит быть сильной.
Ну уж память вовек не убить!
И в молитве полночной с повинной
Мне головушку скорбно клонить.

Не случилось ребёнка,
и друга
В человеке том не обрести…

Только слышится голос откуда:
«Не печалься, дитя, не грусти»?

*N здесь не абстрактный, а конкретный, но это тайна


КОТЁНОК

Под лавкой тихо замерзал котёнок,
Он мякал еле слышно, чуть дыша.
Спешит куда-то городок спросонок.
Зима царит, позёмкою шурша.

Здесь каждый чёрств, и никому нет дела,
Что выбросили бедного зимой,
Когда метель металась оголтело, –
Январь не пахнет в воздухе весной.

Люд в спешке, каждый к своему жилищу...
Весь день ветрит, кусается мороз.
Зверька надежды хлад над пепелищем
Лился потоком детских слёз и грёз.

Лишь вечером услышан крик котенка...
Вдруг подбежал большой лохматый пёс.
И две души родных нашлись в потёмках,
С собой покой тепла дворняга нёс.

Подумалось собаке,- в лютый холод
Котёночку, наверно, тяжелей
Бороться со стихией, мучит голод
И холодно, - бедняга всё слабей.

Обнял его, своим же телом грея.
Котёнку стало радостно-легко.
И сколько бы метель не стервенела,
Для них она была так далеко.

Спасенье им готовит день грядущий.
И мир вокруг хоть чуточку добрей
Предстанет торжеством пред адом сущим
Двоих "людей" - увы!- среди зверей...