Везде в конце времён

It's just a burning memory

На улице теплым солнечным июньским днём собралась детвора со всего квартала. Они бегали, прыгали, шутили и смеялись, да так задорно, что самому невольно хочется вернуться в те славные времена. Детишки были не только шумными непоседами, но и маленькими ангелочками. Ребята постоянно помогали всем и каждому: бродячую кошку накормят, бедного птенца вернут в гнёздышко, бабушкины продукты дотащат до квартиры. Даже ему не раз помогали: придержать подъездную дверь, вынести коробки или прибраться в квартире — детишки были рады помочь и почти никогда ничего не просили взамен, но им все равно от сердобольных стариков перепадала конфета-другая.

Славные дети! Только… как их зовут?

Он пытался вспомнить имена ребят, но слова исчезали, как только вспыхивали в мыслях. Только же недавно с ними познакомились после очередного акта милосердия! Он помнил, что ему что-то нужно было достать из гаража, и на помощь пришли три мальчика лет десяти-одиннадцати. Но, увы, их имена вылетели из головы.

А что надо было найти в гараже?.. Ах да, граммофон!

Он отошёл от окна и направился в дальний угол гостиной. Запах советского одеколона, сантиметровый слой пыли на большом серванте, стоящем вдоль стены, скрипучие половицы — такого было убранство уже немолодой квартиры. Добравшись до громадины, величественно восседающей на кофейном столике, он плюхнулся на потрёпанное жизнью кресло, вставил иглу в пластинку, направил рупор в свою сторону и стал слушать мелодию.

Это был джаз 30-х годов. Легкий, почти воздушный мотив духовых инструментов, аккомпанирующая им гитара, мягкий фон из скрипки и виолончели создавали танцевальное настроение… Но что-то было не то.

Пластинку иногда заедало, и казалось, что граммофон застрял на одной мелодии, пытаясь вспомнить, как было дальше. Треск винила и замедленное, тягучее воспроизведение лишь усиливали этот эффект.

Ну, техника старше меня, ей все равно скоро на покой!

Несмотря на не самый качественный звук, он продолжал слушать граммофон и пытался вспомнить, было ли что-то на сегодня запланировано. Результат, мягко говоря, неутешительный — ничего не лезло в голову. Ни одной идеи.

Стоп-стоп-стоп! Я же должен был сегодня… сходить… или ко мне сами придут… а кто должен прийти?

Он нахмурился. Забыть что-то незначительное — это простительно, у всех такое бывает. Но в голове сейчас у него густой туман. Он сконцентрировался на важных воспоминаниях, но все они один за другим куда-то растворялись, предаваясь забвению в чертогах разума.

Нет, не может быть! Я всё забыл! А я живу-то чуть меньше полувека… А сколько мне лет?

Сердце заколотилось, вены на седых висках вздулись от напряжения, а глаза забегали по комнате в надежде ухватиться за что-то, что поможет вспомнить хоть один момент из жизни. На одной из полок была чёрно-белая фотография со свадьбы. Вот он, молодой и красивый, со своей супругой.

Лицо девушки было размытым. Он видел лишь очертания: маленькие губы, скривившиеся в счастливую улыбку, аккуратный припудренный носик, по-детски свежие глаза — но не мог собрать картину целиком. Он смотрел на её белоснежную руку, где на безыменном пальце красовалось блестящее обручальное кольцо, и пытался вспомнить нежные прикосновения её ладони.

Господи! Жива она или нет?..

Он тихо заплакал. В голове щёлкнуло — жена скончалась от сердечного приступа несколько лет назад. Он находил в закромах памяти те самые последние впечатления, ту самую безмерную любовь, что они разделяли между собой до самого конца, но с каждой попыткой зациклиться на конкретном воспоминании всё стиралось, словно ластиком прошлись по холсту под названием «Память». Вместе с женой умерли и воспоминания о ней…

Этого не может быть! Я не могу так поступить!

Слёзы лились рекой. В голове образовался шум, подобный треску виниловой пластинки. Даже джаз отдалялся куда-то прочь, оставляя место холодной мгле бездны. Лица всех тех, кого он знал, исказились и превратились в безобразное ничто. Всё, чем он дорожил, всё, что он когда-то любил, стало исчезать.

Он резко встал и побежал в сторону окна. Он хотел увидеть тех веселящихся детишек на улице. Ни души…

Это были всего лишь горящие воспоминания…

What does it matter how my heart breaks

Возле него столпились люди. Одни были одеты в белые халаты, другие в обычную повседневную одежду. «Повседневные» были очень встревожены, а «белые халаты» вели себя сдержанно и в какой-то степени холодно. Он видел их лица, причем вполне себе отчётливо, однако не было представления, кто все эти люди и зачем они все здесь собрались. На фоне граммофон играл всё ту же пластинку, но композиция была ещё более замедленной, а шумы заметно усилились. Возможно, граммофон уже продолжительное время играл, а его обладатель совсем забыл об этом. Бушует проигрышная битва…

— Это я, твоя дочь! Слышишь? — заливаясь слезами, спрашивала девушка.

Её милое лицо отдалённо напоминало лицо ныне покойной супруги. Хрупкие белые руки нежно держали его ладонь. Он верил ей, хотя не помнил, была ли у него дочь. Он улыбнулся и тихо промолвил:

— Да, я слышу тебя, доча. Я не знаю, что происходит, но мне кажется, что всё будет хорошо. Я всё ещё чувствую себя собой.

Один из врачей, пока доставал из барсетки какие-то бумаги, в ответ спросил:

— Можете, пожалуйста, тогда назвать имя своей дочери?

Девушка вытерла слёзы и замерла в ожидании ответа. Он запаниковал, пытаясь выкрутиться из ситуации, ведь имя ему было неизвестно. По крайней мере, раньше он точно знал, как зовут свою дочь.

— Прости, крошка, я запамятовал…

Дочь вновь заплакала. На это было больно смотреть, даже врачи сочувственно посмотрели на «повседневных» людей, понимая, к чему всё идёт.

— Ладно, — вздохнул врач, — давайте проверим вашу способность решать математические задачи. Вот вам листок и ручка. Умножьте, пожалуйста, числа 12 и 35. Можете решить столбиком, я разрешаю.

Он запоздало, но решил данный пример. Почерк был прерывистый и размашистый, будто на половине пути что-то останавливало от ответа.

— Он никогда меня не называл «крошкой»… А ещё и почерк совсем испортился… — всхлипывая, шептала девушка.

— Хорошо. — врач положил на стол новый листок. — А теперь решите вот этот небольшой тест. Прошу, решите его самостоятельно. Можете не торопиться.

Тест состоял из вопросов на знания математики и русского языка, на восприятие образов и логику. Он решал каждый вопрос вполне уверенно, но с каждым новым заданием девушка была всё больше и больше расстроена.

Наконец, когда он всё решил, врач подсчитал баллы и сказал:

— Вы набрали меньше половины баллов. Все проведенные исследования говорят о том, что у вас болезнь А…

Он дальше не стал слушать, так как поддался отчаянию.

Какая разница, как разбивается моё сердце?

An empty bliss beyond this World

За ним ухаживала его дочь. Она убирала, готовила, стирала, часами рассказывала о своей жизни и спрашивала о его прошлом. Девушка создавала в затхлой квартире уют всем, чем только могла, а он так и не вспомнил её имя...

Девушка по ночам запиралась в комнате и плакала, так тихо, чтобы не разбудить своего отца. Она кое-как отошла от смерти матери в довольно молодом возрасте - той было всего сорок лет, когда сердце остановилось. А теперь наблюдать, как угасает жизнь у второго самого близкого человека, было невыносимо.

По утрам она час красилась, и всё только для того, чтобы скрыть синяки под красными заплаканными глазами. Девушка не хотела, чтобы последние дни для отца оказались чрезмерно печальными. Пускай будет хотя бы иллюзия счастья в её глазах.

Он посмотрел на себя в зеркало и чудом себя узнал: седые, почти белые причёсанные волосы, большой и морщинистый от постоянных попыток что-либо вспомнить лоб, гладко выбритый пока что своими силами подбородок, тёмно-карие глаза, видящие всё и не понимающие ничего; клетчатая рубашка и чёрные брюки, которые не менялись с того времени, как ему поставили диагноз - видимо, это маяк, некоторая точка отчёта перед полным распадом сознания.

Это всё ещё я...

Он ходил по гостиной и долго размышлял, пока мог. Думал о том, что будет дальше, боялся потерять всё то немногое, что осталось в его голове. Переживал за свою дочь, которая была вынуждена уйти с той же работы, где раньше трудился и он сам. Что это была за работа, он не помнил. Но там точно нужно было много чего знать и помнить, и передавать эту информацию новому поколению. Он работал то ли учителем математики в школе, то ли заведующим кафедры точных наук при университете. А может, и то, и другое.

Кем я был в прошлом?..

Дочь иногда рассказывала вместо своего отца о всех тех достижениях, когда тот усердно работал с учениками в школе и со студентами в вузе. То, как, оказывается, многие благодарили его за помощь с диссертацией или с решением квадратного уравнения, грело душу, но отец не мог полностью отдаться гордости за самого себя, потому что не был уверен в том, что он действительно этим всем занимался.

И сердце разбивается...

Он решил сегодня попробовать самому прочитать газету. Он сел на любимое старое кресло, раскрыл газету и стал вчитываться в каждое слово, составлять из них логическую цепочку, а позже полушёпотом вспоминать, чуть ли не заучивать, прочитанное. Ему так понравилось, что он смог это сделать самостоятельно, что позвал свою дочь оценить навыки. Девушка, выйдя из кухни и услышав почти точный пересказ заголовка, слабо улыбнулась, а её глаза заблестели от слёз. Она обняла своего отца и предложила включить граммофон, благо тот всё ещё работал.

- Да, пожалуйста, поставь что-нибудь яркое и запоминающееся. - как можно ласковей попросил он.

Она достала из шкафа виниловую пластинку и включила аппарат. Состояние граммофона походило на разум его обладателя: шум нарастал, композиция повторялась, пластинку заедало, но иногда были слышны красивые мелодии, возвышающиеся за пределами потерь.

Эта музыка состояла из высоких нот солирующего фортепиано, аранжировки струнных и подложки из духовых инструментов. Звуки распадались, накладывались один поверх другого, но в то же время композиция была яркой, как внезапное воспоминание, и красивой, как чувства, испытываемые после осознания того, что не всё ещё потеряно.

Он сидел и ощущал каждой клеткой своего тела, что грядёт нечто неизбежное, но до тех пор, пока это неизбежное не произошло, до тех пор, пока он осознавал себя, до тех пор, пока в нём существовали Ид, Эго и Суперэго, он наслаждался жизнью и делился этим чувством со своей дочерью, хоть и воспринималась она уже как незнакомка.

Внезапно игла соскочила с пластинки и погрузила гостиную в тишину. Он всё ещё сидел и слушал музыку.

Пустое блаженство за пределами этого мира.

Temporary Bliss State

С недавнего времени он стал ходить по квартире с тростью.

Всё началось с того, как, пройдя приличные три или четыре круга вокруг дома, он упал навзничь. Нет, он не устал и его не сдул сильный ветер. Он разучился ходить...

Б... больно!

К девушке всё чаще и чаще стал приходить её парень. Молодой человек был с ней во время диагностирования болезни Альцгеймера и как мог утешал. Хоть её отец и был очень далеким от него человеком, парень прочувствовал всю ту боль, что испытывает девушка, и пообещал во что бы то ни стало помогать её отцу. Родители молодого человека - которые, кстати, гораздо старше тестя - чуть не расплакались от новости и изъявили желание помочь бедолаге, но сын предложил им самим о себе позаботиться и дать возможность проявить себя в качестве психиатра.

Парень иногда приходил к ним в гости и помогал с тяжёлыми вещами, а по вечерам общался с тестем и записывал всё, что тот скажет. Перечитывая блокнот, он - начинающий врач - был обескуражен состоянием "пациента", а точнее, скоротечностью болезни. Односложные фразы, путаная речь и апатия - это ещё не все признаки прогрессирующей деменции, выявленные с помощью диалогов. Начались пост-осознанные путаницы...

Он однажды не узнал ни свою дочь, ни её парня и с яростью накинулся на них, опасаясь, что его грабят. Взяв в руки трость, подаренную "зятем", отец бодро пошёл на них, крича:

- Уйдите прочь!

Молодой человек выбежал во двор, а девушка заперлась в ванной комнате. После пяти минут праведного гнева он вернулся в гостиную, сел в кресло и включил граммофон. Треск виниловой пластинки и вечные заедания заменили музыку, но даже в этой какофонии проскакивал аккорд, можно было даже разобрать конкретный инструмент. Под это он сразу уснул, что было вообще не свойственно - спать днём, да ещё и под звуки разлагающихся образов.

Он проснулся поздней ночью от приглушённых всхлипов в соседней комнате. Сознание шептало ему, что что-то не так, но объяснить, что именно не так, не удосужилось.

Надо сходить проверить...

Граммофон на удивление проигрывал подобие мелодии. Музыка была всё ещё сильно искажена, но в ней чувствовался последний шанс вспомнить структуру композиции, вспомнить саму себя, и заиграть так, как не может уже несколько недель.

Он сам, без трости, дошёл до комнаты и слабо постучался в дверь. Послышался щелчок. Перед ним встала она - призрак с едва различимыми чертами, что спустя пять секунд оказались очень четкими: рыжие длинные волосы, ярко-зеленые глаза, очень бледная кожа и милая розовая пижама. Он её признал и сразу же вспомнил, что случилось несколько часов назад.

- Солнышко... прости меня, пожалуйста... за сегодня... Сам не знаю, что на меня нашло... И... И...

Девушка крепко обняла отца и зарыдала. Это было неожиданно для него, поэтому он тоже расплакался.

Почему я тоже плачу?..

- Папочка, ты вспомнил, как меня называл в детстве! Спасибо... спасибо...

Всё-таки даже на такой стадии может появиться временное состояние блаженства...

Synapse retrogenesis

Молодой человек переехал к своей девушке: та уже не справлялась своими силами. Они вместе помогали ему выполнять самые базовые вещи. Записывать в блокнот диалог получалось всё меньше и меньше: тесть почти не говорил. Разучился...

Кто это?..

Он теперь кое-как передвигался с тростью по квартире. Почти каждый шаг на кону, ведь можно было спокойно потерять равновесие и упасть. Иногда он забывал об этом и старался ходить самостоятельно, но два-три шага и падение лицом вниз на пол. Кровь так и хлестала из носа.

Что это?..

Он был уже неразлучен с граммофоном. Они слились в одно целое и было ощущение, что звуки - а это уже нельзя было назвать музыкой - очень точно описывали сознание хозяина. Резкие звуки, сочетающиеся с бесконечным фоновым шумом, и потеря какой-либо структуры композиции озвучивали состояние расширенного запутывания бляшек. Более экстремальные запутанности, повторения и разрывы могли смениться более спокойными моментами. Незнакомое могло звучать и ощущаться знакомым. Всё безнадёжно приводило в пучину абсурда и хаоса.

Кто... Я?..

Он вновь увидел себя в зеркале. Потрёпанные поредевшие седые волосы небрежно лежали на макушке, подбородок с кучей шрамов и порезов от неудачных попыток дочери сбрить ему бороду, притупленный взгляд тёмно-карих глаз, смотревших на... что-то? Рубашка и брюки были изуродованы пятнами крови, мочи и пота. Всё, за что цеплялся взгляд, вызывало жалость.

Кто ты?!

Он замахнулся тростью и разбил ею зеркало. Тысячи осколков разлетелись в разные стороны. Он потерял равновесие и упал прямо на них. Руки, ноги, лицо - всё погрязло в крови. Кажется, случился внезапный временной регресс в изоляции.

Ему стал сниться кошмар. Он видел детей, что ему помогали, но они все смеялись не весело, а как бы гротескно-ужасающе. Их фантасмагоричные силуэты кричали самыми неестественными голосами. Их фразы нельзя различить: таких слов попросту не существует. Их взгляды были подлинно зловещими и по-своему опасными.

Ои... Э... Яа?

Он всегда просыпался после этого в холодном поту. Никто, даже он сам, не понимал, что именно вызывало страх: непонятные слова, пугающий внешний вид или тот факт, что это дети.

Он совсем поплохел. Бессонница ударила по внешнему и внутреннему состоянию, слова из кошмаров повторялись и в реальности: "бьендж", "либтс", "делей" и "эспирмант" для молодых людей не были новшеством.

Я...

Бытовая инвалидность дошла если не до пика, то точно близка к этому. Теперь действия наподобие почистить зубы, справить нужду или поесть требовали внешних сил. Казалось, что его сознание деградировало до уровня двухлетнего ребёнка.

Парень однажды высказался, когда учил своего тестя ходить:

- Не хочу в это верить, но у него, если говорить по-научному, начался ретрогенез синапсов...

Place in the World fades away

Он лежал на кровати уже очень много времени. Ноги и руки не слушались, а голова не поднималась. Появились пролежни, но на них ему было всё равно. Впрочем, как и на всё вокруг...

Он только жестами и мычанием указал на граммофон: без него он не мог уснуть. Они перенесли громадину на прикроватную тумбочку и ставили пластинку с чем-то неизвестным и непонятным.

Остатки былого величия в виде потрясающей джазовой музыки давно исчезли, оставив лишь шумные смятения и продолжающийся бред. Нота была не более чем фикцией. В музыке, как и в мыслях, была такая густая путаница, что кажется, будто ты забываешь о забвении...

Сны, если они вообще были, больше не походили на кошмар. Вместо образов - темнота. Вместо звуков - тишина. Вместо души - пустота. Дети больше не приходили, оставляя и без того одинокое место еще более одиноким.

Вопросы "Кто я?", "Где я?" и "Почему я?" больше не имели смысла. Всё, из чего состояла личность, разложилось и умерло поодиночке. Ид, Эго и Суперэго растворились. Но даже так он испытывал жестокое блаженство за пределами этого пустого поражения.

Есть и пить для него было крайне затруднительно: мозг уже не понимал, каково это. Сходить в туалет - это задача со звёздочкой. Обработка мест, где случился некроз мягких тканей, оказалась бесполезной. Несмотря на все усилия, приложенные к тому, чтобы тело хоть как-то функционировало, они понимали и давно приняли неизбежное, поэтому просто сидели рядом и молча наблюдали, как длительный спад заканчивается.

Лицо всё меньше и меньше использовало свои мышцы. Не было никакой мимики, так что понять, о чем он думает, не представлялось возможным. Крайне тяжело смотреть на лицо человека, переставшего использовать чувства не по своей воле.

Граммофон совсем перестал понимать свою суть. Понятие "вещь-в-себе" для него больше не применимо. Звуки доносились из бездны, откуда никто и никогда не выберется. Шум передавал весь холод небытия. Нет никакого представления о том, что сейчас играло: настроение, если оно существует, неизвестное; идея, как бы парадоксально не звучало, безыдейная; мотив, если это является мотивом, ничего не отражал.

Жизнь постепенно превращалась в ничто. Девушка голодала, недосыпала и переставала следить за собой, но продолжала слушать тишину своего отца. Может, тот раскроет глаза и взглядом скажет что-нибудь, сделает хоть что-то, что ему сейчас необходимо. Может, он очнётся из непробудного сна и одарит свою дочь самый красивой улыбкой, что может существовать на всём белом свете...

Но дочь смирилась с тем, что происходит, и больше не плакала. Она уже довольно долго безмолвно поминала своего дорого отца. Девушка больше не надеялась услышать напоследок слова: "Я люблю тебя".

Парень каждый час проверял, жив ли тесть. Пульс был, но было ли что-то за этим пульсом? Да и он со временем стал всё больше и больше замедляться. Казалось, этим мукам не было конца.

Граммофон играл всё тише и тише. В конце концов, он перестал играть, навсегда покинув этот бренный мир. Его сердце тоже перестало играть...

Место в мире исчезает...