Шагонарда

Земля давила и не отпускала. Она была плотной, как бетон, который он делал на своём заводе в родном городе. Он не мог двинуться, но ему не было больно. Боль ушла мгновенно, вместе с яркой вспышкой и его последним криком. Потом остались лишь оцепенение и тишина.

Тишина была странная — не та, что бывает зимой в Шагонаре, когда снег падает на белую гору и город в низине как будто замирает. Русские называли это место Шагонар. Местные — Шагонарда. А по-тувински это звучало как Шагаан-Арыг. Когда-то это была китайская территория. Но это было давно. Дед помнил, как Улуг-Хемская земля стала независимой. Тогда тувинцы были сами по себе. Свободная земля, свободный народ. Деду было сто лет, когда он умер. Дед умел разговаривать с духами.

— Духи ему всё рассказали про наше будущее, — говорила мать. — Но он не хочет об этом разговаривать с нами. Я просила его рассказать про тебя, но он сразу ушёл.

Дед всегда как-то странно смотрел на него, а перед смертью, когда уже лежал не двигаясь, вдруг позвал внука.

— Из этой ямы я тебя вытащу, — тихо, почти не слышно произнёс он.

Тогда он не понял. Дед умирал. Те слова он запомнил, но не придал им значения. Мало ли что происходит в голове у умирающего старика. Сейчас эта мысль давила, но своего тела он не чувствовал. Эта мысль просто ворочалась в темноте, как червяк в земле.

Шагонарда. Шагаан-Арыг. ГорУлуг-Хемод на левом берегу реки . Великая река. Русские называли её Енисей. Он родился там. Жил на Саяно-Шушенской улице. Пятиэтажка, серая коробка, таких в городе было одиннадцать штук — одиннадцать бетонных коробок. Помнил, как однажды зимой, когда он был маленьким, дом разморозило. Они сидели в квартире в пуховиках, дышали паром, мать плакала, и город замерзал вместе с ними.

Где я?

Он попытался пошевелиться. Ничего не вышло. Будто его залили в форму и оставили застывать. Как те бетонные блоки, которые они делали на АБС Бетон, когда китайцы перекупили завод и он вновь заработал.

Улица Саяно-Шушенская вела к школе. Школа номер два. Он ходил туда каждое утро мимо детского магазина «Шынгыраа». «Звенящая нежность» — так звучало его название по-русски. Он не понимал тогда, что такое звенящая нежность. Теперь, лёжа в земле, кажется, начал понимать.

Он помнил белую гору, что стояла над Шагонардой. Известковая, светлая, острая, как вершина на заставке голливудского кино. А для тувинцев это было место силы, где духи смотрят на город. Он ходил туда с дедом. Дед там общался с духами и пришёл домой грустный. Матери он опять ничего не рассказал.

Дед умер, когда ему было пятнадцать.

Однажды, за год до мобилизации, дед подошёл к нему во сне на улице — пахнущий травой, которую здесь называют «чыдыг-чашпана», вонючий сорняк.

— Я приду и вытащу тебя из той ямы, — сказал дед.

Он проснулся в холодном поту и долго смотрел в окно на улицу, на прохожих, на белую гору. Он не понимал. Какая яма? Зачем вытаскивать? Он живёт в Шагонарде, работает, пьёт чай с молоком по утрам. У него всё хорошо.

Когда пришла повестка, мать гладила его по голове, как в детстве.

— Не бойся сын.

Он не боялся. Он не знал, как называется это украинское село. Оно для него вообще не имело названия.

Он бежит. Сапоги — серые резиновые, выдали в бригаде. Земля под ногами мокрая. Он видит танк. Танк горит, из него никто не вылезает. Кто-то кричит. Потом — свет. Очень яркий. И тишина.

Всё.

Он не понял, когда умер. Может, пуля. Может, осколок. Может, просто упал, потому что земля сама позвала его. Как зовёт Улуг-Хем в половодье, как зовёт белая гора в ясный день.

Он думал, что он просто солдат. Просто тувинец из Шагонарды. Какой он оккупант? Он не хотел захватывать. Он просто шёл, потому что сказали идти. Но над ним кто-то воткнул табличку: «Тут похований російський окупант».

Он лежал в этой яме и ждал. Что-то не давало ему уйти. Может, духи земли, а может, сама Украина.

Мать…

Она стояла у калитки, когда его увозили. Ветер раздувал её платок. Она плакала, но улыбалась.

— Не бойся, — повторяла она. — Шойгу не бросит. Он из наших.

Тогда ему хотелось в это верить. А сейчас, в земле, он понял, что Шойгу — это просто имя. А мать осталась там. В Шагонарде. В доме, где зимой вымерзают батареи.

Время здесь текло иначе. Он не знал, сколько прошло. Дни? Недели? Он слышал, как над ним ходили люди. Говорили по-украински. Потом кто-то пришёл, поставил табличку. Потом — тишина.

А потом — шаги. Голоса. Он слышал, как они говорят про обмен. Про обмен телами.

Лопата вошла в глину. Потом — его сапоги. Серые, резиновые, до сих пор на ногах. Они первые высунулись из земли.

Он почувствовал, как тело отрывается от земли. Грязь посыпалась с лица. Потом свет. Яркий, как в тот день, когда он умер.

Он видел себя со стороны. Грязный бушлат. Рука волонтёра залезла туда, нащупала карточку.

— ВТБ, — прочитал кто-то. — Комбу Кантемир Маргенович.

В другом кармане нашли его военный билет.

— 55 бригада. Тыва.

Труп завернули в чёрный мешок и кинули в машину. Зашуршал пластик. И тут кто-то с другого конца двора крикнул:

— Ещё одни! Экипаж танка в колодце!

Вытаскивали танкистов. Комбу слышал, как тяжело поднимали обгоревшие тела из колодца.

И в этот миг, на краю сознания, он увидел деда.

Старик стоял рядом. Такой же, как в жизни. Глаза — глубокие, как река Улуг-Хем.
В них — то самое сожаление, что он видел когда-то в детстве. Дед молчал. Но Комбу понял.

«Я приду и вытащу тебя из той ямы».

Дед не вытаскивал его из той ямы. Он вытаскивал его из заточения,где душа не могла уйти, потому что её держала табличка, держали чужие слова, держала война, которой он не хотел.

— Спасибо, дед, — прошептал Комбу.

Волонтёры грузили мешки в машину. Местные жители смотрели из-за забора.

Машина уехала по разбитой дороге. В кузове лежали чёрные мешки. Внутри — парень из Шагонарды и экипаж танкистов.

Белая гора за полторы тысячи километров всё так же стояла над городом. И ждала его.