Сказка для долгих ночей.

Конец лета в Кроу-Хиллоу всегда ознаменовывался дождями. Не грозами, не ливнями — просто дождями. Они начинались в последнюю неделю августа, тихо и упрямо, и с каждым днём становились всё продолжительнее и всё назойливее, пока не превращались в ту самую морось, которая потом висела до мая. Туристы, которые приезжали на лето — художники, студенты, влюблённые парочки из Лондона, искавшие «настоящую старую Англию», — собирали свои этюдники и чемоданы и спешно покидали городок. Они уезжали на потрёпанном ржавом автобусе, который ходил два раза в неделю, и смотрели в запотевшие окна на то, как деревушка растворяется в тумане. Местные провожали их молча. Никто не махал вслед. Никто не говорил «приезжайте ещё». Они были удивительно сдержанны насчёт приезжих, несмотря на то, что те делали им выручку на целый год вперёд.
К сентябрю Кроу-Хиллоу оставался наедине сам с собой.
Начиналось всё с запаха: мокрой овечьей шерсти, гниющей листвы, дыма от просыревших дров и далёкого моря, которое никогда не было видно, но всегда чувствовалось. Потом приходила сырость. Она заползала в дом через щели в деревянных рамах, через дымоход, через дверные пороги. Простыни становились тяжёлыми, затхлыми. Соль в солонке слипалась. Хлеб плесневел быстрее, чем успевал остыть. К октябрю деревушка тонула в тумане так основательно, что колокольню местной церкви было видно только по воскресеньям — и то если повезёт.
Дождь здесь не лил. Он существовал вместе с деревней. Мелкий, как просеянная мука, он проникал в лёгкие, в волосы, в мысли. Люди в Кроу-Хиллоу почти перестали носить зонты — это было бессмысленно. Они кутались в шерстяные дафлкоты, пропитанные воском, и резиновые сапоги, которые не снимали с сентября по май. Собаки мирно спали у очагов и почти не просились на улицу. Овцы на дальних холмах стояли неподвижно, как серые камни, и казалось, что они смирились с такой участью.
Дороги осенью размывало так, что в них увязали колёса телег. Почтальон приходил раз в неделю, если приходил вообще. Газеты в местном пабе «СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕТЫРЕХЛИСТНИК» были трёхдневной давности, и никто их не читал — читали только объявления о продаже овец и некрологи. Осенью в Кроу-Хиллоу умирали чаще. Местные старики говорили, что это нормально: земля зовёт своих.
---
Элеонор Брайт жила в доме на самом краю деревни, там, где мощёная дорога заканчивалась и начиналась тропа через вересковую пустошь. Дом был старый, каменный, с низкими потолками и окнами, которые пропускали больше сквозняка, чем света. Достался он ей от прабабки. В гостиной стоял очаг, который Элеонор топила торфом и сырыми дровами — дым от них был едкий, но другого не было. Над очагом висели пучки сушёных трав: розмарин от дурных снов, чертополох от фейри, полынь от чего-то, что Элеонор не называла вслух. На полке — Библия, которую она не читала, и старая книга сказок без обложки, которую когда-то читала ей мать.
Муж Элеонор, Томас, уехал на север, на верфь в Глазго, ещё в августе. От него приходили письма — короткие, нацарапанные карандашом, с запахом дёгтя и соли. Он писал, что заработает к Рождеству и вернётся. Элеонор читала эти письма вслух, а потом складывала в жестяную коробку из-под чая. В коробке уже лежало семь писем. Восьмое задерживалось.
Денег было мало. Элеонор держала шесть кур, которые почти не неслись осенью, и козу по имени Маргарет, которая давала молоко, но норовила съесть всё, что плохо лежит. Она штопала одежду, чинила сети для местного рыбака, иногда пекла хлеб на продажу. Руки у неё были красные, потрескавшиеся, с забившейся под ногти грязью, которую не отмывал даже щёлок. По вечерам она садилась у очага и смотрела в огонь, и лицо у неё было такое, будто она считает что-то, что никогда не сходится.
Дочку звали Роуз. Шесть лет. Волосы рыжие, как осенняя листва, глаза серые, как небо над Кроу-Хиллоу. Она была худенькой, даже излишне, с вечно ободранными коленками и вечно мокрыми ногами. Её жёлтый непромокаемый дождевик висел на крючке у двери — тот самый, с капюшоном и утятами на карманах, купленный на ярмарке в Труро два года назад, слегка великоватый, потому что Элеонор взяла «на вырост». А жёлтые резиновые сапожки стояли под ним, с налипшей грязью и листьями.
Роуз обожала осень. Каждое утро она натягивала дождевик, сапожки и выбегала во двор. В Кроу-Хиллоу лужи были не просто лужами — это были маленькие озёра, в которых отражалось всё: серое небо, овцы на холме, покосившаяся вывеска паба, сама Роуз — маленькая жёлтая фигурка в мире серого. Она отчаянно топала по грязи, шлёпала по воде, собирала жёлтые листья и складывала их в карманы. Иногда находила в лужах жёлуди, иногда — старые монетки, которые взрослые бросали для удачи. Однажды нашла зуб. Чей — она не знала, но положила его на подоконник, и Элеонор потом долго ругалась.
---
В канун Самайна деревня преображалась. Не так, как в городах — без ярких огней и кричащих вывесок. Здесь украшали тихо, по-своему, как делали ещё прабабушки.
На каждом крыльце стояла репа (да-да, не удивляйтесь). Не тыква — тыквы в Кроу-Хиллоу не росли, слишком сыро, слишком влажно. Репы вырезали с лицами, и лица эти были не злые, а скорее усталые: кривой рот, один глаз больше другого, глубокие морщины. Внутрь ставили свечу из овечьего жира, которая пахла так, что собаки воротили нос. У паба вывесили гирлянду из разноцветных листьев и рябиновых бус. У церкви святого Гумберта поставили тринадцать реп — по числу месяцев в старом календаре, который здесь всё ещё помнили.
Над дверями вешали пучки чертополоха и рябины — от фейри, которые, как говорили, особенно активны в эту ночь. Старики предупреждали: не выходи после заката без соли в кармане. Не называй своё имя вслух у открытого окна. Не смотри в колодец в полночь — там можно увидеть не своё лицо, а того, кто идёт за тобой. Не подбирай то, что лежит на перекрёстке. Не отвечай, если тебя окликнут из тумана.
Кельты верили: в канун Самайна граница между мирами становится тонкой, как промокшая бумага. И через неё приходят не только добрые духи, но и те, кто не успел уйти. Их называли «ждущие». Они не злые. Они просто хотят, чтобы их вспомнили. Но если ты вспомнишь слишком сильно — они могут забрать твоё место среди живых.
Роуз всего этого не знала. Ей было шесть. Она просто радовалась, что мама обещала на ночь сказку.
Элеонор была усталой. Усталой так, как устают только женщины, которые тянут всё в одиночку и знают, что завтра будет то же самое. Вечером она растопила очаг, зажгла свечу в репе на подоконнике и села у кровати дочери. За окном шумел дождь. Ветер бил в стекло, и ветки деревьев царапали окна, словно чьи-то когти.
Книга была без обложки. Страницы пахли плесенью и чем-то сладким. На первой странице, коряво, чужой рукой было написано: «Сказки для долгих ночей. Читай до конца».
Элеонор открыла наугад.
— «Сказка о госпоже с тыквенной головой», — прочитала она.
Роуз притихла.
Элеонор читала:
— В канун Самайна, когда колесо года делает свой поворот, густой туман поднимается от реки и приходит Госпожа без головы. Вместо головы у неё — только тыква, вырезанная чужой рукой. Она приходит к усталым одиноким матерям. Она садится в ногах их детей и читает свою сказку до утра. Но если ребёнок повернётся и спросит: «Кто ты?» — госпожа забирает его голос. А если скажет: «Мама», — забирает мать.
Элеонор зевнула. Строчки поплыли. Она помнила, как дочитала до конца? Или нет. Помнила, как поцеловала Роуз в лоб, как из щели в раме тянуло мокрыми листьями и запахом репы. Потом она очнулась в кресле на кухне. Чай остыл. Свеча в репе догорела. За окном всё ещё было черно.
Она решила, что просто уснула. Поднялась, поправила одеяло на Роуз — девочка спала глубоко, без снов, — и легла сама.
Утром дождь не прекратился. Он почти никогда не прекращался в Кроу-Хиллоу. Роуз натянула дождевик и сапожки. Выбежала во двор. Слякоть чавкала под ногами. Она прыгала по лужам, и в каждой луже отражалось серое небо. На крыльце соседа, старого Томаса, стояла новая репа с лицом, которое ей не понравилось. У него был слишком широкий рот.
Роуз вернулась домой. Мама наливала какао.
— Мама, а что за тётя читала мне на ночь сказку? — спросила Роуз спокойно.
Элеонор замерла. Чашка в её руке дрогнула.
— Я читала, солнышко.
Роуз покачала головой:
— Нет, мам. Ты спала в кресле. Тётя пришла. От неё пахло мокрой землёй и жжёным сахаром. У неё вместо лица была тыква — но не страшная. Она села на край кровати и читала продолжение. Про девочку, которая отдала своё лицо, чтобы мама не умерла. И ещё сказала, что ты не дослушала. Поэтому она вернётся сегодня.
Элеонор почувствовала, как липкий холодок пополз по спине.
— Как она выглядела?
Роуз задумалась. За окном ветер качнул рябину, и красные ягоды посыпались на мокрую землю.
— Как ты. Только лицо из тыквы. И серп на поясе. Она сказала, что её зовут... Нет, не помню. Она сказала, что имена тут не нужны.
Элеонор бросилась в детскую.
Книга лежала открытой на том же месте. Но страница была другой. На ней коряво, будто ногтем, было выцарапано:
«Спасибо, что уступила место. Сказка длинная. Продолжим ночью».
На подушке лежала горсть тыквенных семечек — мокрых, будто только что из мякоти.
На подоконнике темнели следы, как от мокрых босых ног. Они вели к окну. Окно было закрыто.
Репа на подоконнике изменилась. Улыбка стала тонкой линией, как губы Элеонор, когда она врёт. Один глаз был круглый, другой прищуренный.
Элеонор схватила Роуз в ужасе, намереваясь бежать в церковь. Но девочка обняла её и сказала тихо, спокойно:
— Мама, не надо. Тётя добрая. Она сказала, что если ты будешь мешать, она заберёт не голос, а тебя. И тогда я останусь с ней. Навсегда.
Элеонор посмотрела на дочь. Роуз улыбалась. Слишком спокойно. Слишком по-взрослому.
Ночью Элеонор не спала. Она сидела в детской, у кровати, сжав в руке кухонный нож. Свеча горела. За окном выл ветер. Дождь стучал по стеклу, как тысячи пальцев. В 3:03 Роуз села в постели.
— Мама, ты почему у двери? — спросила она сонно. — А кто тогда сидит на моей кровати?
Элеонор обернулась.
В кресле у кровати сидела женщина. Лицо — тыква, вырезанная с улыбкой. Платье мокрое, с него стекали капли воды на пол. В руках — старая книга. Она читала тихо, беззвучно, водя по строчкам длинным ногтем.
Потом она подняла голову. В пустых прорезях глаз горела свеча.
Она приложила палец к вырезанным губам.
— Тс-с, — сказала она. — Сказка ещё не кончилась.
Наутро дождь не прекратился. Он почти никогда не прекращался в Кроу-Хиллоу. Роуз натянула дождевик и сапожки. Выбежала во двор. Слякоть чавкала под ногами. Она прыгала по лужам, и в каждой луже отражалось серое небо.
А в доме, на подоконнике, стояла тыква. У неё было лицо Элеонор.
И она улыбалась.