Нунтиус

Признание

Где таится в лабиринтах души
Запретный восторг и смятенье,
Где отчаянный разум творит
причудливо тени в миры,
Я ищу не простую глуши,
не земное тому подтвержденье,
А подобье змеи, красою игры.
Пусть пугает её извилистый, гибкий,
холодноватый узор,
Чешуя что сверкает, что темнее ночи,
В ней век, первозданный, могущий задор,
Способен разрушить оковы, сжечь все
мечты.
И хоть шепчет мне голос тревожный:
«Беги от судьбы сей жестокой,
Не вступай в этот танец, где нету ни
правил, ни грань»,
Я склоняюсь к её изголовью с улыбкой
одной, —
Принимаю игру, принимаю её обаянье и
длань.
Этот путь — не для робких сердец,
он извилист, тернист и суров,
И пройти его можно ценой
сомнений и страха,
чтоб познать, как в объятьях шипящих,
коварные слов
Рвётся в бездну душа, отвергая утехи и
прах.
Но в том паденье — свобода,
в том паденье — познанье себя,
В этом жгучем прикосновенье—
и гибель, и новое рденье.
«Полюби меня так, без оглядки, какова
есть, дорога,
Как любит сокрытого серафима змея,
без сомненья и тихого тленья».
И сквозь бездны грехов и восторгов
сквозь мрак и сиянье огня
Прошепчу я, с тобою сливаясь, заклятье
простое:
«Люблю тебя, как без остатка, люблю тебя,
как и меня,
Как любит сокрытого света змея,
Что навек себя обретая».


Вступление

Часов неумолимых тихий ход
Лишь отмеряет путь твой, странник.
Их стрелки не пророческий оплот,
И в римских стенах ты — не пленник.
Пусть все пути ведут на форум вновь,
И толпы к цезарям своим несут дары, —
Ты ворота открой, презрев оковы слов,
Чтоб с ветром говорить и с морем у поры.
В безмолвии ночном, средь вечных звезд,
Вопрос терзает нас, как тайный яд:
Зачем горим мы в этой мгле пустой?
Ответа нет… Но дух не смолкнуть рад.
Когда ж надежда гаснет, как свеча,
И мир теснит, как каменная сроду, —
Взгляни в лицо грядущего, дыша,
И отыщи в себе самом свою свободу.
Но если бездна и свеча едва светла,
И мир лежит во зле, терзая и губя —
Ты в эту тьму войди, душою истязаясь,
И искру возвести, бессмертья любя!..
Когда ж томит тоска, и мир жесток,
И крест свой несть уже иссякли силы —
Сойди в себя, в подпольный свой порок,
Чтоб Божью в нем возжечь из пыли.


Глава I

I
Потускневшие крылья, опаленные руки,
Взор прежде сиял, неподвижен и строг.
В нем тоска затаенной, несказанной муки,
Покинули небо, спустившийся с ног.
Херувим, чье сердце алкало свободы,
Сбросить цепи небес, их надменный устав.
Избавить от рабства у трона Природы,
Он в грешный вступил, забытого, прав.
Он в юдоли пошел, в хаос кромешный,
Где под маской добра процветает обман.
Где улыбка — кинжал, а свет — лицемерный,
Где теряет невинный свой детский обман.
Он искал в грешных душах крупицы участья,
Теплоту у очага, простую любовь.
Но нашел лишь разврат, равнодушие, счастье,
Что кривится, как злой, безобразный покров.
И отринув все, к прежним высотам стремится,
На утес одинокий взобрался, изгнали.
Но и там небеса не хотят с ним делиться
Ни свободой, ни правдой в холодной дали.
Стоит он, приникнув к бездонному склону,
Взор истерк и пуст, простираясь во тьму.
И томится по Истине, словно в затону,
Пред бездной безмолвной, сам не зная, к чему…
II
Но что ж в груди смятением пожар?
Какая мрачная бросается тоска,
Без упованья, без отрадных чар,
Дух тоскою пожирает до заката?
Всепоглощающий отчаянья полет
Трубит в свою серебряную твердь,
Чтоб он дерзнул и смог создать ее,
Но лишь роняет в прах свою же честь.
Сия борьба, сей чувств погибели состав
Все гуще гонит, пуще прежнего туман;
В бой толкая изнурительного сплав,
Суля одной отрадой — смертный хлад.
И все вокруг одето серой мглой,
И темень пожирает жадно бытие,
Преображая жизнь ее в пустой,
Где нет ни мысли, нет уж острие…
Сей светлый призрак, но туманный,
Зов забыть, дабы мятежный пыл,
Но с ним грядет Сирены страшный,
Его напиток — яд к смерду явил.
Но вот едва мерцающий маяк
Сквозь беспросветную печаль.
Что смерть отступится двояк
Под свет надежды пелена.
Но падший дух на то и обречен,
Чтоб изрыгать хулу на светлый дар;
В нем дремлет скорпион, собою уязвлен,
Сомненьем отравляет белый жар!
Но верю, но дерзаю уповать!
Искупленья плат, внутри сей ад;
Чтоб удостоиться, принять,
Должна душа избыть весь яд.
И с трепетом, с слезами, на коленях,
Ночью шепот: «Прости!» — в оны судьбины
Узрю, как тьма рассеется в сединьях
Зари, что вечность льет на скорби вины.
III
Он вот, чей образ мрачен и суров,
В чьих кудрях — ночь, лик — блески хлада.
В его очах — озер туманного покров,
Где тень веков уснула без отрада.
Одет в атлас. В цвета вороньих крыл,
В нем дух тоски, что вечностью смущен.
Он — гонец, удел его — чтоб вечно жил
Тот поиск правды, свыше назначен.
Строптивый дух и разум одинокий
Хранят в себе и муку, и тревогу.
Он в тьме идет тропой высокой,
Спеша к своей неотвратимой строгу.
IV
Средь теней бессонных, тишью темных сил,
Бредет, как призрак, дьяволом унылый.
В его очах — зеркал остывшие светил,
Горит звезда, но нет в ней силы и ни пыла.
О, пусть рассудок тверд, под силою суров,
Но что пред страстью, что царит мирами?
Холодный ум, несносен пред клевретами послов,
Разбит и гонит розу с лепестками.
V
Так пал ты, демон! Сраженный, неземной,
Что в смерть обличие явила ему вечность.
И вот паденье стало всем ценой его одной
За миг блаженной, горькой вечность.
Но дух в паденье свежесть обретя,
Средь руин своих взывается на высь.
Ему тропой сполна назначена стезя—
«Сквозь пустоту душою возносись.»
И, приняв в себя и мрак, и благодать,
Свой крест неся покорно, как святой,
Чтоб вечность на ладони удержать,
Он шаг творит — в мир, ставшего иной...
VI
Ты пришел с плохою вестью...
Зачем, Аморфиус, под плач?
Как истощенной Ахлис местью
Протрубить погибель неудач...
И здесь — Ойзис, лазури и обмана —
Тревожат беспокойно вдоль ночи...
От горя с краем и до края океана,
Волной разят уставшие мечи...
Но внемли, друг: в полях забвенья,
Где тень Эвридики поет, грустя, —
Смирится сердца тяжкий пленья,
И утихает злая брань копья...
О, здесь приляг, под сенью кипариса,
Где веет фимиам прохлады голубой...
И для души, тоской истерзанной от мира,
Волною легкой накатится покой...
VII
Виденья целый полон бывший кров,
Где время стынет, властвуя без слов, —
Чтоб в мире снов, в пыли альковов,
Явить закон окаменевших от оков...
Исчез последний луч багровый,
И в сердце— хряск под силою часов.
VIII
И вот, я слышу, в башне дальней,
Что тень моя поет одну из странных нот, —
Как вверх, больной от пальцев белой,
Идет над бездной занавес на взлет...
— «Нещадным быть — восстал союз»,
IX
Разрывая связь меж былью и мечтой,
Где пепел жертвенный остыл так строго,
И возникает в зале бальной,
Где смолк давно и скрипок вой, и смех,
Как призрак дамы погребальной,
На затвердившей сотый раз свой грех...
X
Где вы, мечты, дыханье тихой ночи?
Вы улетели от ее взволнованных очей.
Ей не сносить верховной власти клей,
Ни славой гордой, ни красой спорочить.
Была пора — она, красой нетленной
Сияя, волю речковала всем на славу,
Но Зевс, сокрыв свой гнев кровавый,
Ее увлек в трон брачный, восхище́нный.
О, брак! Ты — узы, чей венец — вершина,
Где каждая обида столь именем обидна.
Ей слышится в словах земного сына,—
Хвала отца… И стон души бессильной.
Когда ж душа, тоской воспламененна,
Желала мести в сумраке ночном,
Ей хаос сам, в его обличьи темном,
Явил свой лик, сломив ее со стоном.
Так в мире сем, под бурей неприметной,
Средь суетных надежд и сожалений,
Союз скрепленный клятвой тленной,
Хранит для дум печальный ряд томлений...
XI
И взгляд стремится вдаль,
Ему обратно не вернуться.
Где черты хранят печаль:
Вновь маятник коснуться.
Продолговатого мечтаний,
Когда усыпана хрустальная луна.
Сквозь вдаль ее звучаний,
Издаст лучистая сполна.
Как образ вечного высот:
По тайнам бледного несет.
Тернистым сводится оплот;
Рукой с прощанием встает,
О возврате птиц призовет:
На весть восходящего днем.
С тем важным он возведет,
Как давний от истин огнем,
Как Аталанта, держащего свод,
Бережет основы могучих.
И уверенно у очага свобод, —
Есть им по тени живущих.
Где падение свежий урок,
Всецело строгого взгляда.
Питает хоть страда пророк,
Что спасение в малости яда.


Глава II

I
Среди руин, где тень легла густая,
Свой дух скорбящий Аморфиус таил,
Он памятью о небе к чарам упиваясь,
Свой гордый жребий ввек его явил.
Но вдруг сиянье озарило своды,
Явившись в бархате ночных зеркал, —
То Виктории непорочны взоры
В его душе фантом былой воспрял.
II
«Зачем, — он молвил, — светлый ангел рая,
Ты в мир, где вечно длится муки глад,
Спустилась? Мысль одна, что ты святая,
Мой оскудевший дух терзает в ад».
Но не отринула Викторья ревенье,
В ее очах — небесная печаль:
«Я вижу в падшем сем творенье,
И мне твой мрак явится едва ль».
И в этот миг, где тьма слилась со светом,
Где встретились вражда и благодать,
Они постигли, что незримым следом
Любовь способна бездны покорять.
III
Его удел — холодная пустыня,
Ее удел — лазурная долины высь.
Он пьет из чаши горького полына,
Ей — аромат небесный лишь явись.
«О, не кляни мой жребий своенравный, —
Он молвил, очи полные тоской, —
Я пал, чтоб видеть лик твой благодатный
Во тьме моей, мучительной и злой».
«Кто пал, тот может встать, найти приют—
Любовь — не суд, не приговор судьбы.
Твой мрак души, твой ропот непрелюдный
Я принимаю, как приют слабы».
«Люблю! — восклик, дрожа от страсти. —
Простишь ли грех, мой бред ночной?»
Она в молчанье опустила ясти,
Потупив взор, смущенный и святой.
И в тишине меж них возникло чудо:
Ее лицо склонилось чуть грустя…
Не то отказ, не то согласна будто —
Как на утро их назначена заря.
IV
Он смолк. В очах, потухших и усталых,
Еще тлела последняя мечта.
Средь терний, судьбою ему данных,
Не росла отрадная черта.
Она ж, чиста, как утро в день священный,
Хранила в сердце тихий, кроткий свет.
Ее удел — в обители блаженной
Не знать, каких страданий стоит след.
«Взгляни, — сказал он с горькою враждою, —
На эту цепь, что совесть мне сковала.
Я недостоин быть перед тобою,
Душа моя и черства и мала».
VI
«Душа, любя, не ведает предела,
Она, как Бог, прощает и горит.
И в самом дне, где мрак и стон носился,
Она лучам небесным путь хранит».
«Поверь, — шепнул он, — верю исцеленью,
Твоей любви, что светит сквозь плиту».
И затрепетал, вкушая нетерпенью
Забвения мучительную муть.
И два крыла, подъятые над бездной,
Сомкнули их в молчании немом.
Не победить, не быть врагам совместным,
Пока горит таинственным лучом.
VII
И он пошел за нею, как за чудом,
Покинув тьму своих немых печалей.
И каждый шаг казался ему судом,
И каждый вздох — предвестие скрижалей.
В ее очах, прозрачных и глубоких,
Как две зари, он видел оправданье.
Не в словах ее, в улыбке кроткой
Нашел он к новой жизни указанье.
VIII
Так дух, сраженный бурей преступленья,
В любви, как в океане, омут был.
В ней — и крест, и пасхальное мгновенье,
И тайный глас, что вечность возвестил.
И двое шли тропою одинокой,
Где прежде мрак и терния росли,
Неся в груди, под ношею высокой,
Одни — любовь, другие — прах делили.
IX
В его душе, терзаемой борьбою,
Еще вилась греха, позором тень,
И призраки, вставая чередою,
Смущали в нем надежды слабый день.
«Куда идешь, безумец утомленный?
Исчезнет ли от слез твоих вина?
Ты — тот же прах, ничтожен и сраженный,
И этот свет — лишь призрак и весна».
X
Но ангел лет, внимая муке строгой,
Не осуждал холодною душой,
Вела его тропою одинокой,
Где каждый миг был пыткой и борьбой.
И ветвь с росой, звездой нетленной,
Подсказала в утренней тиши,
Как будто в ней, в ее красе смиренной,
Таилось все значенье — ширь души.
XI
«Взгляни, — звучал ее напев смиренный, —
На этот рой, в сияньи вдохновенный,
Кружится ввек в любви своей бесценной...
Вот жизнь, и нам дарованная в ней».
И он глядел, восторгом упоенный,
В его душе, где не было теней,
Всходило чувство, трепетно-блаженное,
Как утра луч, пробившийся сквозь тень.
И с сердца прах спадал его усталый,
Не с грохотом, низринутым с горы,
А как листок, под ветром опадалый,
Что просится на влажные ковры.
И в этой боли нега просыпалась,
И слезы шли, лаская его лик,
Как будто в них сквозь муку пробивалось
Светило дня, тьму ночи победив.
XII
И он постиг в минуту озаренья,
Что крест его — не казнь и не позор,
Лестница ввысь, где нету забвенья,
Где каждый шаг — и рана, и простор.
Что ноша та — не узы и не бремя,
А дар любви, священный тот алтарь,
Чтоб искупить паденье и всеми
Воскресшую душу возвратить в тот старь.
Так шли они, и утро, расстилая
Свой золотой и влажный покров вниз,
Лобзало их, прохладою струило
В лицо, с которых скорбь навек сбежит.
XIII
И в сердце, где рыдало сожаленье,
Рождался вдруг неведомый напев,
Не о рае, не о геенне пламенной,
А о любви, что победила гнев.
И двое шли, сплетя свои мечты,
Под тяжестью минувшей темноты:
Один нес крест и прежние речей,
Другая — свет, сияние очей.
О, двое шли, сплетя свои судьбы!
Под тяжестью минут, что были злы:
Один нес крест мучительной борьбы,
Другая — свет нетленной доброты.
XIV
И вот пришли они в долину тихую,
Где сосны старые воспели тишину,
Где гладь озерная, прозрачно-личная,
Хранила вечности заветную весну.
«Войди, —природа им шептала сладостно, —
В обитель, где свой душа найдет покой,
Где все былое, горестно и жалостно,
Становится под небесною силой».
XV
Он слышал листьев в тихом шествии,
И эхо горное вдали ему звучало,
И в каждом шаге — отблеск возрождения,
Что сердцу утомленному сияло.
И видел он: в тумане над водою
Вся жизни им раскрытая краса—
Не призраки с их призрачною тьмою,
А вечная и с тем трепетная связь.
XVI
«Взгляни, — звучало в шепоте ручья, —
Как ива над водой склонила ветви,
Она грустит, но в горести своя
Хранит для мира зелени приметы»".
И узрел в прозрачной он глубине
Свой образ, но преображенный, новый,
Где в строгих чертах на печальном лике
Уж проступал покой судьбы суровой.
XVI
И с небес, в сияньи кротком, ясном,
Сошла к ним благодать в тиши ночной,
Не в буре, не в порыве страстном,
А в трепетной, смиренной глубиной.
«Выбери, — звучал тот глас спокойный, —
Остаться здесь, где вечный идеал, 
Иль в мир вернуться, в шум его застойный,
Где новые мечи твой дух ковал». 
XVII
И он, в ее руке почувствовав ответ,
«Изберу я путь, где долг и скорбь земная,
Где каждый шаг — за светлый свой обет,
Где жизнь — и крест, и благодать святая».
И дрогнули верхушки вековых берез,
И озеро лучами заиграло,
И пронеслось: «Ты свой свершил вопрос»,
И эхо в горных скалах замолчало. 
XVIII
Так завершился час уединенья,
Но не борьбы — душа ее легка,
Ведь в каждом миге — новое рожденье,
И нет конца дорогам мудреца.
И в предрассветный час, когда так чисто
Светил на землю небосвод родной,
Они пошли тропою золотистой,
Неся в душе и мир, и покой, и строй.
XIX
Внемля гласу, что звенел в листве дубравной,
Он поднял очи к выси голубой,
Где в ризах облаков, зарей румяновластной,
Горел последний луч, как обет золотой.
«Я не бегу от судьбы, — шепнул он, — и не ропщу,
И в заботах от мирских не изнемогу,
Но в тишину сию, как тайну унесу
Я в шумный град, насвтречу берегу.
XX
И возвестили сосны вековые,
Качая темной зеленью своей,
Что нет конца у неба и земли,
Что свет разлуки — тоже свет лучей.
И проступила в озерной глубинке,
Средь водяных зыбей и светлых струй,
Не зыбкий лик, а твердый лик святыни —
Печать избранья на челе — крестный поцелуй.

Глава III
I
И вот ступил он на тропу мирскую,
Где пыль седая клубится, как туман,
Где жизнь, борьбою душу истребую,
Встречает стонами со всех сторон и стран.
Ему навстречу — лики искаженные,
Больные скорбью, яростью, тоской,
Души, во тьме ночной заблужденные,
С своей неразрешенною тоской.
II
Он шел меж них, и каждый вздох тяжелый
Ему напоминал о клятве роковой,
О тишине озер, о глади смолой,
Оставленной в стране его святой.
Но не роптал избранник одинокий,
Нес в сердце образ, светлый и немой,
И ветхий мир, что дан был в срок высокой,
Как щит от ужаса и скорбями земной.
III
В его душе, как в келье монастырской,
Хранился тот елей, что все же не угас,
И в шуме площадном, и в речи быстрой
Он слышал отзвук горних, чистых глаз.
И в каждом нищем, падшем и больном
Узреть стремился он черты благие,
Ту искру Божию, под греховным хламом
Томящуюся в плену, всечастно изнывая.
IV
Но демон сомнения, с улыбкой хладной,
Шептал ему: «Вот твой высокий строй!
Где ж благодать? Все здесь так безобразно,
И твой геройский подвиг — лишь покой.
Вернись в твой рай, в долину заповедную,
Где эхо шепчет в сладостной тиши,
А здесь — одна лишь проза бесследную,
Одно людское рабство и грехи».
V
И в час такой, когда душа смущалась,
И крест земной казался нестерпим,
Он образ тот, что в озере остался,
Воздвигнул в сердце, слез омывшим им.
И вновь звучал тот голос, неизменный:
«Прими сей дар — и муку, и любовь,
Иди в народ, в больницы, в сени тленны,
Неси свой свет, свою святую кровь».
VI
И нес он крест, смиряя дух мятежный,
Сквозь гул толпы, сквозь смех и ложь,
Благословляя путь свой безнадежный
И оправдав свою судьбу во всем.
И видел он — сквозь морок и паденье
Порой мелькал родной, нездешний свет,
Как отблеск той, утраченной весны,
Что вечно жив в душе, что гибели и нет. 
VII
И в этой скорби, в этом постоянстве,
В борьбе с самим собой, с мирской грозой,
Явился ему новый смысл в состраданье,
Как искупленье в жизни у земной.
Не для себя, для призрачного рая
Он путь — для страждущих, живых,
Чтить тоску, их боль смиряя — растворяя
В бездонной милости души своей больной.
VIII
Так шел пророк в толпе неотличимо,
Неся в груди и холод, и пожар,
Где утешенье становилось бремя,
А тяжкий крест — блаженством из утрат.
И в этом был высочайший строй души,
Не отреченье, а ее внимающий закон,
Когда из мук, из тьмы и из суши
Бессмертный дух, как феникс, возрожден.
IX
Их путь пресекся у реки разлившейся,
Весенний гнев вздыбил седой вал,
Вода ревела, пеной осквернившейся,
И переправы смерть им обещала.
«Нам не пройти, — Виктория сказала, —
Волна сомнет и мощь ладьи, и плот.
Одним из нас стать жертвою бы надо,
Чтоб дать другому шанс пройти вперед».
X
Он взгляд ее поймал — в нем не было покоя,
Лишь решимость, холодная, как сталь.
«Нет жертвам! — голос носится над воем. —
Наш общий путь — иль адская нам даль.
Я не приму спасенья той ценой,
Не стану жить, зная, что ты — кость в воде.
Мы или вместе будем погребены,
Иль вместе перейдем на этом судне".
XI
«Безумец! — прошептала, — ради света,
Что ты нести обязан для других…»
Но он, схватив ее за руку, вот ответ
Да к волнам прокричал, безумью вопреки.
И, обернувшись к челну одинокому,
Что буйство накаляло, как щепку в зле,
Шагнул, влача ее за собою строго,
На хлипкий настиг в яростной воде.
XII
И в этот миг, когда вода холодная
Уж обжигала их дрожащие ноги,
И смерть дышала в лицо, голодная,
Случилось чудо, снявшее тревоги.
Не ангел с неба — старик в плаще седой,
Скрытый до срока в тени скал сырых,
Перекрестился медленно рукой
И крикнул: «Держитесь!» — речью волевых.
XIII
И лодка, будто от хаоса вскинута,
Повинуясь единству и смелостью их,
Пошла сквозь вал, волной не опрокинута,
Как будто Господь хранил к цели двоих.
А старик, исчезнув тропою туманной,
Словно и не бывало вовсе его тут,
Оставив им в дар путь неожида́нный,
Что только вера и любовь создают. 
XIV
Они, на берег выбравшись дрожащий,
Смотрели вспять, где рев еще звучал,
И понимали в битве настоящей
Не чудо их спасло, а их закал.
Тот шаг в пучину, сделанный благими,
Не для себя, но чтоб другого не предать,
Сломил теченье гибельной стихии,
Сумев саму судьбу за горло взять.
XV
И здесь, в тиши, придя в себя едва ли,
Он обнял Викторию — и в тишине
Понял, что больше нету в мире дали,
Что могла бы разлучить их в беготне.
Не мост из света, не сиянье рая —
А этот берег, мокрый, некрасив,
Им новую дорогу открывая,
Где их дыханье навсегда слилось.
XVI
Еще дрожали руки, кровь стучала
В висках, как отзвук прошедшей беды,
Но дух уже летел, предвосхищая
Все испытания, что ждут впереди.
Развитием был им не крик и не видение,
А тихий шепот: «Вместе и Навсегда».
И в этом — высшее предназначение,
Где торжество, напротив к тьме — звезда.
XVII
Настала ночь. Костер, дрожа, светился,
Бросая блики на скалы кругом.
Все стихло. Только сумрак шевелился
Да изредка трещал огонь сухим сучком.
Их двое в мире — более не нужно,
Ни клятв, ни громких, гордых фраз.
Лишь тишина, что стала вдруг послушной
И сердцу внятен каждый робкий час.
XVIII
Смотрел он в пламя, будто в нем читая
Всю повесть дня — и гнев, и страшный миг,
И как душа, едва не изнывая,
Нашла в себе спасительный родник.
И видел он в багряных угольках
Не адский жар, а внутреннюю силу,
Что подняла из робости и праха
Его же волю, сокрушивши зыбь.
XIX
Она ж, склонив чело на колени,
Молчала, полная иной тиши,
Где нет укора, нет и сожаленья,
Лишь глубь, открывшаяся для души.
И слезы тихие, как жемчуг утра,
Катились вниз, не вызвав и стыда, —
Не слезы слабости, а слезы утраты
Себя самой, что всегда была горда.
XX
«Прости, — вдруг шептала, — мой безумец,
За то, что я хотела путь прервать…
Я мыслью о тебе была, как узник,
Что может волю лишь ценою дать».
Он вздрогнул. Пламя озарило строго
Ее лицо, смиренное, простое.
«Не ты проси, — сказал он, — а у Бога
Прощенья я прошу за сомненья живое.
XXI
За то, что в миг верховного искуса
Я усомнился в силе двух сердец,
Что могут, встав против теченья, стуза,
Свершить и больший подвиг, наконец.
Ты — не кость в воде, не жертва бренная,
Ты — та рука, что путь мой озарит.
И в этом наша вечная измена
Тем правилам, что рок слепой велит».
XXII
И вновь молчанье. Но уже иное,
Лучистое, прозрачное, как лед,
Где каждое дыханье — в нем живое
Единство, что сама судьба несет.
И ночь вокруг, и звезд немые хоры,
И тень скалы, и отблеск на воде —
Все говорило им, что споры,
Что бури — в прошлом. Жизнь — в нужде.
XXIII
Он встал. И, длань подняв к ночным светилам,
Не с мольбой, а с признанием глухим,
Поклялся не перед земным кумиром,
А перед небом, вечным и немым:
«Идти. Нести. Гореть. Не угасая.
Любить не для себя — любить сквозь боль.
И пусть душа, порой изнемогая,
Не назовет сей избранный путь — юдоль».
XXIV
Она в ответ лишь руку положила
Ему на сердце. Тихо. Не спеша.
И в этом жесте больше было силы,
Чем в громких клятвах, что звучат, шурша.
Так ночь их души скрепила и слила
Не узами страстей, а глубиной,
Где из огня и ужаса родила
Ту тишину, что вечно за спиной.


Глава IV

I
И вот пришло прохладное рассветы,
Светало. Влажным сумраком дыша,
Заря рождала призрачные цветы
На склонах, где царила тишина.
Он потушил костер, что догорая,
Еще хранил теплоночной тьмы,
И взор его, встречая светы рая,
Тверд, спокоен — в нем царили сны
II
Она, с земли поднявшись, поправляла
Легкими перстами сбившийся свой плат,
И в этом жесте благодать сияла
Смиренной простоты. Ничейный взгляд
Не видел бы в ней ангела иль девы, —
Лишь женщину, уставшую с пути,
Но для него в чертах ее и гневе
Весь смысл грядущих дней могло найти.
III
«Куда теперь?» — спросила, не печалясь,
А подтверждая лишь его устав.
Он указал туда, где даль казалась
Мерцающей сквозь утренний туман.
«Туда, где дым от очагов ложится
Столбом немым на бледный небосклон,
Где слово наше должно пригодиться,
Где каждый шаг — и подвиг, и закон».
IV
Пошли они. Тропа, едва видна,
Вилась меж скал, как нить судьбы прямой.
И солнце, из-за туч показавшись, дня
Лило на них поток живой.
Не говорили ни о чем высоком,
О будущем, о жертве, о борьбе, —
Их мир был полон тишины глубокой
И согласия в немой самой себе.
V
Он думал о том, как душа, сгорая
До пепла в пламени своих тревог,
Не умирает, а, себя теряя,
Находит смысл, что вынести бы мог.
Она ж, ступая след в след за любимым,
Ловила отблеск мысли на челе
И знала, что единственным общиной
Останутся они в любой земле.
VI
Вдруг встречный — старец, сгорбленный годами,
С клюкой, с сумою, пустою на вид.
«Куда путь держите?» — спросил он глазами,
Где мудрости свет холодный горит.
«Идем туда, где боль, и скорбь, и муки», —
Ответил путник. Старец усмехнулся:
«Так вы уже пришли. Вокруг разлуки,
И ад — не там вдали. Он начался — оглянулся».
VII
И, не добавив более ни слова,
Побрел своей дорогой, в глубь лесов.
От встречи этой в сердце вновь сурово
Заныло, как от незаживших ран и зов.
Но не смутился. Лишь Виктории
Взглянул в лицо — и увидел он в ответ
Не страх, а свет спокойной истории,
Что обращает самый мрак в совет.
VIII
Так шли они, и утро, разгораясь,
Сулило день и зной, и тяжкие труды.
Но в них уже горела, не сгорая,
Та ночь, что вечный мир, свершив чуды.
Не в клятвах страсти — в нерушимом следе
Двух душ, постигших высшую любовь,
Они несли, как крест, в единой беде
И благодать, и непреклонность вновь.
IX
Вошли в селенье. Застройки пыльные
Смотрели щелями, как мертвый взор.
Тоской, подобно запаху полыни,
Был пропитан сей убогий простор:
Раздор меж небом, что отсверкавшим,
И землей, в беспутный вросшей сор.
Здесь, в сей ране, грубой и безгласной,
В их званье «избранных» явился укор.
X
И он, чей дух так жаждал пригодиться,
Узрел не подвиг — мерзость запустенья:
Ребенок, волоком старухи-злой сестры,
Безгласный пес у скользкого корытца —
Все было исповедью искаженной,
Где даже крик застренывал в гортани.
Им овладел не гнев, а холод стонный,
Как будто он глядел в акварели брани.
XI
Он ждал, что вот — воспрянет, загорится,
Призывный клич сорвется с уст его…
Но сердце, будто в тяжком сне, томится,
И слово таяло, как все сего.
Лишь Виктория, руку положивши
Ему на локоть, легкою рукой,
Вела его, безмолвную, но жизнью,
Сквозь этот сон, отравленный тоской.
XII
И в этот миг явилось раздвоенье:
Он видел двойника в себе самом,
Того, кто полон был святого нетерпенья,
Кто мог сказать: «Я здесь! Я вправлен влом!»
Но тот стоял вдали, немой и бледный,
Сквозь призрак стен в него взирая строго,
И между ними, в бездне безнадежной,
Лежала тень от старца у порога.
XIII
«Не ты ль хотел служить? Так что ж, ты медлишь? —
Звучал в нем голос, но не Божество. —
Иль ты боишься, что их ад разделишь,
Впустив их грязь в святилище свое?»
И он в ответ: «Молчи. Страшусь не я.
Но как прорвать сию стеклянну стену?
Их боль — не плач, а немота немая,
Ей не страшны и ни стрела, и ни сиену».
XIV
А ночь тем временем, как черный ворон,
Спускалась на убогие дома.
В окне одном, где слабый свет уронено
Боролся с тьмою, видялась сама
Картина, леденящая сознанье:
Два силуэта — муж иль брат — в углу
Сидели молча, полные страданья,
И между них — лежащую на полу.
XV
Они прошли. Но образ тот немой
Вонзился в мозг, как наважденье, вон.
И мир для них распался на двойной:
На явь, что есть, и на ад, что он
Прозрел внутри, как вечное зерцало,
Где каждый сам — и жертва, и палач.
Их «подвиг» в этом свете задрожал,
Что обратился в тягостный их плач.
XVI
Остановились. Тишина меж ними
Была полна, как полная луна.
Не взор ее — а дух ее, хранимый
Таинственной любовью, с нею сна
Давал и воздух сладкий, и прохладу.
«Не здесь, — прошептал он, — наша доля.
Она — не в битве шумной. В тихом ладе
С самим страданьем… Вот святая воля».
XVII
Вдруг скрип двери. В проеме жалко-темном,
Мальчишка, с лицом как воск,
Протягивал горшок с немытым зерном,
Без слова, только взором — вопрос.
И вещий взор тот был исповедью целой:
«Возьмешь ли ты сию мой долю-грязь?»
И понял путник: здесь его предела,
Где воля ставится, и падает, и вязнет.
XVIII
Он не дал хлеба, не нашел и слова,
Но, опустившись на одно колено,
Взглянул в лицо ребенку — и изнова
В себе узрел того, в ком дух задернут.
«Я не спасу. Но разделю позор,
— прошептал он, сжираемый тоскою. —
Мы теперь — одно. В твоем позоре
И мой отныне дух, и крест, и воля».
И, поднявшись, узрел в его чертах
Не благодарность — ужас без предела.
И этот ужас стал его наградой
И истинной точкой, где путь его удела.
XIX
И вышли они из селенья в поле,
Где ветер гулял по высокой траве.
Не солнце — а бледное, влажное доле
Лежало вдали, на краю в синей мгле.
Он шел, не глядя, но в каждой былинке,
В прозрачной росе на согбенном стебле,
Читал продолженье немой исповеди,
Что началась в той беспутной земле.
XX
Она шла за ним. Ее легкая тень
Ложилась на землю, как знак, как печать.
Они не искали дороги, и день,
Казалось, хотел их куда-то умчать.
И вдруг — поворот. И открылась равнина,
Широкою грудью до самых небес,
Где в дымке, как призрак, седая вершина
Стояла, венчая далекий лес.
XXI
«Туда, — промолвил, не требуя согласья, —
Где сосны поют о былых временах.
Туда, где не спят, а томится зараза
Того, что мы приняли в наших сердцах.
Не храм построим, не келью для подвига,
А дверь без замка, чтоб всяк мог войти
И вынести с нами, не требуя оды,
Свою немоту на святом пути».
XXII
И шли они долго. И вечер багровый
Зажег над лесами немой фитилек.
Словно весь мир, обескровлен и готовый,
Ждал их приговора, их тихих пороков.
Он чувствовал тяжесть, не вне —, а внутри,
Ту самую грязь, что принял как крест,
Она не давила, а стала размером к двери
Всего существа, от макушки до мест.
XXIII
И Виктория вдруг остановила
Его, указав на тропу в тростниках:
«Смотри: там огонь. Не святой, не красиво,
А будто бы уголь в потухших руках».
Пошли на огонь. У потухшей клади
Сидел человек, не старик и не юн,
Ковырял палкой в золейном прахе
И пел про себя, не раскрывши уст.
XXIV
«Ну что, путники, — спросил, не глянувши, —
Нашли ли вы то, чего не теряли?
Иль ваша дорога — лишь шум и колтун из
Того, что другие давно потеряли?»
И голос его был как шорох сухих
Листов, что гниют под ногой сапога.
Он пел не для них, а для тех немых,
Кто сгнил уже в землю, не зная врага.
XXV
«Мы не нашли, — отвечал наш герой, —
Но потеряли себя навсегда.
И в этой утрате наш мир не пустой,
А полон того, что зовется «беда».
И мы не несем ее, будто бы ношу,
Мы в ней, как в воде, и в ней мы, как в плоти.
И кажется мне, что я слышу, итожу,
Как эта беда в отдалении множится».
XXVI
Тогда человек поднял голову медленно,
И в глазницах, пустых, как колодцы в глуши,
Мерцало не мысли — какое-то бдение
Над тем, что не может случиться в тиши.
«Вы счастливы, — вымолвил он. — Вы на дне.
А на дне — уж некуда катиться.
Осталось одно: наблюдать, как во сне,
Как эта вода начинает светиться».
XXVII
И он протянул им горстку золы,
Что взял из-под пепла своей же руки.
«Возьмите. Не как благодать, не как силы,
А как напоминанье о земной ее муки.
Когда захотите вновь стать, Вы, святыми,
Почувствовать бремя свое как венец—
Потрите ладонью, и вспомните, с какими
Глазами смотрели в последний конец».
XXVIII
Они взяли пепел. И странник, не встая,
Повернулся к огню, став опять нелюдим.
И путь их продолжился, но не тая
Уже прежней боли, а с новым, глухим
Сознаньем, что крест — это не распятье,
А право стоять при конце всех вещей,
Дышать тем же воздухом, пить ту же влагу,
Что пьют обреченные среди полей.
XXIX
И вот наступила та самая полночь,
Когда небо близко, а земля далека.
Он вдруг обернулся, чтоб молвить: «Не стоит
Искать оправданий. Мы — природы тоска,
Что нашли друг в друге не выход, а входа
В тот мир, где и вход, и выход — одно.
И если есть Бог, то Он видит отсюда пока
Не подвиг наш, а Его же, то дно».
XXX
Она не ответила. Звезды, как крошки
Хлеба, разбросанные в черной тиши,
Светили так кротко, как будто бы только
Для них загорелись из тьмы и души.
И в этом молчаньи, и в этом покое,
Где каждый был и живым, и мертвецом,
Родилось не счастье, а что-то другое:
Весь мир, убаюканный их же крестом.
XXXI
Так шли они долго, покуда равнина
Не стала сжиматься в теснины холмов,
Где тень простиралась густая, где ива
Склонилась над омутом дней и грехов.
И в воздухе, тяжком, как вздох потревоженный,
Плыл запах полыни и старой листвы,
И каждый шаг, берегом речки обожженный,
Был полон нездешней, глухой слепоты. 
XXXII
«Привал», — прошептал он, но сам не решался
Присесть на местечке у серых камней.
Его взор по склону, как зверь, поднимался
Туда, где торчали останки корней,
Как пальцы, вцепившиеся в небосводы
В последней надежде, в последней борьбе.
И виделось в них всех ушедших народов
Немое, застывшее в камне «себе».
XXXIII
Она разожгла невеселый огонь,
Дробя сухостой над коленом худым.
И свет, побеждая сгущавшийся окол,
Лицо озарил ее скорбным и злым.
«Зачем мы пришли? Не за призраком света,
Не за исцеленьем от внутренних ран.
Мы здесь, ибо нам уж иного-то света
Не выдумать, кроме как этот туман».
XXXIV
«Молчи», — он ответил с участием и силой,
Внимая усталому гласу речей.
«Молчи, ибо эхо долины унылой
Навеки предаст нашу речь голосей.
И если признанье сорвется невольно,
Оно не растает, как утренний дым,
А будет звучать над далью незримо,
Как шепот ручья, не понятый другим».
XXXV
И ночь наступила. И с небосводом
Слились воедино и лес, и хребет.
Они, разделенные неводом общим
Томлений, не спали, глядя в темноцвет.
Он слышал, как бьется ее одиноко
Сердечко в груди — не о нем, не о нем,
А о той, другой, что осталась далеко
Под грубым, забытым кем-то крестом.
XXXVI
А ей все чудился шепот тот странный
Угольщика, пепел дающий им в дар.
И чуяла кожей холодный и ржавый
Привкус той золы на губах, будто жар.
Их мысли, как псы, разошлись по норам,
Не смея друг друга коснуться впотьмах.
Их души, что были единым к послам,
Тлели вдалеке на чужих алтарях.
XXXVII
Когда же рассвет, сизый и нерешительный,
Коснулся вершин, осветив их позол,
Их ждало явленье, почти что обличительное,
На пепле очага, остывшем давно:
Две ветви полыни лежали, как крест,
Как будто положены чьей-то рукой.
Не ворон принес их, не вихорь, не бес,
А тихая сила, незрима порой.
XXXVIII
Он, ветви подняв, ощутил их покой
И жизнь в них былую, и горечь стыда.
«Нам знак сей оставлен незримой рукой —
Не милостью Неба, не гневом суда.
А вещь, что твердит нам: былое не лжет.
Что двое прошли здесь, свершивши обет.
И что их дорога свой смысл обретет
Лишь в том, что иного пути в мире нет».
XXXIX
И снова в дорогу. И крест из полыни
Он нес, как щит от злых искушений.
Бросала на влажную даль его тень,
Как призрак надежд и сомнений.
И путь убегал, отражаясь в росе,
В туманную даль, в бесприютную синь.
А впереди, башней вставая в грозе,
Воздвиглась стена неприступных теснин.
Там, в трещинах скал, лишь ветер поет,
В глубоких ущельях, в их дикой святыне,
Незримый, тоскующий дух обретет,
Говорят, покой в этой вечной пустыне.
XL
Туда, — и перстом указала на крути, —
Туда, где не спят, а глядят изнутри.
Где время, как лед, недвижимо лежит,
И где ни верст, ни наград не сулит.
Но туда ли ведет знак нас полынный?
«Не знаю, — был ответ, — не могу утвердить.
Но если наш путь бесполезен и длинен,
То встретить его мы, конечно, должны.»
XLI
И снова, как в первые дни исходили,
Они в молчаливом, упрямом двои.
Одни пред другим, и друг в друге, и в силе,
Что двигала ими, не зная любви.
Ждала их гора. Их ждала теснина — она.
Их ждала — развязка, но не примиренье.
Их ждало паденье иль вновь нова седина
В безбрежном, как океан, откровении.
XLII
А пепел в кармане, у сердца, лежал,
Холодный, недвижный, безгласный, как месть.
Он им не светил, он их не держал,
Просто он был. И в этом была, как и есть,
Их суть продолженья: не итог, не начало,
А тягостный шаг по промозглой земле.
И ветер, вздымаясь, им вслед прокричал,
Что это — дорога. И это — во мгле.

Глава V

I
Взошли на уступы, где камень, как губка,
Впитал первобытный и знойный опал.
Им слышался стон подземного утра
Где вечность сверкнула из лона закона кристалл.
Он шел, задыхаясь не столько от кручи,
Сколько от тягот, что давили к земле,
От гложущей мысли безмолвной и жгучей,
Что вины нет, но есть вина в самом зле.
II
А с нею что делалось — знал лишь гранит,
Что в шепот стирал ее робкие стоны.
Ее утомительный дух истомил,
Тот самый, что кроется в бездне зеленой.
Она вспоминала неяркий, румяный
Что в детстве молитву лампадой струил,
Но слово, как птица в тумане туманный,
В устах не рождалось — и в сердце застыл
III
«Взгляни, — прошептала, — на этой стене,
Как будто черты проступают сквозь века...»
И впрямь, в прожилках скалы, в их сложной войне,
Чей-то лик угасал, строгий и дикий слегка.
Не Бог, и не демон — страдалец без имени,
Заточенный в камень за правду свою.
Им овладел трепет. В той вечной святыне
Они узнавали свою череду.
IV
«Мы — странники, — молвил он, — путь наш незримый,
Идем мы туда, где велела судьба.
Нам выпал не лавр, а удел нелюдимый,
Чтоб помнить, как горькая мудрость слаба.»
Но вдруг он умолк, и в душе его чуткой,
Как отблеск заката, мелькнула строка:
А что, если в этой дороге причудной
Таится блаженство, не знавшее зла?
V
И снова безмолвие, полное доли
Журчащих ключей и неясной грозы.
Душа, позабывшая слово для боли,
Вдруг вспомнила музыку прежней слезы.
Он видел ее — отделенной, далекой,
На крае обрыва, застывшей, как снасть,
Готовой сорваться в тот омут глубокий,
Где кончается совесть и начинается страсть.
VI
Но двинулась дальше. И каждая трещина
Таила для взора иной, дальний мир,
Где тайна, смешав позолоту и тени,
Лежала, как древний, прозрачный сапфир.
Их трепет был тихий, безбурный и важный,
Как эта лиловая, зыбкая мгла.
Они были пленны, они были свободны
Лишь в том, чтоб внимать, как душа расцвела.
VII
И вот, наконец, плоскогорья дыханье —
Пустое, как совесть, предстало очам.
Лишь ветер, тоскуя в безжизненном здании,
Качал одинокий, забытый бурьян.
«Куда же теперь?» — прозвучало в тумане,
Где след растворился, а даль не видна…
Лишь эхо в ответ на холодном, жестоком обмане
Качало, как ладан, туманность сна.
VIII
И сели они у края плоскогорья,
Где в пропасти синей клубился туман.
И вынул он пепел — зернистое горе,
И вынул он крест — иссушенный обман.
И взглядом спросил: «Приготовила ль доля
Нам кару сию или жалкий венец?»
Но в ней уже не было боли, не воли,
А только покорность, что страшнее, чем смерть.
IX
«Брось пепел, — тихо промолвила, —
Он тягостен. Брось этот крест из полыни.
Им нету ответа. Мы сами с тобою
И есть этот пепел. И нет нам святыни».
Но пальцы его лишь сильней сжали знаки,
Как будто в них тайно теплилась струна.
«Нет, — вымолвил он, — это наши предзнаки.
Мы сгинем, но это пойдет отсюда до дна».
X
И встали они, и пошли наугаду,
Навстречу просторам и легким ветрам.
Душа, усмиренная внутренним гладом,
Не помнила более бури и ран.
Им было все равно, что скрыто туманом:
Закат ли вечерний, иль новый обман.
Они шли, несли свой незримый роман
В старинный, забытый, пустой талисман.
XI
А ночь приближалась стремительно, косо,
Забрасывая свой невод с небес.
И в первой звезде, что роз над откосом,
Был холодный блеск, непричастный чудес.
Они шли. Их тени, сплетясь воедино,
Легли, как одна, на вечерний покров.
И крест из полыни, оставив кручину,
Струил тихой горечью целебных листов.
XII
И стало так ясно в тот час предвечерний,
Что нету конца у сей длинной тропы,
А есть только долг неусыпной проверки
И тихий их шепот с невечерней звезды.
Они обрели не покой, а то знание,
Что сам этот путь и есть дом и покой.
И с небом слилось их двойное сознание,
Что вечно идут они, связаны трой —
Он, она и та, не названная, сила,
Что меж ними стелется легкой росой.
Их путь бесконечен. Лишь даль изменила
Свой цвет с медной зори на цвет голубой.
XIII
Настала ночь — не та, что кроет дали,
А внутренняя, выстраданная тьма.
Он понял: все, что в жизни отыскали,
Лишь отблеск той последней немоты.
И вот пред ними, в бледном свете месяца,
Возникла дверь — не вырезана в скале,
А словно трещина в самом их сердце,
Что медленно раскрылась на земле.
XIV
И Виктория, не колеблясь боле,
Вошла туда, как в собственный испуг.
За нею — он, отринувши все боли,
Что прежде грызли, как назойливый недуг.
И там, внизу, где не было ни свода,
Ни времени, ни даже пустоты,
Сиял предмет невиданного рода —
Не свет, не тьма, а сердце красоты.
XV
Оно не поражало блеском взоры,
Не ослепляло, не сулило благ,
Но было в нем слияние просторы
С тоской, что проживает каждый стяг.
И понял он, глядя на ту святыню:
Вот где концы всех их земных дорог —
Не рай, не ад, а вечная святыня
Того, откуда вытекает мог.
XVI
И голос раздался, но не оттуда,
А из него самого, из глубины:
«Ты принял боль чужую, как причуду,
И разделил со всеми вины.
Но здесь — исток. Здесь боль еще не стала
Ни стоном, ни слезой, ни даже прахом.
Она — как тихая, немая скала,
Что держит мир своим немым оградам.
XVII
Возьми ее. Не в сердце — в существо.
Стань ею. Будь не тем, кто сострадает,
А тем, в чем мука обрела звено,
Соединявшее, что распадается».
И он, дрожа, как от последней стужи,
Простер ладонь — не взять, а прикоснуться.
И вдруг исчезли все земные нужды,
И сам он стал казаться удалившимся.
XVIII
А Виктория видела, как тело,
Что было дорого ей, как свое,
Светлело, становилось, словно дело,
Завершенное в страшном бытие.
Не страх ее охватил, а смирение
Пред тем, что выше любви и потерь:
Его душа, в своем преображении,
Становилась той самой теперь.
XIX
И в этот миг, кульминации мгновенной,
Когда он был уже почти не он,
Раздался звук, нездешний, вдохновенный, —
Как будто лопнул вечности затвор.
И из него, как из родника чистый,
Полился свет — неяркий, молочный,
И в этом свете, дивный и лучистый,
Он увидал весь мир, но мир точный.
XX
Не мир страданий, нет — его основу,
Где каждая душа, как на ладонь,
Легла, храня свою святую новь,
Свою неповторимую махонь.
И в каждой — искра той же боли вечной,
Что принял он, но не как тяжкий груз,
А как залог единства бесконечный,
Как тайный, всех связующий союз.
XXI
И прозрение нахлынуло, как воды:
Вся их любовь, весь путь, весь крест и стыд
Были не жертвой, не тяглом породы,
А лишь стремлением к тому, что здесь стоит.
К тому, чтоб увидать сквозь мрак и стоны
Сию нетленную в душе зарю,
Что светит ровно, без вины, без стона,
И в этом свете — вечность и заря.
XXII
И он вернулся — нет, не в прежнем виде,
А в новом, том, что вечно пребывал.
И Виктория, с трепетом, в обиде
На миг, его лицо узнала и вал.
Но это был он — только бесконечно
Близкий ей, как собственная боль.
И в нем она нашла навеки вечно
Не судьбу, а завершение южной воль.
XXIII
И дверь исчезла. Было утро. Свежо
Пахло полынью в предрассветной тьме.
Они сидели на том же утесе,
Но мир был иным — прозрачным в тайне.
Они не говорили. Что сказать им,
Когда душа коснулась той черты,
Где все слова — лишь бледная замашка,
А истина — в безмолвной пустоте?
XXIV
Так завершилась эта кульминация—
Не взрывом, а проникновеньем в суть.
Их двое было, но без разделения,
И крест их был теперь незримый путь
В ту глубину, что каждый носит в себе,
И им открылась наконец она.
Они пошли — не в даль, не к новой цели,
А просто продолжая, как весна,
Что, пробиваясь сквозь толщи метели,
Не для чего-то — потому что должна.
XXV
И вот сейчас, в блаженстве коротком,
Под сенью лип, в предвечерний час,
Когда казался мир так кроток,
И не было меж них преград и прорван,
Он вздрогнул вдруг, ее руку сжимая,
И почудилось ему тогда,
Что плоть ее, так нежно обнимая,
Становится прозрачной навсегда.
Не образно — но в буквальном сознанье:
Сквозь пальцы легкие, сквозь теплый стан
Увидел он иное мирозданье,
Где нет ему ни места, ни картин.
XXVI
Она ж, склонив головку на плечо,
Вдруг ощутила в нем не прежний жар,
А холодок, идущий издалека,
Как будто из щели отверстых арк.
Не страх, а странную пустоту,
Как будто часть души его ушла
В те сферы, куда ей — и в помине — путь,
Где музыка иная начала.
И замерла, и слушала минут,
Но слышала лишь пульс в его висках,
Глухой, как стук заржавленных оруд,
На башне, что скрывается в туманах. 
XXVII
Они молчали. Тишина святая,
Что прежде ведрам музыкой лилась,
Теперь лежала, тяжело вздыхая,
Как между двух холодных зеркал связь.
Он, чтоб прервать немой сей поединок,
К окну подался — шелестнул штоф,
И луч заката, косой и единок,
Упал меж них, как огненный ров.
Она ж, следуя за его движеньем,
Увидела не плечи, не профиль, — нет,
А тень его, что с меркнущим сияньем
Сливалась в призрак на краю планет.
И понял каждый, внутренне смутясь,
Что даже свет теперь их разъединяет,
И общий день к двум одиночествам клонится, тая.
XXVIII
Потом он взгляд ее пытался поймать,
Искать в очах знакомую глубин,
Но встретил лишь отраженье заката,
Где пламенел безлично-алый тин.
«Что с тобой?» — прошептал он, и вопрос
Повис меж них, как невершимый суд.
«Ничто, — ответила она, — вопрос
Пустой. Просто на землю дух пахнул».
И это «Ничто», эта «Пустота»
Стала той первой, тонкою иглой,
Что прочертила, властью не проста,
Границу между жизнью и тоской.
XXIX
С тех пор в речах, казавшихся просты,
Возник нарост невидимый, налет.
И все звучала чуть спроста,
Как будто бы утратив свой полет.
И в ласке появилась осторожность,
И в смехе — пауза, и в тишине —
Не отдых душ, а их тревожность,
Что прячется в самом огне.
Они ловили тени, а не суть,
И каждый вечер, гася канделябр,
Чувствовали неотвратимый путь
К немому и бесслезному утратам.
XXX
Он начал запинаться, рассказывая
О будущем, где «Мы» стояло вновь.
Она ж, мечты его благословляя,
Молчала, опуская вновь и вновь
Свои глаза. Ей слышалось в напевах
Его надежд не утвержденье связь,
А ропот тех далеких посевов,
Что разделяют даже благодать.
И мысль, невыносима и постыла,
Зародилась: а что, если их страсть
Есть лишь мост, что сама судьба воздвигла,
Чтоб разойтись с достоинством во власть?
XXXI
Он стал ценить ее покой излишне,
Боясь спугнуть, как птицу на ветвях.
Она ж в заботе этой, необидной,
Узрела первый признак на стопах
К уходу. Слишком ангельски-спокоен
Стал взор его в минуты нежности,
Как будто он, уже пронзенный оным
Предвиденьем ее святою грешности,
Любил не женщину в ее чертах,
А будущую память о любви,
Чтоб легче было в грядущих веках
Оставить образ в сердце и крови.
XXXII
И в этом — корень. В этой преждевременн
Ой нежности, в предчувствии разлук
Таился исток грядущих изменений,
Как в почке спит холодный зимний круг.
Они еще смеялись, целовались,
Еще звучали клятвы на устах до устали,
И где-то в бездне, медленно ковались
Два одиноких, разных, в новых путах.
Не ссора, нет, — но тихое рожденье
Двух правд внутри единого «Мы»,
Готовых к страшному преображенью
В грядущей тьме безгласной немоты.
XXXIII
Вот первый росток: осознание в тиши,
Что даже вместе — ты уже один.
Что поцелуй не растворяет души,
А подтверждает невидимый сплин.
Что в самом нежном слове «Навсегда»
Притаился холодный ветер «Никогда».
И эта мысль, как пожар, бредя,
Тонка, как волос, — уже разъела
Ту прочность, на которой держится мир.
И вот они стоят и зеркала:
Он видит в нем ее святой эфир,
Она — его, чья тень уж все отдала. 
XXXIV
И каждый шаг теперь, и каждое слово
Несет двойное дно, и тайный смысл.
«Останься» — звучит как «Прошу для нового
Мне силы». И ее печальный визг
«Я здесь» — уже звучит как «Я в преддверии
Того, что назовешь ты забвением».
Так, незаметно в будничном доверии,
Растет разлад, как смерч в успокоении,
И мирный сад, где птицы пели в такт,
Теперь хранит в душистой тишине
Лишь шелест двух судьбин, что, выбрав разный знак,
Склоняются к неотвратимой вне.
XXXV
Они не спорили. В чем спорить, право?
Когда не изменилось ничего.
Цвели те же цветы у правого
Крыльца, текли те же ручьи его.
Но тень легла меж ними от предметов
Бесплотных — от догадок и тревог.
Он стал искать в ее глазах ответов
На вопросы, что задать не смог.
Она ж в его вопросах повторяемых
Читала не любовь, а только страх,
И этот страх, в сердцах их укореняемый,
Стал первым днем их будущих разлук.
XXXVI
Так, в кротости, в заботе, в слишком нежной
И осторожной нежности двоих,
Где каждый вздох уже был безнадежен,
Росла та пропасть, что раздвинет их.
Не громом, не проклятьем, не изменой —
А тишиной, что громче всех угроз.
Любовь, еще горящая вселенной,
Уже струилась в двух берегах, всероз,
Не смешивая вод. И в недрах ночи,
Когда казалось, спит все вплоть до зорь,
Они лежали с открытыми очми,
Чуя, как рушится их плоти корень.


Глава VI

I
Так Аморфиус, падший дух, чьи крылья
Хранили отблеск заповедных сфер,
В тоске изнемогая без усилья,
Любил ее — сиянья весть и вер.
Де Ля Ви, чей лик хранил лишь нежность
И чистоту серафимских высот,
В его глазах искала безнадежность,
Что ей, как вызов, тайный шепот шлет.
Их связь была из пламени и тлена,
Союз миров, что враждебны с рожденья,
И в нем — отрава сладкого забвенья,
В ней — ужас избранного наслажденья.
II
Он говорил: «В тебе мое спасенье,
В твоем дыханье — отблеск тех миров,
Где я, изгнанник, в вечном скитальенье,
Нашел приют средь ангельских основ».
Она ж, склоняя взор, шептала: «Страшно,
Любить тебя, как тень, как бытие,
Где нету грани меж святым и ложным,
Где свет и тьма смешались, не тая».
И в этом признании — трещина,
Что шире с каждым днем и мгновеньем,
Ибо бессмертье, лишенное тленья,
Не может быть исправлено прощеньем.
III
Он возмужал в сомненьях и паденьях,
Она — в сиянье предустановленных прав.
Его любовь — порыв, горенье, рвенье,
Ее любовь — спокойный, строгий нрав.
Он жаждал бурь, падений и воскресний,
Она — порядка, гармонии, тишин.
Их разговор был полон соприкосновений
Двух истин, что звучали, как один
Диссонанс в музыке небесных сфер,
Где каждый аккорд, с идеалом в строгом,
Напоминал о пропасти глубокой,
Что разделяла их своим порогом.
IV
Однажды, в час вечернего молчанья,
Когда заря, как рана, истекала,
Он молвил: «Виктория, в моем сознанье
Все чаще мысль, как демон, возникала:
А что, если любовь моя — лишь жажда
Того, что навсегда утрачено?
А ты — лишь отблеск, призрак, знак, что важен
Для сердца, в бездну падшего давно?»
Она ж, побледнев, вдруг осознала,
Что в этих словах — горькая свобода,
Что даже нежность стала ей оплотом,
Где нет ни веры, ни святого рода.
V
И отвечала: «Если я — лишь знак,
То кто же ты? Паденья приговор?
Иль человек, что вечно одинок,
Не принятый ни небом, ни миром?»
Он вздрогнул. В этих словах прозвучало
То, что скрывал он от себя самого:
Его изгнанье было не начало,
А вечный путь меж светом и пятном.
И их любовь, что казалась вечной,
Была попыткой выйти за пределы
Своих природ, но в сущности сердечной
Они остались чужды, несмелы.
VI
Потом настали дни холодных встреч,
Где каждый жест был взвешен и расчислен,
Где взгляд избегал другого встреч,
Где смех звучал, как колокол, повешен.
Он стал искать уединенья чаще,
Она — молитвенной, немой тиши,
И в этом — их разлуки злой задачи,
И торжества безрадостной души.
Они пытались говорить о вечном,
О смысле жизни их, о вышней воле,
Но каждый спор, в итоге безуспешный,
Лишь подчеркивал их роль и боль.
VII
Однажды, в ночь, когда луна, как бледный
Надгробный памятник, висела в вышине,
Он обнял ее, но в объятьях этих
Не было ни страсти, ни вины.
Она почувствовала, как дрожат
Его перья, когда-то опаленные,
И поняла: он здесь, но дух его
Стремится в бездны, тьмой наполненные.
И в этот миг она возненавидела
Не его, а тот закон небес,
Что запрещал ей падать вслед за ним,
Хотя душа рвалась из тех завес.
VIII
«Прости, — шепнул он, — я не могу быть тем,
Кого ты ждешь. Я — хаос, я — паденье,
Я — вечный спор, я — отрицание свет,
Я — тень, бродящая вне измерений».
«А я, — она ответила, — покой,
Я — примиренье, я — молчанье воли,
Я — свет, что не может сойти с тобой,
Я — приговор твоей гордой боли».
И в этом диалоге, коротком, страшном,
Раскрылась вся их трагедия до дна:
Любовь не могла соединить несхоже,
Их сущности была сполна обречена.
IX
И он ушел. Не в бурю, не во мрак,
А в серый день, безмолвный и туманный.
Она не плакала, но в сердце знак
Оставил этот уход непреложный, странный.
Он стал скитальцем в мире, им же созданном
Из тени и пепла, в поисках покоя,
Который не давался ни желаньям,
Ни покаянью. Вера в бытие
Распалась, как мираж в пустыне знойной,
И осталась лишь свобода — страшна,
Пуста, без цели, безымянно-спокойна,
Как вечность, что сама себе верна.
X
А Виктория? Она вернулась к свету,
К хоралам, к строгим ликам, к высоте.
Но в песнопеньях слышала при этом
Тот голос, что звучал в его мечте.
И в каждом ангеле, в сиянии рая,
Она искала тень его черт,
Но находила лишь пустоту, раская,
И холод истин, что несут укор.
Их связь, крепчайшая из всех возможных,
Стала для каждого тюрьмой и крестом,
Ибо любовь, в борьбе противоречий,
Не смогла спасти их от пропасти звезды.
И пали, сражены бедою их встречи,
Два гордых сердца, две былых судьбы.
XI
Так падший дух и серафим священный
Разошлись путями, что вели
В никуда — он, в тоске неутомимой,
Она — к покою, что не обрел любви.
И в вечности, что длится без исхода,
Они хранили память о былом,
Как об абсурдном, горьком опыте свободы,
Где каждый был и палачом, и львом.
И не было финала, ибо в мире,
Где нет конца, не может быть конца,
Лишь тихий звон разбившейся в пустыне
Любви, что не нашла себе венца.


Глава VII

I
И скольких слов, и тихий лепет
Прольется жизненной стезей?
Чей зов, безумием осле́плен,
Струной звенящей, нежной, той?..
Мой образ, явью монолитный,
Хрустально-ясен, мил — увы!
Он сколь пред роком позабытый,
Сколь край ничтожен средью зыбь!
II
Река времен свой ток стремит,
Неумолима, холодна.
О, Мой венок, что жизнь сплела,
Она, смеясь, прощально унесла.
Лилеи белые, невинны,
Как юных чувств — моих цветы,
Плывут, кружась, средь пены синей,
Во влажной бездне доль тщеты.
III
О, Доля злая! Пряжа тонка!
Зачем сулила лучший день?
Зачем, о счастье, как река,
Маня, бежало прочь, как тень?
Все суеты, все мира блески —
Лишь пепел в горсти у меня.
Ища опоры — нету близко,
Лишь хлябь зияет для меня.
 IV
Как ветр воет сквозь уныло,
Как плач души моей больной.
Ив, склонив ветвей кормило,
Шумит мне песнею родной,
Но песнь — предвестие кончины,
Напев прощальный, вечный стон.
Волна, холодная пучина,
Мой саван черный припасен.
 V
Не властна я прервать теченье,
Что в бездну мчит, не ведая преград.
Напрасно трепет, сердца мщенье –
Все прах, что буйный дух стократ
Восстать хотел вразрез теченья.
Песок зыбучий под ногой –
Вот опора!.. Нет спасенья,
Лишь старый, век его покой.
 VI
Увы, надежды все развеял
Холодный вихрь судеб слепых.
Куда ни глянь – пучина реет,
Нет ни солнца в высях серых.
Лишь тени мчатся предо мною,
Лишь эхо стонов в тишине.
И с страхом, с тайною тоскою
Гляжу я в влажную во мгле.
 VII
Простите, призраки былого!
Прости, любовь, мечтаний ложь!
Волна, прими меня родного,
Сомкни усталые ты рожь!
Хладны пусть воды, глубоки,
Но там – конец земной тоске,
Хоть там не ждут меня пророки,
Лишь тины вечной червяки.
 VIII
Плыви, мой челн, без весел, без руля!
Пусть млеющий влечет тебя поток.
По тайнам коротать сечение зла —
И лишь немой, ведет лишение в урок.
Исчезнет имя, встретит сон,
Как слез иссякших хрупкий свет.
Аид безмолвный, строг закон,
Воспримет тьму. Исхода — нет.
VIII
О, Век Железный! О, Кали Юга черна!
Где тленье правит, где его умас покров:
Не сон ли сей? Иль сущность без изъяна?
Сей Мир, что Акаши паутиной сплетен,
Во прахе вечном суеты, он вдоль одет,
Зрит Бой – Внутри и Вне Себя рожде́н!
IX
В себе — Громада. Сечь. Не ль дух един,
Оковы плоти рвет, стенания роня,
С тенью в долг вступая, в поединок?
Тень — призрак «Я», что ложью он склоня,
Бежит от бездны, где сокрыт теченья вой.
А вне — как вихрь. Раздор, презренье, стон,
Лик Божий стерт людной юдоли скудной,
Где каждый с веком, с Ближним и с Собой.
 X
О, Страшный Лик! О, Кали, Мать-Пучина!
Не ты ль из хаоса воздвигла твердь?
Не ты ль, в косматой мгле, ожерелье-тина,
Танцуешь Танц мирам на смерть?
Твой смех – есть гром. Твой гнев – пожар.
В тебе – конец и след рождения Всему.
Жернова час, что дух и прах им мелет дар,
Но в пропасть твой – заря таится по нему!
 XI
Сей мир — есть бой. Но в бое — единенье.
Не сон ли есмь двойной? Зеркало ль?
Что вне — то внутрь. Что внутрь — то и вне
Раздор вселенский – всех сердец раскол.
И битва с миром – битва с тенью. О, своя!
Кали, Мать. Не ты ль сама и бездна та,
Где — вне Мир и Дух, стеная, пав во прах,
Узрят на миг – сквозь мрак начальный –
Единый Лик? Где нет Уж Битвы и Раздора,
Лишь Веко спит в колебни первородном?
 XII
Сражен и Цел — Сей парадокс всего живой
Есть тайны стержень Юги Роковой.
Сквозь гнета века, кровь и ложь паденья
Мерцает слог: Во мгле – таится тень
В разрухе — зарь творящей крови...
О, Дай прозреть! Что сердце, в зыби плача,
Я зрел ту нить. Что холодна звезда оковы,
Чей бездны прах едино — всплеск крича,
Как брань миров в единый гул вминает,
Где все молчит. И Век огня. О, спит-качает.
XIII
Махая кистями у склона,
Раскаты привели к обрыву:
Где дуб един, ажура крона,
Горемычника к разрыву
В тихом царстве полумрака.
Эмпиреи серости безликой
Возносят шар архипелага, —
Спутник веры превеликой,
Что дополнит плачущие очи
Растущему во благо древа:
Во имя месту, тайной ночи,
К спасителью, без гнева
Укроет головы от слез;
Вниз спустившись, дева,
Мольбы услышанных грез:
Встречает верного слева.
XIV
Явленье протянется в бездну,
Последних и тайных хлопот:
Кошмара бушующей песню,
На страхи своих же пустот.
Вручает себе наивно забот,
Чьих потухшего взором —
Сбитый и птичий высот:
От тягот, гласная спором,
Тусклая встречной души.
Изводится ховрью слепая;
Лишенной мрачной тиши,
По касаниям ее припевая:
Как телесное время судьбы,
Как пояс тесно прощанья,
Удушливой силой грубы.
Падшим иное в звучанье,
До рокота несет голоса,
Неизбежно грозно терять,
Что заманчиво уносит краса
И от мира крах отделять.
XV
И все ж душа, вкусив и мед, и желчь из чаши,
Не сбросит бремя, ясных свои снов.
Пусть в мире сей победы — лишь случайности наши,
А красота ведет на край земных столбов.
Но в этом паденьи — правда, в этой бездне — сила,
С Которой не сравниться призрачный рай.
И пусть их звезда давно уж погасила
Свой свет — они были верны и горел пламенем край.
Так будь же, участь, твердой; будь терние колючим;
Пусть эхо утихнет в ущельях глухих.
Прожили они не напрасно: в гибели могучей
Они были — и вновь потерялись! Конец. Закат их утих…


«Суммус Эрро»

Часть I

«Мираж в Зеркале Тьмы»

Белый лик, застывший в гримасе,
Перст к устам подъявший немым,
Вышел к свету, близкий к окраске,
Чтоб смешить собранье земным.

Но в душе, где смолкли все клики,
Где слетает мишурный весь хмель,
Беседы героя, о том, как велики
С повелителем огненных щель.

«Кто ты?» — молвил, полного гнева,
Искривя уставший уста в полутьме. —
«Ты ль создание Духа, змеиного сева?
Ты ль посмел призвать к себе мне?»

Паж молчал. В его зарницах
Нет от гримасы ответа на суд.
Он терялся горько в зеницах,
Где ни страха, истин сосуд.

И, смутясь, исчезает владыка
В пустом округе, словно мираж.
«Лишь одна, душа моя — дика»,
Творит сама свой же мираж...


«О, вернись, мой певец, к жизни опять!»

Замирает вдали серебряный звон,
Но с горестью льется на остывшую твердь.
Он, с призывом, так манит в поклон
На изложенную, безмятежную жердь.

И душа, встрепенувшись от долгого сна,
Словно лист сорвался с ветки родимой,
Устремляется в те неземные, немые края,
Где ясно и призрачно, и непостижимо.

Не властны ни страсти, ни горести власть,
И, закаты немеют в хрустальной пустыне,
Только тени минувшего шепчутся там,
О былом вспоминая на звездной лавине.

О, забвенья холодная нега! Позволь
Хоть на миг утолить эту жажду покоя,
Чтоб из чаши живой испить мне любовь,
Что, как эхо, звучит надо мной, успокоя.

Вернись, мой певец, к жизни опять —
Нам дано с тобой той святыни коснуться.
Будем помнить и чтить благодатную рань,
Что дана краткой весне улыбнуться.

И, как прежде, пусть мучительно-сладко
В этой мгле просыпается чувство и слово,
Чтобы в сердце, стучащее в такт бытию,
Все ж струилась отрадно мелодия зова.


«Сребреника суд и осиновый трепет»

Покров ночной ложится на холм,
И нет отрады от молитвенных слов.
И в сердце холод, как голода злой,
Тихим устам, не сдержать им оков,

Сребреников предательский звон,
Ему ясней, отдаленный чем стон.
Быть поцелуй, что должен святым,
Стал горечью знака, смерти немым.

И ветвь осины, вот что дрожит,
Отчаянье шею дерзко скрутило,
Он плоть, чья совесть томила,
Чтоб навеки себя не корила.

Но грех в том — шелка суровый, —
Нет где печати Божьего кров.
Простится, кто в слабость предал,
Кто день свой отвергший украл.

В чей миг окончив паденья
К павшему ползет, как струна, —
Без отпущенья, без уваженья,
В его лике читая потери, змея.

Жалит в утробу, пронзая насквозь,
Даруя последнюю связь, что возьмет.
«О, Судьба! — восклицаю на страсть,
Им дано это было, им вместе упасть!»


«Два голоса, вечные спутники»

В подземелье где души, его эфир,
Свеча тускнеет. Вот, немой укора,
Сел на плечи, в нем терновый мир,
И Два крылатых, будто речи вора.

Не внемлит их, лишь чувство веса,
Белый, как проказа, иль как саван,
Иного — черный, как по части места
Что влечет, вещая цельный ладан.

«Вознеси себя» — О, шепот первый!
Минуя вдаль. О, смрада — стужи нет!
мольбой спасенье, крова плотных мер,
Для сил есть крик, им имя — лет.

«Он лжет! — второй с потехой горько.
— кто нефелы, не знавший боли.
Влюби надрыв, в подпольный сор,
Лишь ибо в нем твоя подковы доля».

«Он зов, ликуем, манит в пропасть!»
— «Нет, он — отец всея пустот.»
Рожден страданьем, долгий мед! —
«О, призрак, славою ко рту!»
О, как кромсают разум в немоту,
Единым вой, по двум вороньим!..

И не слышен в спутанной борьбе,
Где святой, где демон, ищущие душу?
Оба правы в своем неприятии тебя,
Обрекая на вечную, жгучую стужу.

Их вражда — тайный и вечный союз,
Без второго не может быть первый.
В их раздоре навек утвердился союз,
Рамы проклятой — узор лицемерный.

И, быть может, покой — не в изгнанье,
И принять сей разорванный строй:
Их адский восторг, небесную робость,
Как единственный, данный, устой.

И, сживаясь с враждой, что длится века,
Обретаешь не мир, но иное — прозренье:
Что свеча потому так светла и горька,
Что вокруг — тьма и кромешное тленье.


«Этерна. Исповедь в саду»

О, нимфа! Чей в сей роще гласа
звучит, как струн моих прощаний?
Чей взор, как два сквозного часа,
так режет тьму об сумрак дальний?

Я вам — Этерна. Но не та,
что в книгах ваших увядает.
Я — та, что в трещинах зеркал
вам имя шепотом слагает.

Фонтан, как жизнь, бежит,
струи роняя в медной чаше.
Росой алмазною блестит, —
и тает в бездне некратчайшей.

А роза, что вчера цвела:
у пьедестала мраморнова,
уже, как дева, отцвела,
кольцо роняя лепестково...

Но мрамор сей. В нем — божество,
чьи очи видят бездны лет.
Он вечен. Страсть — его ничто,
Ему неведом твой запрет.

Так знай в лицо: любовь и страх,
восторг и скорбь, и миг единый.
Лишь Вечность, высекшая прах:
из бездны часть ее в пустыне.


«О падшем серафиме»

Блуждают крылья одиноко
В краю — к забвению принять.
Белых, сгинувших, под око,
Мрак впитавший — не унять.

Тени вязнут бездыханно,
Время — пеплом на губах.
Век, что падал неустанно,
Не вернуть в их небеса.

Падший образа под пламя;
Трон разбит, а даль легла.
Не склонив колени, знамя,
Рвет меж бездну, как стрела.

В груди, как тягой в склепе,
Смех, что Бога не простил...
Червью совести на шее —
Сам их выкормил, взрастил.

Ангел? Демон? — Все едино,
Скрипка плачет у дверей.
Только бездны лик незримый
Шепчет: «Аморфиус, не смей...»

Но в груди — мерцанье ада,
В зрачках — карающий свинец.
Он — тот, чье падение — награда,
Чей мрак — последнего венец.


«Демон нежных мук»

Сие ласкает локон нежный:
Дыханьем тайным, как мольба.
Шепчась свечою безнадежной,
Хранит в себе следы креста.

Она, так трепетно и нежно,
С чертою павшую во мглу,
Поет с душою безмятежно
К забытой радости в углу.

И в этом шепоте ночном,
На тени, тающей, как дым,
Ей слышим далью звоном
Край, живущий молодым.

Блуждая, эхо по просторам
Сквозь стекл, бледного удар:
Капли звезд — слезою тонут,
В ладонях сумрачного дар.

О, кто поймет ее печали?
Чей глас сей мрак немой?
Лишь демон, век блуждая,
Давно забывший путь домой.

Склонил чело свое, внимая
К тому, чьим слогом донесет,
Как бездна, не спеша растаяв,
В ее последний вздох падет.


«Ода. К усладе Быране-мучице»

Где тени бледных бродят по опушкам,
И ветер шепчет плач у невозврата лет,
Там, в замке, что повергло зол недугам,
Жил падший ангел, чей затмился свет.

В ее душе, что Богом и была живой,
Взыграла тьма, сладка соблазном им.
Неумолима, страшна и неподвижима,
Она творит бесчестный суд ночной.

Жезл же ее, не вся лишенье королевы,
А плеть, свистящая в кромешной тьме.
Ей сладки и стоны девичьей напевы,
И алая заря на заснеженном холме.

Не сыщет дух ее ни сна и ни покою,
В зеркалах залы — призраки теней.
Одно лишь эхо хохотом глухим порою
Вторит безумных, диких страстей.

Куда девалась благодать былая?
Где милость, что лучилась в бытии?
Лишь экзистенции пустая, злая,
О, ржавый гвоздь, вонзения земли!

И счастье истинно, все так манило,
Обралось коварно, тленьем взгляд.
Душа, что светлый идеал сменила,
Свой пьет собою весь жестокий яд.

Он вот, предел паденья человека:
Сам Сатана, узрев ее порочные дела,
Отпрянул бы в испуге и в тоске,
а Она ждала… чего? Сама не знала.

Так пусть же этот образ, беспримерно,
Как memento mori на удельные века
Стоит в веках, укорой лицемерной:
Тем, в ком от добра угасла их искра.


«Ночной и взошедший покой»

Разбитый долгим и с песней
Весь темный спустился игрой;
Долг затмевавший, чудесный,
Долг, омраченный хандрой.

Как полумертвого, забытого шар,
От тайны ушедший и ярким.
Все карает с пропажею чар:
Угасшего света, что жарким.

Телесный без плача унылый,
По вере унесенных ветров;
Покаянным туманом застывший,
По пустившему когтю суров.

Что забытый с беседой вороны:
Оставит взошедший листве.
Что доставит роста их локон,
По свежей земной красоте.


«Элегия разбитого фарфора»

Был сей сосуд слеплен из тонкой глины,
Вместилище души, ее гордынь и ран.
В нем горела истина, как во святыне,
И правды свет, минувшего туман.

Он был нежнее розы лепестков,
Что на заре роняют свой алмаз;
Его черты, лишенные угрозы,
Хранили гордо, чистый глаз.

Но век шумел, жесток и безрассуден,
И мир людей, тщеславный и грехов,
Был для него терзанием нескуден —
Разбит хрустальный свет зрачков.

И пал фарфор, разбитый на кусочки,
На дно без жизни — бездной пустоты;
И стали болью метко острые сечочки,
Как кинжал пронзенной их мечты.

Но кто собрал, старался без укора,
Собрав осколки, возрождение к годам,
Но прежний дух утратил все узоры
И обратился грубым камнем сам.

Он был целен и в нем душа остыла,
И прежний свет в очах не восставал;
Его черствая, нема, природою таила,
На сердце — хладный панцирь скал.

Но сквозь гранит пробил росточек,
Напомнив духу о былой ее весне;
Суровой стуже и ветрам назлочек,
Он прорастал в отчаянной борьбе.

И понял дух, что горечь и паденья –
Часть пути, назначенный Творцом;
Приняв ее, смиряя сокрушенья,
Обрел венец — тернового венцом.

И вновь цветет покой согретый,
Уже не розой — лилией полей,
Что не боится зимние приметы
И светит всем утраченных лучей.


«О даме... (Де Ля Ви)»

Затея встречает покой,
Просторы — одиноко иной:
От счастья и тягот хромой,
За песью лик ясноокий.

На героя, его изумлений,
Он спешно вступает туда —
В царство и лунного тлена,
Не забывая мир без следа.

Сплетаясь единым пути,
Учесть всей плоти благой:
«От плена шаг не найти», —
Куда не ушел бы долой.

С речью, топимый из уст,
От ее величий — любви,
Дамы ночного искусств,
По нраву чернью в крови.

Как явью и строгая чести,
Де Ля Ви — ей нежное имя:
Зов, склоняясь без лести,
Где живая борьба визави.

Она — долгожданного миг,
Сулит сущность терзаний,
Испускающий страха вериг,
Что есть веком исканий.


«Ранняя пришла пора»

Тают ранние сосульки,
Веет с улицы весна!
К нам летят певцов полки,
Прочь летят от окон холода.
И, блистая, тает снег,
Бегут долины резвые ручьи,
Под сияньем в жаркие лучи.
К нам все живое пробуждает,
И душа полна мирских отрад,
И вновь надеждой вдохновляет,
Так исчезает зимний глад.


«Ангел над пучиной»

Сил сплетающих листву,
Весь знамений полон гул;
Звуком правды на главу,
Верхний ангелом минул.

И укроет весь минувший,
Врозь тревожного покой.
Ветра часа обманувший,
Боль посева, в рост дугой.

В буйных душах одиноко,
Еле лозы скрытые пучин;
Ход распустит тайно око,
Тлен незримый, их лучин.

День по лику унесенным,
Как под бурей жала вой:
Пустит тело заслоненным,
Силуэтом блеклый ной.

Пытку, пленницу-тоску
Стянет с горечью утрат:
Словно мертвому глотку —
Знать затеянный закат.


«Она внимала чудный плен»

Она внимала чудный плен
И счастьем небо озаряла.
И, тем в ранимую на тень,
Игрой красивому бросала.

Не видя чудную пору,
Ее так сильно избегала.
И душу хрупкую в золу:
Тоскливо, молча угасала.

Среди потери с высоты,
Где жизни таяли слова;
Питали днями красоты,
Как одаряла их молва.

И только горести минут
Разбили сердце милой.
Потери радости влекут:
Унывшей, словно ивой.

Видал в далекой стороне,
Как был готов я перенять.
Но так незвано стало мне,
Как лишней птице засиять.


«Месяц проблески творит»

Свежесть таинства играет,
Как дремучий произвол;
Строго времени сплетает,
На мудрость мрака глагол.

По оку черному в окно,
Чуткость тусклая ланит.
Тянет вверх ее на дно:
Месяц — жемчуга, гранит.

Отделяя шепотом живой,
Затаившись верно в срок:
«Ты ль, и данная нуждой,
Страж ушедшего на рок?»

Одной от длани и пера,
Угол бремени из места;
Жар серебряный ребра
Исполняет честью жеста.

Что стекает ждать десниц?
По всему — усталый, мерно —
Шелест ищущих ресниц,
Как миг, угасший суеверно…


«Дорогой забытой гонцом»

Дорогой забытой домой,
Тень все к нему теплотой:
— Куда приведет круговой,
Как награждая немой?

Что не снесет и гнезда,
не уняв, запирая покой:
ты пора или тени звезда?
У порога моя тихо укрой.

Указа неспешно гонца,
Он что есть на поклон:
не сведет и чаши конца.
И дарует ласковый сон.


«Жажда знать мотив гонца»

Страх извне таит велений,
Глубин вселяющий раздор,
В плаще окутана падений —
Иной ее внушения повтор.

Она на свод уводит взоры,
Как тают нежные слова;
Следы лишаясь кругозоры
Обретают мысли рукава.

И мятеж стушует сжатым,
Тянет знать мотив гонца...
Он, при облике крылатом,
Воспевает жизнь в сердца.

Что лампады недопитых —
Ключ дарует тусклый свет;
Долга образом сокрытых,
Дней угасших, долгих лет.


«Чья ты, дорога забвенье?»

Чья ты, дорога забвенья?
Что твой движимый ключ?
Где, от шара его появленье,
Красит до закатного луч?

Как даль, укрытого светом,
Излучает она дней теплоту;
Но сокрытый от образа лет,
Еще живет в свою долготу.

Потоком одним о земном,
Всем жаждой, части хромой,
Рассылает на путь и в ином
Испытать огорченья волной...

Куда мудрого кров приведет
Опрокинуть от участи тенью?
Как единое должным несет
На сердце весть со ступенью.


«Воля счастья до неверий»

Что же движет незабвенной,
С лаской нежного утешить.
Потехи шибко безразмерной
На поклон игрой опешить?

Что слугой значению у вод
За сердце колкость розой?
Но на кроткий тенью свод
Кров вонзил раздор угрозой.

Меж ее покров почтенной
Хаос в чистом отраженьем;
Страх питает крах изменой,
Как вкушаешь искушеньем.

Мед лукаво лакомых губам
Уносит службой в госпоже;
Некоем с образом к слезам —
Свое долой разбитое клише…

Одна, от страха заболевшим,
Гложет искренне потерей;
Чем толкает в опустевшим:
Волю счастья до неверий.


Часть II

«Еще направит жизнь его...»

Миг — незначимый платок —
Пробудит дальняя руки;
Близь — на свежего глоток,
В час этапом на груди.

Перо направит жизнь его,
Узоры, краски воспевать;
Тяжкий, твердый, одного —
Тропою серый раскрывать.

О, сердобольный дамы ключ,
Песнь любви и дар — покой!
Вдаль воздаст поток летуч,
По ветру с водами, волной…

Что оставлен утешений?
Шаг решимости — в покой;
Поиск жажды, огорчений, —
След потерянной чертой.

Спешь ее мятежной целью —
Не таит обед стальной;
Потери, бури меж дуэлью:
Где уходит слог пустой.


«Серо-крылого полет»

Силуэт твой серо-крылый —
След и чуткостью в разбеге, —
Спешно в глушь его унылый:
Званый пустится по неге.

Смысла тайны о желаньях
Разыскать по хватке смелой;
Что на гласность обитаний —
Уцелело с корнем целым.

По увядшим ярким светом
Миг, искрящий благодать,
Как от сточного, в одетом
Поменяет тихо отражать.

Темно-бархатный, отлива
Паж молчанием величий,
Распускает мост пошива,
Где таится мрак обличий.

Что упал на шепот твердый,
Словно каменным на грудь;
Что внушает вкус истертый,
Но так искренне толкнуть…

Как веленьем будет трудно
Усмехнуться долгим сном!
Все себя услышать чудно:
Есть по сладости — крылом.


«Все будет, где настанет уход»

Мягким касаньем расправит,
Теплом отдаленно вступить
К образу искусного пряным:
Лучистый исход распустить.

На вкус — насыщенно-сладко;
Сей страсть погони и плод.
За тенью жаждой не падко, —
Все будет, где настанет уход.

Где раннему дыму простора
К доверию верный, на взгляд,
Глубокий его окажет опора,
Что стала сопутник подряд.

И знаком в мотивах со днем,
Как искренно дамы плечом,
Осознаний и сердца чутьем —
Истин о стержне с мостом…


«О вернувшихся мгновений»

Все стремится не спеша:
Вод и свежесть, красота,
Что и в плен свой утеша,
Нам возносит не спроста.

Муза — счастья моего,
О ветвях слагаю вечных;
В тех по жизни глубоко,
Но внушают скоротечных…

Где потерянный рассвет,
Их погасшие в далекой,
Струн прощается сюжет
На оставленной дорогой.

Ждет погони дней мотив,
Кто в решимость — за седло…
Долг гонца споет, развив
Чей расцвета даст крыло.

Обрести по небу идеала,
Что сплетается в душе,
По ожившей тлена бала:
Голос нежный в кураже.


«Бег оставит след и пустит ветви»

Что ж так манит без ответа
Ветвь пленительная счастья?
Вновь, голубчик, слова нет:
«Ты твердишь о тлене часа».

Что нет обратно в тайный путь,
Что нет его, что смог минуть, —
На свод лазурного тайник
Уводит серый, грубый крик.

Как забывчивый от взгляда,
Он внушает черствый вкус;
Череда, исход, поры обряда,
А с тем прощанием — в укус…

Оставят в памяти свечой
Ее тоски редеющий огонь.
На смену снова — за мечтой:
Суровой стужей на ладонь.


«Часы и хранилище время»

Часов уставшие стрелки
Стирают вновь за горой
Бега в чужого проделки,
Что сбились оне полнотой.

Так — неразборчивый след
И тем тяготеющий вздор.
К душе свой давний обед:
О познании перлами взор.

О творении давнего мира —
Великое скрипкой ночи!
Как песня желает кумира,
Но его не дождутся ручьи…

А так — и стремится восход;
Ворота не пустят: им не пора.
Им придет череда и исход,
Когда ключ отпирает ветра.


«Единый с медом горечь»

От пряной горечи — на дно
Отбросит бездною стезя!
По мукам смутного оно,
Но тяжкой злобою ползя...

Бич глухой касания души:
От тихо-сбивчивых дорог
Изводит криками в тиши
Счет сближающих в острог…

Шагов заблудшего вершить,
На тьму судьбой, что есть. —
Как чудо следует! — свет сшить,
Ткань иглой и жажды весть...

Где плен и блеск твоих очей —
Край долины вечная улыбок!..
Чьих мед от яда и смертей
Хранит гармонию ошибок…


«Этапом ласковая песнь»

И не возрадует сияния лик —
На морок дыханием ход;
Чей черствый очами поник
Пролетом вороний исход.

В одеянии мрака ночным
Опустит минувшего слов,
Мерзлоту по почве иным,
Как стужа, земного покров…

Притянет ласковая песнь
Со связью высшая грань;
Единая бликов ступень —
И в плясе за тенью изъян.

Растает от вечной борьбы
Восхода не тлеющий свет;
В симфонии ясной мольбы,
Как чарами долгих их лет…


«Воды все тайны хранят»

Распустила все когти холера,
И небу пропела жаром заря.
Под плачем — последняя вера:
О боли прозрачна, благодаря.

Что с покрова разбитые воды,
Поспешив, разносили звезды?
Но снести, уверить невзгоды —
Воздастся от яда, его от беды!

Пронзивший паденья скалы,
Как с камнем — на ноше порок…
Ложью оставит в след идеалы:
По ране и след — грядущего рок.

Что за туманом и вне целиком —
То взоры укроет, то манит себя;
Этапом порога, потери мостом,
Скрытно возводит, далью любя.


«О долге связанных судьбой»

Растирается широкая тропа,
Как затуманенный просторов.
За тенью следа следует стопа
Его за слепо-серости узоров.

И с тем — заманчивость в побег,
Меня загонит мрачного порог,
Где молчание — спасители вовек:
Из уст удержит пламени ожог.

Когда ты ведаешь свою угрозу,
До чего испуг приводит гром,
Что в округе прикоснется розу —
Ее кровавый небосвод грехом…

Задушит от погибели родной,
Что к сердцу протянула корни,
И, воедино с целым став живой,
Слиянием вины — нерукотворно.

Скорбь по истинной утрате,
Пока тускнеет светлый шар.
И что в дребезги к расплате
Поранит глубоко оревуар.

При встрече — тяжестью к земле,
Как долгом связанных судьбой,
С тоской, с оковами, во мгле,
С падением последнею слезой.


«Густой вступает, серый свод»

Густо покрывает серый свод,
И мы испили звоном чаши
Красы истоков, святых вод:
Под порывом — строго наши.

Где почует славный лепет
О том волнении мгновений,
Что приносит рано трепет,
Но с тем — вовремя явлений, —

В нем живой воспрянет лик,
Всех дороже, с тем чудесный,
Где не даст раздастся в крик
Чутких слов, паденья тесно.

Камнем, тяжестью с высот
Чьих, обрел по волнам вниз,
Забыв за крыльями забот,
Как рост коснется и таись…

Оно не даст в душе полет, —
Как высь возрадует на бремя,
Что жаждой тянется, живет:
Край в его проросток — семя.


«Всей клятвы верное пути»

Дан питать спасением речей,
Вдаль за шагом направлять.
Под стать колоннами огней
Себя по воле ясности являть.

Склонять к тебе так дивно
Касаньем слов в тени узора,
И в шепот нежности наивно
Звон услышать вне раздора.

Как истин клятвою взрастить?
Как стержнем созиданий
Во имя ангела вступить,
Чья стать даром ожиданий?

В глубинках времени сойти
Уделом, связанных как нить,
На сласть, по холоду в пути, —
Он образ с золотом таит.

Вселяя целое с осколком
По общей линии, к живой,
Где теченье сводит долгом
Всей клятвы верное водой.


«Бег раскрытого спасенья»

И бегство даром возносить
В тиши блестящего побега;
Звездой заносчивой следить,
Доколе есть спасительный ковчег…

К опоре жизни неизменной
Воздаст оплот далекого пути!
Во что по ветру, в убиенной, —
Ясный зов звучанием сплести?

Все, что тяжкое — на легкость
Обретает перьями свободно.
И к рукам — свою на строгость;
Восхваляет речью свода…

Что запрятанный расцвета:
Дивно, тонко направляет…
Вот его, Пандора без ответа, —
Так загадочность вселяет!


«К тебе, душа, о счастье всего...»

Поверье, шепот ожиданий —
Все сулит нам временной…
Что о страсти долгожданный,
Что в сокрытый ключевой.

О, все блуждания — в покой!
Его хранит глубины вплоть…
Как голос девы, трепетно-ночной,
По зову спустится Господь.

Спаситель высшего покрова
Одарит к жизни локона сплести;
Взращенных с истины основа, —
Слияньем чувства вознести.

К тебе, душа, — о счастье и всего, —
Безмолвно-трепетно творить:
В твоих пленительно-легко
Чудеса лесные, карие испить…


«Тайна встречи»

И при встрече долгожданной
Затмевает вьюжная к шагам —
Так пленительно-туманно,
Обретает ясностью слова…

В день расцвета у видений
Направляет с тенью в след;
Но так манит незабвенно,
Нежно-ласковый без бед.

В чистой мысли умилений —
Даль мгновений, перемен…
С дальним ветром освоений
В сердце, искренне с колен.

Там укроет ситцем грезы,
Как заманчивым крылом;
Взмах в поклон среди березы, —
Тайной легкостью с послом.


«О чем молчит ночная роза?..»

Раскроет в мысли идеала
В своих оне глубинах вод —
Как к даме ночи ритуала
То девы ангельского свод.

От красы чудес творимых нот
Закружит их славный менуэт;
И в мрак одна, опавшая с забот,
Сольется светом воедино силуэт.

Как величаво-бархатная роза,
На ладони, будто жертвой, расцвела,
И в чуткий след среди мороза:
Все тени, образ, время изжила.

Но что грядет, пока вступает
В шелест легкого полета? —
Путь тленьем будет испускать,
Или к пустотам среди гнета?..


«Очаг блуждания гонца»

Что на небе ищет свет?
Всех древнее — купол.
Хранитель долгих лет,
Мотивов, поиск угол.

Очаг блуждания гонца,
Как след учения огня,
Всех строже от венца:
Связала верность дня.

Мост, взращенный за собой,
В долг касаний — наделять,
И слиться с тайною живой,
Звездой просторы догонять.

Путь — сопутником для всех,
В сердце честность одарить;
С ветром слово, как доспех, —
Единство смысла доносить.


«Звезде на счастье плен»

Когда сплетает узы вновь —
За тенью пропасти удар…
Склонив желанья лбов,
Вскружить усердный дар.

Среди туманного морозца
Разбить с осколком плен,
И, в шаг с волей чудотворца,
Не собьется темп колен.

Ученья страдный на покой,
Куда уносит блеск восхода, —
Обретает ли в краю пустом
Жизнь из истин небосвода?

Как свежий вдох, встает звезда —
И вот ее блужданий цикл вечен!
Не быть во тьме потерь средь ада,
А засиять у врат… покоем млечным.


«Образ тайный сохранит»

И взгляд стремится вдаль…
Ему — обратно не вернуться!
Где черты хранят печаль,
Вновь маятник коснувшись…

Продолговатого мечтаний
Усыпав — хрустальная луна
Сквозь вдаль ее звучаний
Издает лучистая сполна!

Как образ вечных у высот,
По тайне — бледный унесет;
Тернистый сводом, как оплот,
Рукой с прощанием встает…

У глав безмолвия — спаситель;
В час его полуночи растает…
Иль окрепнет, иль губитель:
Образ в плен из края тайн!


«В путь дальних истин»

Где высот страшатся соколы —
Их полет в зенит несет.
Чье чело грозы не колют,
Страж тайны неземной — взойдет.

Что томится в ожиданье,
Тот в ладонях скует гром;
В ком хладеют все желанья,
Тот свободе даст закон.

Звездой, что бездны мерит:
От крупицы — к вышине…
Где судьбина тенью верит,
Свет — восходит в вышине.

Нить судьбы — тоской и правой,
В легком знанье, в смутном сне,
В путь громоздкий и со славой —
Жаждет жертв в своем огне.


«Поиск в странствии гонца?»

Как к подъему совершено —
Шаг стопой дает равненье.
Не со знанием согбенно,
С чем заносчиво падений.

А на звук величием манящий,
Как взором строгим явит лик:
По ослепительной, летящей —
К лазури, где стремиться крик.

Но как дрожит, скорбя извне, —
Скорбь веленья чуткая в дороге.
Что всем вселяет образ вне,
Беспрекословно по отрогам.

И за собой ведет в края поток, —
Пока к нему гонец идущий…
Бродит с поиском в урок:
«Все уважить голод сущий».


«Ей имя строгое — Лямур»

Где любят нас в краю,
В краю далеком плена? —
Куда сплетает — воздаю:
С волной она блаженна.

И с чем в ее блаженства
Уносят поиски смиренья?
На рок — ладьей гортензий,
На долю — инеем значений…

Творит по имени, велит,
Как звонкая трубы пора;
На зов веленья пробудит —
Касаньем мрачная нутра.

Стезей интриг — озябшая ухода;
Она — вершитель перемен…
А с ней всегда царит свобода,
Раз роль ее — «спаситель-день».


Часть III

«Нет без слез мотива в жизни»

Нет без слез мотива в жизни сей,
Лишенной ласк: она — укор любви,
Как парус, гость неверный кораблей,
Как след волны, растаявший вдали.

Я шаткий мир покинул и парю
Вослед душе, что манит и влечет;
Чей стан — фарфор, чей глас — зарю,
Кого звезда на пытку смело изберет.

Мне дан издалека печальный взгляд —
Узнать, где шаг, что превозмог черту.
Безукоризненно постигнув чести суд,
Я к истине возжег свечу, его обряд.

Держи огонь, что не сожжет ладонь,
Ветрам земным наперекор в тени;
На таинство простертый в Хронос
Взовьет ценить через грядущие огни…


«Мочь порхать, а не впервой…»

И слово жаждой воспевает:
В самом себе — учтивость.
Минуты неги, что в груди питает
Порывов вечную ретивость.

Не то — потери тонкий плод,
К чему на пыл он низошел;
Мелодий звонкий небосвод,
Иль мед игры, что зол-тяжел.

Что там, с высот чарует диво,
В удел сходя, как чистая тропой?
Не слепок ли, огниво горделиво,
Что в спешке юности — долой!

Ведет незримый промысла указ:
Тень — истокам, в мудрый след.
Сведет края лазурью сам топаз,
Когда всю прелесть явит он от бед.

Раскат зовет, как вздох тоски пера:
«Мочь порхать, но это не в первой…»
Пока нутро в оковах дня, его утра,
Не погас от праха хворью неземной.


«Просторов юные шипы»

Сведет посланием в иное,
На поиск бережно указ.
Но, став с дорогою седок,
Небес его несущих фраз.

Хрусталью малая стопы:
Заманит целое хранить,
Как негой хрупкие шипы,
И с тенью легкие сулить.

Не в тайны заблуждений,
Не к сердцу долгая ноги;
Просторам целая течений,
А взоров стойкие слуги.

К чему потоками гремят
По лакомым в мечтаниях?
Все, когда суровые велят:
Раздел теряя сочетаниях.

По форме следствия тугим,
Теряем мы своих движений.
Живые в истины — с самим,
Сметая верности творений.

С началом юная борьба:
Кипящей поиска мотива.
Их зажжется ли мольба,
Когда восход ее учтива?


«Все, что миру незабвенно»

Все, что для мира незабвенно,
Нас манит, кружит и пленяет.
Паденья низ — и вмиг священно
Явленьем выси прозябает.

Сей дар суждения храня,
Брести с поклажей вновь, устало,
Когда кипит в крови огня
Страсть, что таиться перестала.

Когда на небе — бирюза,
В долинах белых — дымка тает,
Следы, проложенные в прах,
Молва незваным потакает.

И стук в дверях, и жар в ответ,
И шаг на зов, как отсвет грезы, —
Укроет ситцевый букет
Сей поклонения курьезы.

Вблизи от истины, в порыве
Склоняя вещие перчатки,
Минуя край на горном срыве, —
Кричать души своей догадки!


«О, память времени храню!»

Еще склоняю, берегу иначе —
Как у Христа за пазухой иду.
Ни как с значением богаче,
С тем трепет вольное ввиду.

Взойдет, мой друг, в дороге:
Из семени на час подольше.
И жди кипящего в подмоге,
Как ждешь раскат на ноше.

Залог утешенный с потерей —
Тот зрелый дым берет указ.
Куда сведет и взор неверий,
Вести и слышать свой отказ.

На путь яснее ясного денька;
С цепей, с разбитого стойла, —
Помчавшись рысью на века,
Где жажда жизни расколола…


«Прощальный вальс»

И мчится ясности видение, —
Как образ, ласковый узор.
Мой юный друг, смятение,
О верность желтого фавор!..

Один стоит, несет в поклон:
Не малый, но великий лик.
Сундук, хранилище времен,
На встрече шепота старик.

Во мгле охваченного свода —
Благих рождение свечей.
К реке, в скитания исхода,
Хранят сокрытые ночей…

Как в бег умелого ситца:
Заманит весело кружить;
По ветру раннему — частица,
По темпу вальса уводить!


«Золотой поры уход»

Когда зовет зари полет,
Я встал опавшей шалью ото сна.
Где дряхлый золотца почет,
В закат забот — стопа одна.

Как сердца чуткая тропа,
Влечет боязливо, минуя.
И сладок мед, себя знобя,
И яблонь юностью горюя.

Куются к жалости утраты,
В коварных взорах — сплав.
Огрехов точечных объяты,
Но крайнего в мотиве явь.

О созвучии вопросы да порыв:
«Лечить ль изъян? иль не корить?»
Скитанья облекли призыв,
На долю негой ключ ловить.

С забвеньем, песней на ответ,
С прощаньем — первого лучом.
Мир где-то прост и разноцвет,
Без утраты в сборище земном…


«Танец золота в этапе»

Куда полет, о светлый лик! —
Кружит при темпе вальса
Твой от ветра верный миг,
Поры порхающего пляса.

Как юность золота вокруг,
Чарует свежести дыханья;
На лик, дарованных заслуг,
Порыва страстного деянья.

В земной туманец увяданьем:
Творим края, надежды в цвет.
Разбудит сей этап молчаньем,
Его при проблесках расцвет.

Вступая по покрову солнца,
Предвидим тот мы чудный день.
Когда с вершины нимфа льется,
Свой обретая вечный плен.


«О встрече перемен»

Явления, сокрытые ступени —
Как шаг в оставленной тени.
На след творения — сравненье,
Как в бархат верности огни.

По нити пропасти затменья:
Потери троп, услышен хлопот;
Гранит раскрытого знаменья,
Скульптур меж тихий шепот.

Где свод луны, касанья взор —
Стрелой преследует низины;
Ослепший в крепости фарфора,
Ее звезды упавшие рубины.

От девы, ожидающей рассвет,
Когда звучала разума соната, —
С ней облик, векторный ответ,
И мрачность во плоти — Геката…


«Диалоги на утесе»

Разжечь, утешить, воспевать
С мотивом — в дар суждений:
Пером на странствие звучать
Под диалоги, звона мнений.

От легкого касания — в шаги,
До склона мест, на встречи;
Как ветром нежности пути,
Стремлением его на речи.

За цепкие объятия утраты,
На узы скованной и флоры,
Звездой лелеющей расплаты —
В попутчика стареют взоры.

О просторах — дальний слог:
«Как истины творений долг».
Желает верности опору ног,
Чьих прост лиловый шелк.

В момент попутчику совет:
«Творим от грохота перчатки».
Последних капельный дуэт —
Прощанье шепота в остатки.


«Средь неботяжести мечты»

Средь неботяжести мечты,
Виденье зоркого забвенья,
Ростки грядущего — в ряды
Влекут озябшего паденья.

На арфе, что сулит напев,
Как в янтаре златого дня,
Восторгов сладостный посев
Хранит касание, маня.

В усыпанных покорной розой
Не дремлет кроткий сей покров;
И ветвится, спускаясь, лозой
По воле, давшей всех даров.

Открывши пасмурно ворота,
К поре унылой вид воздаст;
При горечи на сласть исхода
Обресть в мотиве вечный пласт.


«День возносит на поклон»

День возносит на поклон,
В размах усильем томим, —
Грядущего судьбы закон?
Венец мы робостью маним.

Что в дар величьем сокрыт,
Стезей его, познаний взора, —
Почетом истинно твердит
В колонны верности фавора.

В кругах гранитом одарован,
К вершинам дальнего поход;
И с шагом вечно очарован,
В поимке вектора свобод.

На склоне нежного обрыва
Приносит неба ясный взор;
С пожаром алого прорыва
Встреча хрупкого в фарфор.

Потери свежести времен,
Восход на таинство, полет;
Чудес свершений утончен,
Высот стремлений запоет.


«Уход на встречу перемен»

Вновь насытила листвой,
Вдали полет, с вершины...
«Мол, исполнила впервой, —
Она при ясности пучины».

Взгляд, упрятанный водой,
Хранит глубинные черты;
От горестей остывшие беды,
По тонкой нити скукоты.

Отчужденно свежи шаги
К мотивам чутких вдохов;
Класть персты́ вдоль сей реки
На сласть и верный грохот.

Дым окутал пламя сквозь,
Позади где — строгий вид.
Ушел, взамен вручив утес:
Где злат пора и ветра щит.

Настал черед, испит покров;
В уход зеницы — долгий жар.
В прощанье — милость лбов,
Поклон известий, древа дар.


«Раскат раскаяния взывает»

И грянул парус в синеве,
Раскат — раскаянья пора.
Ведет с потоком во главе,
Крича о тяжести, гора.

И рвут игристые мосты,
Их волны гонят прочь.
Где, торопясь, хранят черты,
Свой лик в тени отсрочь.

Промолвит ясная погоня:
«На дно колодца обратить».
Глубь его, сводимый звоном,
Взор укромный изводить.

Слогам, поныне верным,
Прощенье тайное послать.
В дары поклон языковым;
По ветру нотой зазвучать.

Дрожащих закалить устой,
К опоре свежего дыханьем;
Сталь познать, огня-виной,
От ярких истин и сияньем.

В оковы цепкие принять,
Звездой молчания красот;
Металл на части уверять:
Тропу во тяжкие, в оплот.


Часть IV

«Амор и воля»

И бег лазури скоротечный
Хранит дневной светил покой;
В путь мечтаний, млечный, вечный —
Подвиг, полет его живой.

Нетленный поиск мотылька
Среди руин, где пал весь идеал;
Восстал — и, глядя в облака,
В потоке ветра истин указал.

Принять трагедии потери,
Познав возвышенность красот,
Слагая крыльями холеры,
К исцелению высот.

Двояких чувств сплетенье,
Цепью связанное средь борьбы, —
Качели злат и без паденья,
Амор и столкновений лбы.


«Взывает черный силуэт»

Разлитый в чаше виноград,
Вкушая плода сладкий мед,
Был виденьем младый сад,
В нем дар творения живет.

И сердцем бьется барабан,
Ударный звон и треск печи;
В пути рассеянный туман;
К воротам тайные ключи.

О, дева — в одеянье Мара!
Чело во благо преклоняю.
И манит мрачности тиара,
К ногам ночной впадаю.

Раскрытых врат взывает;
Тех взор, каштановых очей,
Глубоких истин почитает,
Как бег взывающий ручей.

Завоевать в моих желанья:
Хладный лик и ярый блеск,
Шаги в тропу ее скитанья,
Звезды случится всплеск.


«Горит последний лепесток»

Птиц полет и миг при свете,
Сквозь дар смычка, в томленье,
Их песнь касания в расцвете —
В малахите взгляды изучений.

Сопутниц серых праздность,
Высь стрелою метко коротать,
Творца и имя вольное блистать,
Крылом наречию на гласность.

В чьих взорах жар горит зеницы,
Винтажных чаш и злата сплав?
Узрим в руках дрожащих дар —
Им от испитых, резких прав.

Нрав из уст горит умелых,
Величавый пар и знаков страх;
Храним долгов, стук спелых,
Времен истлел родимый прах.

Приближая поздний месяц,
Что раскинет день над нами,
Златых листьев щебет весит —
Багровое забвенье цветами.

Не в морок, не в далеком горе,
Ощутим дух вдоль перьев;
Качнется маятник в фаворе —
Судьбе творим, огонь доверив!


«Темный вечер на утесе»

Обворожил закат иной,
Свечами догорающих очей.
Иной, порывистый покой,
Ветров в речах камней.

Кто в сером плаще составляет
Уединенному толчок бесед,
Чьи вольно думы направляют
Касаний вод и скал обет?

К звезде мечтания ответ,
Исканий поиск в голове;
В мороке томит расцвет
Ум остывший в забытье.

Над местом вечер оробевший
Хранит беззвучно плач;
На краю юнец присевший —
В диалогах встретил грач.

Путь надежный даровал
В тишине, средь раздумий;
Чудес вниманье призывал —
Снять пальто его безумий.


«Голос верный все таит»

Голос слышен; он взывает:
«Нежно с жаром трепетать,
Путь к тенистым коротает
С ветром времени летать».

На зов глубокого мечтанья,
Крылом пылающих красот,
Слагая древо в очарованья,
Надев и волю — разума оплот.

Справедливо ударяя землю
В опору сотворения из недр,
В дар блаженного не медлю,
На верность я, склоняя, щедр.

Созиданием творить дворцы,
Вдали питая вечности края,
Как пути скитания скворцы,
Венец с природой познавая.


«Алое и белоснежное»

Внемлет небо звону колоколов,
В высь стремление — полет.
Следы свободных мудрецов —
И око вечности моргнет.

Утешит ласковый портрет,
Укажет шелковой тропой,
Где брезжит алый силуэт,
Звездой спасая в час ночной.

Какой-то девы дар во мгле,
Как белоснежных кисти рук;
Ее покров — и на земле
Защита от грозящих мук.

Воспел я таинства, восстал
От страдных творческих ночей;
Поклон тому, кто насаждал
Сады для будущих лучей.


«Когда поют смычки...»

Когда смычков касание дарит
Теням полет и трепетный покой,
Восход сирени в сердце говорит
Красою, вешней, чистой, неземной, —

Тогда сады лирических огней
Пленяют взор таинственным узором,
И шорохи взволнованных ветвей
Звучат в миноре сладостным укором.

Твой взор — омут, где спасенье и беда,
Где этажи сокрытых, темных пучин;
Они влекут признанием туда,
Где ждет в тиши тропы печальный чин.

Под бой часов, в сплетении времен,
Ловец бежит, пронзенный тишиной,
Певучим гласом Муз покорен,
Блуждая в чаще, полной луной.

Но тягостно нести сей дивный дар,
Склоняя символ пред немой стеной, —
Искать знаменья, где горит пожар,
И быть послом пред Вечностью самой.


«Судьбы назначенная нить»


Погас последний отблеск дня,
Спустилась ночь на тихий дол,
И кипарисная сень, храня,
Хранит заглохший ореол.
Где вы, свидетели забав,
Весны беспечной и златой?
Разбит фиал, погас состав,
И парка машет пред косой.

Все суета в юдоли сей:
Ни лавров мирт, ни славы звук
Не заглушат тоски моей,
Ни лирный стих, ни нежность рук.
Но есть в увяданье сладкий миг,
Когда, главой поникнув долу,
Я вижу: Фебов свет поник,
Но тень свежа в гульбе, в застолье.

Так погружай, челнок, весло
В Летейски воды, в тихий сон!
Что было мило — все прошло,
Но прошлое — блаженный сон.
Оно, как дым от алтарей,
Как в амфоре остаток влаги,
Живет в душе моей, ни чей,
Храня закон блаженной саги.


«Небо питает сияньем звезда»

Небо питает сияньем звезда,
На сытость и дальнего дня.
Ее тайна восходит с гнезда;
Сквозь зубы тоскую, тесня.

От спасения путника стрел,
Не покорного ржавых цепей.
Срывая лучами — века удел
Волнений, скитаний морей.

Сведет скоротечно истоки,
Минуя и бедствий потоки;
В столкновеньях на вечно,
На тень обрекая все свечи.

В жилах его бегущего яда:
Туманность, погибели врат;
Забытого зеркала взгляда —
Порвется надежды канат.


«Шепот плачущей долины»

Чу! Шепот плачущей долины,
И в небе странника полет;
Как саваном одеты нивы,
Их серой мглой встречает год.

Касание увядших роз
Дарует ей отрадный сон;
Где девы легкий след исчез,
Там ветра слышен перезвон.

Несется вестник непогод,
Гоня печали и ненастья;
За тучу, в свой черед,
Ловец не улетает к счастью.

Но кто-то светлую слезу
Хранит для вешней, чистою лазури;
И песнь слагает он в грозу,
Чтоб ветер стих и минул бури.

Утешит странника привет
В глуши, под кровом тихой ночи,
Где муза шлет прощальный свет
И закрывает тихо очи...


«Тайны утренней грозы»

Таят младые берега
Восход аллей и блеск забавы;
Напевом девы, как снега,
Звучат мостов мечтательных дубравы.

На утренней заре, в лазури,
Ее протяжна даль — гроза;
В зарницах, в сладострастной буре,
Бежит, ласкаясь, в небеса.

По лестнице — к земным потерям,
Простерши кисть, увы, слепой;
Творец, внимая тайным сферам,
Смеется с лирой надо мной.

Ветра в покой его уносят,
Где сада вечного чертог;
Он всё земное с тенью сбросит,
Где дышит ангел — правды Бог.


«Лучистый гонец»

Когда на резвый зов ветров,
В тени, где никнут кротки лица,
Вступают недра в тайный кров —
Искать лучистого гонца, —

Тогда, внимая звуку дня,
Что манит в свет из тьмы ночной,
Творец, в тиши себя храня,
Лелеет сад, взлелеянный душой.

На отклик искрометных глаз
Ведет его незримый луч;
Отдав частицу, в тот же час
Он слышит шелест вещих круч.

Сквозь бурю, к свету, в час расцвета,
Зажечь внутри угасший день,
Сплести сиянье и обеты,
Где сладость — тихая, как тень.


«Внешний глас»

Грядет листва, младая, в тишине,
И ветра поцелуй, как верный друг,
Зовет стрелу, забытую на дне,
Взвиться и сплесть заветный круг.

В том круге — сладость средь опор,
Что гасят пламень, ждущий впереди;
В обмен на жар, на сердца вздор,
Феникса взращиванье в груди.

И странствий кроткий щит несется
К тем, кто теряет свет в конце;
Там мост дрожит, и кто прольется
За жнецом годов да по кольцу?

Лелеет чистоту отрадную в полях
Тот странник, видящий лишь сны;
Вся красота — в мечтах, в слезах,
Как вестник жизненной весны.


«Спасенье и туман»

К чему туман сей на заре,
И глас долины в тишине?
Блужданий след на хладном одре —
Не отблеск ли луны в окне.

Окутан тайной глубины,
Закрытый, но манящий вид.
Он молвит вещий с вышины:
«Исход нас с нею не сроднит».

В речах, услышанных вдали,
Вступая в неизвестность,
Огнем вечерним издали
Смиряя стук и местность.

Неспешно меркнет небосвод,
Светло блистает спутник.
Краса от бедствий сбережет,
Где верный дух — искусник.


«Горит на небе алый свет»

И мчится челн в лазури той,
Горит на небе алый свет,
Как шепот в тишине святой,
Как в море ветхий след.

Он полон сладких тайн и нег,
Несется явью по морям,
Храня заветный брег
И волю дальним берегам.

Искать в спасении сиянье,
В утеху, в грусть, в мечтанья,
Блистать огнями в одеянье,
Любить, алкая процветанья.

На лоне свежих, чистых грез,
Встречая новый бег,
Найти в пути без тайных слез
Начало и познать свой век.


«Птица нощная и глас ее»

Зов услышан черной птицы, —
Явилась в облике гробницы,
С надрывом, в мрачном виде,
Как туман, сокрытая в обиде.

В полете сером и без цели
Тропинки те навек сгорели.
Среди забвений и деревьев,
На покрове льда и перьев...

Сулит обрыв теперь потери
В объятьях запертой двери:
Неясной лаской и холерой,
Назло — погибелью, химерой.

Ладонь приманит вечный сон,
Когда, склонившись на поклон,
Коснется лба великий холод, —
Тогда навеки стихнет голод.


«В тени увядших фонарей...»

В долине хладный ветер выл,
Где край унылый тяжко страждет.
Сей глас в пустыне возносил
Все то, что сердце тайно жаждет.

На склоне тусклых, хмурых дней,
При бледном свете фонарей,
Портрет, сгоревший в небесах,
Погас, как свет в немых очах.

В полдневный зной, томясь без сил,
Коснувшись вод, он обратил
Восторг души в жестокий хлад —
И в бездну канул, словно брат.

Утратив путь в далекий край,
Крылам не взвиться через рай.
Что жизнь? Мелькнула — и пропала…
Ему принять конец осталось.


«В сумерках, — К Ви…»

Как сладок терний тленный путь,
Хотя и тернием нам так опасен!
Все мы грешны — и в том, забвенье, пусть
Сердечный пыл в огне не гаснет.

Пока играет луч с холодной мглой,
Настанет час — и милость сменит голод.
И муки веют долгой чередой,
И потери — как пьянящий холод.

В порывах страсти, в глубине печали
О счастье все мечтали, все гадали,
И до зари сидели на скамье,
Склонившись над бренностью шитье.

Но вот затменья мирного печать —
И кто-то вдаль уходит, чуть дыша,
Ступая в тьму, где мнится, не дыша,
Стоит она — и смотрит тишиною стать.


Часть V

«Сонет I»

Когда на ветке времени седой
Душа найдет покой, касаясь скоротечно,
И, встав, как старец, полный добротой,
Сольется вновь с гармонией предвечной, —

Движение ресниц укажет путь прямой,
Где жажду мудрости поит вода,
Стекающая кротко с лиц — домой,
В гнездо, где скрыта тайна и беда.

Зовет стопа на волю из оков,
Судьба хранит скитальца от следов;
Вопьется ль в тишь раздумий, где любовь
Сидит и тихо шепчет про основу:

«Терзания легки, цепь ума — едина», —
И радость ищет, где поет кручина.


«Сонет II»

Когда я кубок в глубину склонял,
Нектар мне пеной мнился на краях;
Но, испивая, горький яд познал,
Сокрытый в тихих, ласковых струях.

С тех пор иная жажда мне дана:
Не сладости — но истины ищу;
И в самой горечи, как в кремне, она
Рождает свет, которым я свечу.

Мы шли во мгле. И дева отставала.
Скала вставала, черна, мощами высока;
Я мнил: приют! — но камень отвечал
Лишь эхом, что объемлет облака.

И каждый, кто безмолвный суд вершит,
Не зван, не возвышен, не забыт.

Он не карает, не венчает, не рядит,
Но в час, когда разбит заветный щит
И славный миг, как лист осенний, спит,
Он указует нам стезю, где след сокрыт.

И я, познав и хлад, и пустоту,
Приемлю тихий, внутренний венец,
Всех змей, что пили сердца полноту,
Я свет судьбы преображаю наконец.

Один лишь вздох — и кубок уж не полн,
Но слаще меда в нем осадок волн…


«Сонет III»

В залог чудес, где зреют семена,
Настал черты заветной череда.
Узоры тайн, где неба глубина,
Решимый дух приемлет навсегда.

В бег с верностью вступает легкий взлет,
Чистот открытий вестник у ворот:
Крылом согреет холод — и придет,
Когда коснется в голод поворот.

И к странствию толчок, как быстрый луч,
О дне стрела возносит светлый ключ;
Как взор безумья, что пронзает туч,
В тиши тропа износится, горюч.

Укажет сердца чистота нам путь,
Дождем спасенья дав вздохнуть.


«Сонет IV»

Когда щебечут красоты забвений,
Мирских забот стрельцы несут дозор,
И гаснет пламень неба откровений,
Являя знаки милосердных ссор, —

Сплетая ветви, никнут к изголовью,
Сердитыми очами сожжены,
Спасают милость, осеняя с кровью,
Ручья потоки, где шумят челны.

Багряной тайны жатва молотьбы
Покинула мольбы у врат забвенья,
С закатом падшей, горькой от судьбы
Раскаты грозного несут ученья.

У вод, где клонятся цветы, в тиши
Ищите отблеск вечности души.


«Сонет V»

Когда в ночи светила пламенели,
Виясь вокруг небесной оси в лазури,
Персты незримо в огненной купели
Рождали свет под танец жадной бури.

Отверзся шепотом слепца зеницы,
Пронзенные живительным лучом;
Узрел он мира дивные границы,
Где все объято трепетным молчаньем.

Сквозь кроющий касаний легкий плен,
Шаги известий бережно свивая,
Дабы избегнуть вражеских измен,
Красу спасения в душе питая.

И в час ночной, когда угаснет день,
Сияет вечность, как немая тень.


«Сонет VI»

Когда зари унылой никнет свет
И тает день в сиянье синевы,
Таит хрусталь, где белокрылых нет,
Касанием встревоженной листвы.

Зеркальных вод встревоженный покой
Смущает тишь безбрежных, ровных грез,
Где лик смиренный с тайной и тоской
Ключ горьких слез и укоризны нес.

Несет испитой чаши бледный взор,
Лелеет голос чудного огня;
И странствий серых горестный раздор
Тропу стирает, прошлое кляня.

Иду к теням, под гроз и свежесть дрожь,
Туда, где рожь… где ты меня не ждешь.


«Сонет VII (Песнь тайной любви)»

Когда певец, в безмолвии отрадном,
Внимает лепет потаенных струн,
И трепет дней, в мерцаньи златом,
Струит свой свет, как лик грядущих лун, —

Тогда мечта, что алым пламенеет,
В чертогах сердца нежно бережет
Все, что таит сей мир, и что лелеет
Младую тень, что за собой зовет.

Но миги в омут тянут, в тихой бездне,
Где тонет взор и гаснет свет дневной,
Где, никнет верный стебель в песне,
И манит странник бледный в край иной.

О, красота! Ты — сладостный залог
Меж тленом сим и небом, где сам рок.


«Сонет VIII»

Едва беглец от чуждых взоров скрыт,
Зерцал лишен, алкая лик родной,
И ветра глас изменчивый следит,
Судеб сплетенье, нити в тьме ночной, —

Тогда в тени, под шорох тайных слов,
Где эхо вторит древнему венцу,
Ведет его тропа во мрак веков,
Где трепет и забвенье по лицу.

Сойдет с тенями он на краткий срок,
Наставит стопы к птенцам в тиши,
Возрастит в душе, как нежный стебелек,
Ростки любви, слиянье, две души.

О, если б ведать: что сулит сей круг?
Покой ли, свет, иль забвения недуг?


«Сонет IX»

Когда в ветрах таится вздох тепла,
Снега с полей уходят без следа,
Она мне дни, как нити, заплела,
Чтоб не разлукой кончилась звезда.

Таясь в лесах, как юная весна,
Как лунный свет, ласкающий ручей,
Пока огонь не сжег порой до дна
Ту песнь, что льется в тишине ночей.

На судьбы изгибах, средь тьмы и бед,
Она хранит трепещущий полет —
Тот мотылек, что шлет свой нежный свет
И в сердце уголек огня зажжет.

Любовь цветет, чем глубже сердца тьма, —
И, обнимая, красота спасает нас от дна.


«Сонет X (Венец земной борьбы)»

Как вешний день, ликуя, восстает
И дарит миру свет и теплоту,
Так на душе покой и мир встает,
И манит ввысь, в небесную мечту.

Как образ той, что вечно вдаль зовет,
Как цвет вдали, что не подвластен тьме,
Так странствий буйных дух в нас восстает
Напевом, затерявшимся в холме.

Качели юности звенят слегка,
Их трель, свирелью, льется в тишине,
С зарею вместе никнет до цветка,
Огонь храня в доверчивой руке.

Любовь сильнее смерти и судьбы —
Она венец земной своей борьбы.


«Сонет XI (Палач)»

Когда мороз дохнет в окно невзгод
И палача удар разит сплеча,
Терзаньями заплаченный исход
Сгоряча вершат, надежду не луча.

Сквозь стон ветров, что стужит в жилах кровь,
Из злата чаш испита жизнь до дна —
Им суждено лишать судьбу сызнова-вновь,
Пока не стихнет в пучинах красы тишина.

Уносит вдаль поток пустых речей
Тех, кто в мятежной мгле свой век влачит.
Но в глубине души, средь мрака и ночей,
Нетленный свет, как память, говорит.

Свобода — плод, что зреет лишь в страданьях,
И свет ее горит, как луч во тьме изгнаний.


«Сонет XII (Гонец)»

Когда все клонит в сумраке густом,
До самого паденья в тишину,
Сей пепел, что родился вдруг гонцом,
Еще хранит живую глубину.

Он путь над бездной верно проложил,
Даруя свет во мраке и тоске,
И, обрекая плоть на тленье сил,
В самом паденье жизнь явил тоске.

Но бунт восстал — и в немощи своей
Он возродился, встав из праха и огня,
Чтоб угасать при памяти свечей,
Что теплятся, в грядущее маня.

Зола горит — но в том сгоранье есть
Бессмертие, которому не счесть.


«Сонет XIII (Туман)»

Как туман, рожденный влагой и тоской,
Сгущаясь, никнет на поля и воды, —
Так я, гонимый собственной судьбой,
Пленяюсь тихой прелестью природы.

Но дух, гонимый тайной суетою,
Как зверь, что рвется из стальных оков,
Как луч, сраженный пенною волною,
Восстать не смеет — и бежать готов.

Напрасен труд! Обманчивый покой, —
Лишь миг один в горниле искушений.
Я назван был безжалостной рукой,
Как раб страстей и жертва заблуждений.

Но чу! Я слышу песню над водой —
И мир мне вновь сияет чистотой.


«Сонет XIV (Нет погибели иной)»

Когда смолкнет бой часов в тиши ночной
И день погибели моей настанет,
Когда угаснет, трепеща, земной
Огонь, и вежды мрак холодный стянет, —

Не дрогнет колокол в тени веков,
Ни зов небес, ни ветра дуновенье
Не воззовут к покою облаков,
Лишь перьев гордых падшее паренье

Напоминает о былом: златой
Век песен, и романсов, и мечтаний,
Но тлен и прах владеют красотой,
И суета сует — венец желаний.

Но не умрет души моей звезда:
Ее хранят любви моей года.


«Сонет XV (Крик в дали)»

Когда вдали, над пустошью морской,
Раздастся крик — не зверя, не стихии,
И вал встает, увенчанный луной,
Как призрак, застывая в вихре синем, —

Тогда и час наступит: бледный вид
Откроется на дальних побережьях,
Где тень Аида, словно страх, скользит
Меж былью и неясных снов поверьях.

В глуши души, где плач — не плач, а стон,
Где ветер рвет, когтистый и хмельной,
Над пропастью, где каждый вздох — урон,
И сердце бьется в тьме, само не свой, —

Не все умрет: сквозь этот смутный рой
Душа парит над вечностью и мглой.


«Сонет XVI (Тайный край)»

Когда уставший лик сокроет тень
И все, чем жил, оставишь навсегда,
Не в громе неба, не в земной суете —
В тиши, где снов не тает череда, —

В тот час, когда мятежное дитя
Души бездушной никнет в тишине,
И воля, как пустыня, предстаёт витья,
Где каждый шаг — паденье в глубине, —

Воспомяни о тех, кого страданье
Свело во тьму, чья жизнь на увяданье,
Кого ждала погибель у дверей
В том крае, где нет места для лучей, —

Но сущего не рушат времени пороги:
Дух — свет, что тьме не ведомой дороги.


«Сонет XVII (Трескучие речи)»

Где бездны вод скрывают мрак морской,
Томится тень, уставшая от дней.
Где дух ликует в гордости пустой
Над участью погибнувших теней, —

Там, где пурга с деревьев валит цвет
И сыт по горло каждый, кто устал,
В том трезвучии, где счастья нет,
Является прорыв сквозь ряд зеркал.

Все досыта — и сердца чернота,
И плач под маской, что не смеет сметь,
И та, последняя, глухая нота там,
Что замирает, прежде чем истлеть.

Но совесть — бездна: чем она черней,
Тем ярче свет в ней просиявших дней.


«Сонет XVIII»

Где необъятное дарит простор,
Там лунный блеск царит среди полей,
Сребристых лучей струится разговор,
И нежный свет исходит от ночей.

В тумане он — спасительный маяк,
Явился через сердца тайный глас,
Спустившись в ледяной, гремящий мрак,
Она вселяет трепет цельный в нас.

Тропы искать — удел ее ночи,
Не покорить, но обрести свой путь,
Ей в белом свете суждено увидеть очи
Чья пронзает песнь кларнета грудь.

Туда, где ждут любовь и свет зари, —
Но тишина там — громче, чем внутри.


«Сонет XIX»

Плод хлада, непокорный и чужой,
Как дар, нам свыше брошенный судьбой,
Без ласки, без объятий, но с душой,
Где бунт и тишина вступили в бой.

Там, где иное тайнам не воздаст,
И слог, как дым, уходит в пустоту,
Где такт, минор все прежде гонит страсть,
А кровь струит в амфоре, как в мечту, —

Там слышен крик в увенчанном потоке,
Где чаши звон, испившей горечь лет,
И в мраке, где теряются чертоги,
В вечерней стуже, вновь исхода нет.

Но вечен дух, что в хладе возгорал,
И светит нам, как звёздный идеал.


«Сонет XX (Нефела)»

Когда лазурь, как вечный покрывало,
В себе таит нефелы легкий свет,
Душа бы бремя тяжкое признала, —
Но Времени ненасытнее нет.

В смятенье небо нового рожденья
Кляне́т светило, меркнущее днем,
А там, за гранью, вихри и забвенья
Грозят нам ненасытным бытие́м.

В полночный час, на росстани глухой,
Где ветер стонет, дик и нелюдим,
Нефелы тень с небесной чистотой
Проходит, словно все, что было с ним.

Но верь: не все поглотит вечный мрак:
В нас свет живет, и он сильнее всех благ.


«Сонет XXI»

Торжествует вечер благовонный,
Полный солнца, полный тишины,
Ликует о дне, в лазури утопленный,
Чьи раны сердцу так больны.

Вечер полон тяжестью любовной,
Как хрусталь, он сердце разбивал,
И осколки в мгле первоначальной
Тоской тревожат, веют в тихий вал.

Нагретые лучом угасающим осколки
Печалью тихой веют в сердце мне,
И сладость в горечи, как дым, недолгий,
Струится в тихой, сумрачной волне.

Но в час вечерний, в тишине святой
Любовь живет и дышит чистотой.


«Сонет XXII»

Когда слеза вечерняя упала
В те дни, что сгинули в мечтах,
И тень потерянного рая воссияла
В моих сгорающих глазах, —

Тогда светильник роковой
Дорогу в сумрак указал,
Во имя красоты, что предо мной,
Я тихой пристани искал.

Кружась у пламени, как мотылек,
В сетях, где каждый вздох — обман,
Я тлел и гас в свой рок ночи глухой,
В оковах, где так сладок был дурман.

Как в самой тьме, где совесть, как в огне,
Любовь горит — и светит всем на дне.


«Сонет XXIII»

Когда облака стремятся ввысь,
Ввысь, в мимолетное виденье,
И неба своды разверзлись,
Исполненные умиротворенья, —

В лазури утренней, немой,
Где дышит все благоуханьем,
Я зрю над бренной суетой
Иной предел, с иным сияньем.

Душа полна такой свободы,
Какой не знают дни невзгод,
И в тишине, как в лоне природы,
Пьет сладость, что с небес течет.

И мнится: самый тяжкий час —
Где отблеск вечности для нас.


«Сонет XXIV (Исповедь)»

Когда весенний вечер тихо веет,
И тополей трепещет стройный ряд,
Душа моя, полна, как лира, млеет,
Все ищет взор, давно потухший взгляд.

Быть может, там, где мирт благоухает,
Где вечный день и где не знают слез,
Твой легкий дух, как облако, витает
Среди полей, посев несущих грез

Но здесь, в тени, где мраморные урны
Хранят любви невозвратимый прах,
Лишь ветерок, задумчивый и бурный,
Играет в сих заглохнувших кустах.

И знаю я: незримая, нещадная рука
Сотрет все в прах, но боль невелика.


«Сонет XXV (Эпилог)»

Все тот же сад встречает час заката,
И тот же ветр колышет тенистый ряд,
Но ты ушла, — и лира глуховата,
И струны ей без пальцев не звучат.

Пускай же там, где свет неугасимый,
Твой легкий шаг ступает по цветам,
Здесь, на земле, дождями оросимой,
Я научусь шептать: «Была — и там».

Когда ж рука, незримая и строгая,
Сотрет черты с печального порога,
И пепел слов развеет по кустам, —

Я не спрошу, где вечность или тленье,
Но сохраню простое дуновенье:
Все, что от любви — не здесь, а там.