Тлетворный

Пять сюзеренов собрались,
Чтоб уничтожить тлен,
Но злость и гнев в груди слились,
Явив нутро гиен…
Ствол вечнозелёной урканской сливы почернел. Листья начали облетать впервые за века, рассыпаясь в воздухе хрупкими чёрными скорлупками, которые хрустели, словно обугленная бумага. Тлен уже почти полностью охватил дерево — живой символ графства Оливии, верного вассала Всенебесного Короля Оздира.
Аливиен выдохнул, не чувствуя ни скорби, ни триумфа. Его вела лишь цель. Разум оставался чистым, лишённым воспоминаний и сомнений с той самой минуты, когда он выбирался из трещины, вымощенной обсидианом, в самом низу Долины Короля. В голове звенела пустота, а в груди что-то гулко пульсировало и тянуло вперёд. Он всем существом ощущал единственную на весь мир истину: тлен должен быть уничтожен, как и люди, использующие его. Пусть даже сам он казался Аливиену странно прекрасным. И пусть изначально воин целиком состоял из тлена.
Алые цветы сливы, которым не суждено теперь стать плодами, падали. Лепестки кружили в воздухе, словно пепел от невидимого костра, и ложились на серые кучи — то, во что рассыпались стражники, — на белом мраморе внутреннего двора. Ветер лениво гнал их прочь, унося серую пыль — следы угасшей жизни.
Аливиен стряхнул прилипший лепесток с бледного лица начальника охраны и вынул клинок из его груди. Офицер в последний раз судорожно вздохнул, глядя на пришельца затуманенными глазами, и осел, рассыпаясь в тлен. Мгновение спустя ветер разнёс серую взвесь. Аливиен взмахнул кривым мечом, и капли крови, так и не коснувшись мрамора, тоже обратились в чёрную пыль.
Над площадью раздались редкие хлопки, отразившиеся гулким эхом от мраморных стен. Из-за колонны выступил граф Мильдас А-Оливис. Отмерив саркастические аплодисменты и повесив на лицо язвительную усмешку, он поднял секиру на длинном резном древке и неспешно двинулся к пришельцу — его явно ждали, ведь стража встретила Аливиена во всеоружии, но не преуспела…
— Это четвёртое графство на твоём пути, не так ли? — спокойно уточнил Мильдас, словно его не заботило, что воин только что перебил всю его стражу. На вид графу было двадцать, но магия позволяла ему жить уже более семисот лет, не старея. Та же самая магия, что принесла во Всенебесное королевство Валькрис тлен, а теперь и порождённое им существо. — Напомни, ты точно очистил три нижних яруса? А то слухи, знаешь ли… порой они лживы. Сюда на четвёртый ярус долетают лишь искажённые обрывки…
— Я излечил их, — медленно, будто вспоминая человеческую речь, ответил воин. — Если тебе это важно: теперь они свободны.
— Значит, это правда, — задумчиво пробормотал граф, обходя пришельца и осматривая со всех сторон. Он впервые видел это существо, частично обращённое в тлен. Нижняя половина тела и левая рука оставались человеческими; даже одежда, казалось, вернула прежний вид, сбросив с себя печать разложения. А вот правая рука и голова, подобно обгоревшему дереву, покрыты пепельной субстанцией, которая шевелилась, словно рой мелких насекомых. Черт лица не разобрать. Ветер пытался сдуть тлен, но тот всякий раз возвращался, будто притягиваемый невидимым магнитом. Отвратительно…
— Тлетворный добрался и до меня… Надо же! Неужели и я тебя не остановлю?
— Меня зовут Аливиен, — спокойно перебил графа воин. Титулы его не волновали. Он говорил с каждым, кто до сих пор попадался у него на пути, на равных. Ни разу не преклонил колено, не отступил.
— Аливиен? — пренебрежительно усмехнулся Мильдас. — Так звали принца, сына Всенебесного Короля Оздира Третьего. Это такая глупая шутка? Он пал на нижних ярусах как раз в ту пору, когда ты посмел вылезти из трещины. Ты убил его. Разве не помнишь? А потом посмел украсть его имя?
Граф остановился в нескольких шагах и выставил секиру; острое лезвие почти уперлось в грудь воина. Но тот молчал, опустив меч, и, казалось, вовсе не ждал удара. Это вывело Мильдаса из равновесия.
— Посмотри на себя, убогий! — прорычал он, краснея от гнева. — Ты вылез из тлена, чтобы уничтожить всё, что ещё сопротивляется ему, и смеешь называться человеком? И главное… смеешь носить имя лучшего из нас? Да ты сам — тлен! Уродец, чьё тело наполовину принадлежит тебе, а наполовину — ему. Лицо твоё описать невозможно. Ты хоть раз видел себя в зеркале? Чистый тлен!
— И всё же я — Аливиен, — невозмутимо ответил воин. Что-то в лике, напоминающем маску из перемешивающегося серо-чёрного пепла, вспыхнуло негодующе-красным, словно это загорелись нечеловеческие глаза. Граф вздрогнул и отступил на шаг. — Я это вспомнил, когда излечил графа Сварука А-Грога… На предыдущем ярусе, в огненных кузнях Первого Раскола.
— Ты вылечил Сварука? — возмутился Мильдас. — Ты убил его, подонок!
— Это одно и то же, — спокойно возразил воин. — Только через смерть можно очиститься от тлена. Так было со всеми. Сначала простолюдины, затем вельможи. Их не сосчитать. От обсидиановой расщелины и выше… Вход в Долину, потом Рунные облака, далее подвесные мосты ко второму ярусу, Аэростатные доки, небесные парусники и очень красивая каскадная лестница перед Огненными кузнями. Я только их и знаю, потому и твержу. И веришь иль нет, — добавил он с едва заметной тенью печали, — но кажется, у знати тлена внутри куда больше. Кучи после вас повыше получаются. Понасыщенней. Разве что со мной всё иначе. Я, напротив, очищаюсь, убивая. Может, такова магия?
Он жил за счёт замкнутости магии, которая огромными петлями словно опоясывала их мир: король тянул тлен из долины, сюзерены брали у короля, а клинок разрывал эти петли, будто ножницы режут нить. С каждой оборванной невидимой петлёй к Аливиену возвращалось то, что тлен когда-то отнял: тепло, боль, память.
Он поднял левую ладонь, демонстрируя её графу. Кожа, в отличие от правой, чистая и человеческая.
— Когда я родился, то сплошь состоял из тлена, а теперь… — он сделал паузу, поворачивая руку, будто любуясь её формой, — вот. И мне всё больше кажется: когда я излечу последнего из вас, то излечу и себя. И стану человеком.
— Ты? Человеком? — Граф рассмеялся, но смех тут же перешёл в рык. Ярость ударила ему в голову, и он атаковал.
Мильдас А-Оливис молниеносно и беззвучно вонзил секиру в грудь пришельца. В этом движении сконцентрировалась вся мощь семисотлетнего мага, чьё тело хранила древнее волшебство, а душу уже давно пожирал тлен — тот самый, что когда-то даровал им бессмертие и помог вознести графства под облака. Секира, выкованная в огне горна Первого Раскола и впитавшая прах павших богов, вспыхнула багровым ореолом. Воздух над мраморным двором дрогнул, словно кто-то натянул над ним плотный воздушный купол, а сверху прикрыл наитончайшим слоем горного хрусталя.
Аливиен не отступил. Он не мог, ведь страх, как и память, пока оставались недоступны его едва пробуждающемуся разуму. Крупицы прошлого возвращались лишь когда с его плоти, вместе с каждым убитым носителем заразы, отпадала новая часть тлена.
Воин лишь слегка отклонил корпус. Лезвие прошло на расстоянии ладони от груди, рассекая воздух. Но Аливиена уже там не было.
Граф, не веря промаху, рванул оружие вбок, пытаясь разрубить противника пополам, но юноша уже скользнул внутрь стремительного и смертельного дугообразного пути секиры, будто знал каждое её движение наперёд.
Мильдас на миг застыл, поражённо всматриваясь в тлен на лице противника, настолько тот оказался близко. Кто же он? Ведь только носитель королевской крови мог владеть приёмами высшей магической боевой школы. Но это невозможно! Вместе с королём их осталось всего шестеро.
Кривой меч в руке пришельца, ярко сияющий, словно выточенный из чистого света, не звякнул при встрече с секирой, а поглотил удар. На миг клинок вспыхнул серебром, отбросив тень графа так далеко, что она упала на мраморную стену, скалу и чёрные корни сливы, и там задрожала, будто пытаясь сбежать. Сталь не отражала магию, а гасила резонанс, словно громоотвод, принимающий молнию.
Мильдас зарычал от бессилия, отпрыгнул и начал вычерчивать секирой в воздухе древние руны. Те самые, что когда-то пятеро сюзеренов вырезали в небесах, чтобы запереть тлен в Долине Короля и заставить служить королевской династии. Но теперь заклинания обращали силу вспять: каждая черта высасывала из земли тьму, и вокруг графа закрутился вихрь из чёрной пыли.
Аливиен не читал заклинаний. Он просто шёл. Мягко ставил ноги на белый мрамор, шаг за шагом двигаясь сквозь тьму поднявшейся бури всё ближе и ближе, будто магия ему не вредила. Его уже чистая левая рука крепче сжала меч — именно в неё он перебросил клинок, а правая, ещё покрытая живым тленом, схватила сгусток тьмы в воздухе, сжала и резко сорвала с магической оси заклинания.
Он видел, как в глазах Мильдаса мелькает не только ярость. Его охватывает древний ужас: вместе с наколдованной тьмой уходит и его собственная, внутренняя. Подобно последнему выдоху, из графа изливается сила, что веками хранила его молодость и дар. Он упал на колени, едва удерживая секиру в ослабевших руках.
И Аливиен уже стоял рядом. Он молча проткнул графа мечом. Точно лекарь, вводящий иглу для лечения.
Секира выпала из ослабевших пальцев, ударилась о мрамор и рассыпалась на осколки, а те тоже превратились в пепел. Из раны Мильдаса не пролилось ни капли крови. Его тело начало сереть, трескаться и распадаться, словно старый пергамент: сначала по краям, затем к гнилому нутру. Лишь глаза ещё держались за жизнь, полные странной, невыразимой скорби.
Аливиен стоял над ним, и ветер, проносящийся сквозь двор, уносил с правой руки воина следы разложения.
— Мильдас А-Оливис, — тихо произнёс Аливиен, глядя на поверженного врага. Тот уже посерел, сочась тленом сквозь поры, и начинал рассыпаться; лишь глаза лихорадочно блестели с немым укором и странным огоньком узнавания, будто на смертном одре к графу наконец вернулась память. — Знаешь, а ведь я рождался в муках. Сначала была тьма. Потом зажглась трепещущая искра, и возникла боль. Острая, как от удара твоей секиры. Следом заколотилось сердце. Безумно громко и пугающе быстро. А потом я всё забыл. Кто я? Где я? Лишь цель пульсировала в голове. Огромная, огненная и вездесущая, как и сам тлен. Может, для того и наполнили меня им, чтобы я легче находил его? Чтобы ни одна частичка не ускользнула от возмездия… или исцеления?
Он помолчал.
— Его я должен был уничтожить. И вот я на половине пути.
Он взглянул на вторую руку, с которой слетал последний налёт тлена, обнажая настоящую человеческую кожу.
— Кажется, скоро я стану человеком. И вспомню то, что забыл. А ты, Мильдас А-Оливис, пройдёшь этот путь наоборот. И с тобой в итоге после боли останется лишь тьма… Как и с твоими братьями-сюзеренами.
— Постой… — прохрипел граф. Казалось, его горло уже распалось наполовину. — Я тебя вспомнил! Я… Ты… Ты должен был исцелить этот мир, а не убивать нас! Ты… это ты… это мы… Это я подарил тебе этот клинок, защищённый от тлена!
— Неужели? — безучастно уточнил воин. — Я этого не помню. Может, позже…
— Я! Это сделал я… Но… Слушай!
— Говори, — пожал плечами Аливиен. Ему было глубоко безразлично, что тот скажет. Но он никуда не торопился. Тлен отступал, а перед главным его рассадником оставался лишь один, последний рубеж. Рано или поздно воин и его преодолеет. А потом навестит короля. Неужели тот не может справиться с распоясавшимися от вседозволенности родственниками? Или не хочет? Так или иначе, путь закончится в королевском дворце, на самой вершине мира, за облаками, где яркое солнце согревает высыхающего от тлена короля и позволяет жить…
— Явив нутро гиен… — пробормотал граф и захрипел пуще прежнего, вытаращив глаза на лезвие меча воина. — Слышишь? Явив нутро гиен! Запомни…
И в тот же миг Мильдаса А-Оливиса не стало. Ветер разнёс его остатки по площади и смешал с прахом стражников. Белый мрамор, лишённый магической опоры, начал трескаться. Скоро воздух не сможет удерживать террасу, а значит…
Аливиен вздохнул, наблюдая, как с зачарованного меча осыпается пепел и на серебряном клинке с новой силой проступают надписи, нанесённые им после каждого «излечения».
«Пять сюзеренов собрались», — когда-то сказал Стебиан А-Лорус.
Каждая строка была не просто словом, а частотой. Клинку необходимо услышать все голоса системы, чтобы найти ту уникальную ноту, на которой тлен перестаёт петь и замолкает навечно.
«Чтоб уничтожить тлен», — это произнёс Каароль А-Спорус, граф со второго яруса.
«Но злость и гнев в груди слились», — Сварук А-Грог, правивший предыдущим графством.
Аливиен провёл пальцем по холодной стали и вывел ногтем:
«Явив нутро гиен…»
Четвёртый сюзерен, Мильдас А-Оливис, отдал свою часть головоломки, которая, должно быть, сложится, когда воин излечит последнего представителя династии.
Пока загадка обретала форму:
Пять сюзеренов собрались,
Чтоб уничтожить тлен,
Но злость и гнев в груди слились,
Явив нутро гиен…
Они спустились в долину с той же целью, с какой Аливиен поднимается наверх. Но что-то пошло не так. Что-то не срослось. Их можно было бы пожалеть, ведь из пяти в живых остался лишь один сюзерен: граф Элдрин А-Ветрис. Но воин не знал жалости. Или ещё не вспомнил…
Он подошёл к парапету террасы, где только что бился с графом, и посмотрел вниз — на далёкий мир, где родился, откуда королевская династия через магию тлена черпала силы, пожирая всё вокруг. Вдохнул очистившийся воздух полной грудью, осознал, что чувства по-прежнему чужды ему, но это его не пугало, и пошёл дальше. На пятый уровень висячих садов, в графство, предшествующее королевским палатам.
***
Владения Элдрина А-Ветриса оказались не висячими садами, а крепостью, словно сплетённой из застывшего света, холодного металла и вековой жестокости. Сцепленные между собой, отполированные стальные прутья с огромными шипами пронизывали облака, отражающиеся в благородном сплаве. На ограде издревле вывешивали врагов: тела, кости, черепа… Чтобы останки не гнили, их вплетали в живую решётку, превращая в жуткие скульптуры. Дворец отчаяния, смерти и… безнадёги.
Аливиен не стал осквернять стены свежей кровью. Его меч прошёлся по страже, и те, соприкоснувшись с клинком, мгновенно обратились в пепел. Серая пыль легла на острые шипы, смешиваясь с прахом давних жертв, не оставив на мраморной облицовке ни одного алого пятна.
Сам граф, высокий и сухопарый, ждал его без оружия в руках, укрывшись за спиной девушки как за живым щитом — яркого напоминания о прошлом, которого воин ещё не помнил.
— Я знал, что это случится и наша встреча состоится, — голос Элдрина звучал пугающе ровно. Он не боялся, и вся его поза излучала холодную уверенность и высокомерие. — В отличие от кузенов, я понимал, кого мы впустили в висячие графства в облике Тлетворного. Знал, что ты выберешься из трещины — оттуда, куда я сам тебя подтолкнул. И знал, как тебя остановить. Всё решает знание: изучи прошлое человека — найдёшь его слабые места. Буквально во всём.
Он щёлкнул пальцами. Из-за трона вывели девушку в платье цвета увядшей сливы. Иессикиль. Её глаза, в которых плескался ужас, встретились с безликой маской Тлетворного, и в них мелькнуло нечто страшнее страха. Тихое, колючее и отрезвляющее узнавание.
— Он?.. — прошептала она. Взгляд скользнул по правой руке Аливиена, вновь обретшей человеческий облик, по знакомому излому запястья, по той самой родинке… Она слишком часто целовала её, когда принц, вглядываясь в лицо влюблёнными глазами, нежно касался щеки Иессикиль.
— Он, — холодно подтвердил Элдрин. — Твой наречённый. Тот, кто должен был стать твоим мужем и нашим королём. А теперь — это омерзительный ублюдок из тлена, пришедший нас погубить. Тлен помутил его рассудок, лишил воли, поработил разум. Этот… ренегат уже стёр с лица земли графов и скоро доберётся до короля. Если мы его не остановим.
Аливиен стоял неподвижно. В груди, где раньше пульсировала лишь одна ровная, прямая и искренняя цель, начало шевелиться что-то тяжёлое и ёмкое. Имя. Он не помнил имени, но что-то внутри помнило его. И даже равнодушное ко всему сердце забилось чаще, глуше, больнее, разрушая клетку, куда тлен запечатал чувства и память.
— Аливиен… — сорвалось с губ Иессикиль как-то неуверенно и с долей досадной горечи.
Но её взгляд тут же вернулся на его лицо. На шевелящуюся пепельно-чёрную маску, на пустоту вместо глаз, что порой вспыхивали алым, словно тлеющие угли. Память столкнулась с инстинктивным ужасом. Она отшатнулась и замотала головой.
— Нет… Нет, это не он! Уберите его, граф! Не отдавайте меня этому… существу! Я не вижу в нём ничего от Аливиена! Одежды… да, но это отвратительное лицо! Помилуйте, граф…
— Молчать! — рявкнул Элдрин, наблюдая за реакцией Тлетворного. Графа не беспокоили крики Иессикиль, а вот эмоции, проявившиеся в фигуре Аливиена, — в позе, в изменении дыхания, в лёгком треморе запястий — кричали о том, что оружие графа попало в цель.
Её крик бился о стены чистым и честным отвращением к тому, во что обратилась её любовь. И этот звук раздробил что-то в Аливиене до основания. Разрушил барьер, скрытый глубже тлена, что всё ещё удерживал в клетке человека. Впервые за весь путь наверх в нём вспыхнуло чувство. Горячее и острое, режущее. Нет… раздирающее!
Разум затуманился. Ярость, сорвавшись с цепи, ударила волной, сметая спокойствие и неторопливость, с которой он шествовал наверх.
И он тотчас атаковал.
Это движение отличалось от точного и выверенного, какие он использовал в бою с Мильдасом. Оно стало яростным и нервным, словно у раненого зверя. Меч, впитавший силу четырёх сюзеренов, утратил холодное серебряное сияние и на мгновение вспыхнул багровым. Аливиен отбросил любые мысли о защите. Он не парировал удары стражников, а просто шёл сквозь них, ломая магический ритм боя грубой силой, пробудившейся от боли. От первого же удара мрамор площади покрылся трещинами. Стражники рассыпались прахом быстрее прежнего, и ветер тотчас подхватил их тлеющие останки, отбросив Элдрина и Иессикиль в сторону от образовавшегося пролома. Тлен с лица воина начал осыпаться, обнажая бледную кожу, искажённую нечеловеческой гримасой боли от предательства.
Элдрин, впервые за семь веков познавший настоящий страх перед этой слепой, личной ненавистью, с трудом поднялся, пытаясь сплести защитные печати из тлена. Но магия скользнула по клинку, не оставив следа. Принц перепрыгнул зияющую трещину и взмахом меча рассёк живот сюзерена.
Аливиен даже не посмотрел на него, перешагнув. Он повернулся к Иессикиль и медленно подошёл. Она смотрела на его теперь полностью человеческое лицо, на знакомые черты, искривлённые мукой, на янтарные глаза, полные укора и смертельной обиды. В её взгляде отвращение сменилось ужасом. Осознанием того, что предательство свершилось.
— Прости… — выдохнула она, прежде чем клинок вошёл ей в грудь.
И в этот миг память ударила Аливиена под дых. Картинка прошлого явственно вздыбилась перед глазами. В тот самый день у чёрной трещины в Долине, когда он, ещё живой принц, уходил следом за сюзеренами, Иессикиль догнала его у ворот, схватила за руку, и в её глазах сквозь слёзы пробилась искренняя ярость.
«Ты не вернёшься! — крикнула она тогда. — Я знаю! Вы все врёте! И ты, и твой отец, и эти… графы! Если ты спустишься туда, то тлен сожрёт тебя! И я… я прокляну тот миг, когда полюбила тебя! Прокляну, слышишь?!»
Он отцепил её пальцы тогда. Поиграв желваками, сказал: «Я вернусь». И ушёл, осквернив их взаимное чувство.
А теперь клинок вошёл ей в грудь. И он понял, что она была права. Он не вернулся. Вернулось нечто совершенно другое — с его телом и его лицом.
И проклятие сбылось, получается? Но ведь она не ведьма. И никогда ей не была. Тогда как объяснить, что проклятие сработало? Если только… ненависть, выплеснутая в тот миг, стала последним человеческим чувством, которое коснулось его перед тем, как тлен окутал принца. И она своей злостью и обидой притянула тлен к нему. Сделала так, что тлен запомнил Аливиена и не отпустил. Превратил в оружие, которое сейчас… убило её.
Он подхватил падающее почти невесомое тело. На лице Аливиена, очищенном от тлена, застыла гримаса поражения. И пустота, в которую хлынула вся боль мира. Он смотрел, как гаснет свет в её глазах, которые в последний миг узнали его и наполнились тихой скорбью.
— Али… — шепнули её губы.
И она рассыпалась у него на руках белым пеплом. Чистым, без единой примеси тлена. Словно её душа осталась нетронутой, несмотря на жестокость мира, в котором жила.
Рык, вырвавшийся из груди Аливиена, сорвался в нечеловеческий вопль. Он обернулся к поверженному Элдрину. Одинокая слеза оставила чистый след на его запылённой щеке.
Граф, прижатый к трону, угасая, смотрел на принца, которого сам же когда-то и предал. В его взгляде не было ярости — лишь горькое, почти профессиональное смирение.
— Как рухнут древние сады… — прохрипел Элдрин, и чёрная кровь выступила на его губах, запузырилась, иссыхая. — Запомни, Аливиен. Это… последняя правда. Ты знаешь, что с ней делать. Мы хотели спасти мир. Но всё пошло не так, и пришлось действовать быстро и жестоко. Надо было принести тебя в жертву, чтобы остановить короля…
Он рассыпался тёмными, агатовыми лепестками, как и остальные.
Аливиен долго стоял на пустой, изрытой трещинами площади. Боль в груди стала единственным, что у него осталось. Цель погасла. Её место заняла живая, саднящая рана. Память.
Стих на клинке, казалось, был почти завершён. Но теперь он звучал не как загадка, а скорее как приговор:
Пять сюзеренов собрались,
Чтоб уничтожить тлен,
Но злость и гнев в груди слились,
Явив нутро гиен…
Как рухнут древние сады…
Он вышел из крепости отчаяния. Графство уже начинало осыпаться в Долину Короля, следуя за освобождёнными от тлена землями. Но теперь Аливиен чувствовал каждый падающий камень словно удар в собственную грудь. Он шёл наверх, к королевским палатам. И перестал быть воином с миссией. Он больше походил на приговорённого, несущего в себе смерть всего своего мира и собственную. Он чувствовал себя титаном, решившим наконец сбросить с усталых плеч эту непосильную ношу.
***
Долина Короля. Место, где магия и тлен изменялись, сплетались друг с другом и растворялись в воздухе, в окружении и даже в людях. И на протяжении жизни высасывали из всего, с чем соприкасались, жизненные силы, а в виде едва заметной глазу пыльцевидной взвеси отправляли наверх. Здесь, в самой нижней точке Всенебесного королевства Валькрис, воздух был тяжёл и вязок, пропитан серой пылью, что оседала на коже и жгла лёгкие. Человеческий век здесь был краток и мучителен: остатки сил уходили на поддержание текущего состояния, на большее их почти не оставалось. Лишь где-то далеко, в тысячах лиг от Долины Короля, существовала нормальная жизнь, но местные не могли покинуть гиблое место — их с рождения привязывал к Долине тлен и больше не отпускал. Выход был один — не рожать, но разве могут люди в массе своей противиться инстинкту?..
Пять сюзеренов стояли на каменном выступе, нависшем над бездной. Вокруг них на белом мраморе горели древние руны. В центре, на обсидиановом алтаре, покоился клинок, выкованный в Огненных кузнях Сварука А-Грога по просьбе Элдрина А-Ветриса. По его заверению — это защищённый от разложения символ их отчаянной надежды на спасение. Только с его помощью можно уничтожить напасть, поразившую королевство.
Рядом стоял принц Аливиен, сын короля Оздира Третьего. Юноша в расцвете сил, стройный, с красивой ровной осанкой и ясным взглядом. Отец отправил его сюда проследить за обрядом и убедиться, что сюзерены не допустят ошибки.
Элдрин А-Ветрис, старший из пятерых, поднял посох из белого дерева и произнёс первое слово. Остальные графы подхватили. Голоса сплелись в тяжёлый хор, сотрясающий плотный воздух. Они ковали оружие — воина. Тлетворного. Существо, которое должно было родиться из их вины и гнева, чтобы выжечь тлен, вышедший из-под контроля. «Гениальная» идея заключалась в том, что тлен сам должен был породить свою погибель. Сюзеренам не приходило в голову, что может быть иначе: ведь именно тлен последние семьсот лет был для них всем — и источником магии, и мудрым советчиком, сидящим в голове и неустанно дающим подсказки настойчивым шёпотом. Он же и подсказал им эту идею… Создать существо, чтобы излечить мир и короля. Откуда им было знать, что цепная реакция не пощадит никого?
Магия вспыхнула. Багровые нити потянулись от каждого сюзерена к алтарю, скручиваясь в тугой вихрь, чтобы расколоть тёмную энергию тлена. Но тлен не поддался магии, облачённой в разрушительную форму. Они пытались выкачать из системы сущность, не понимая: тлен — не враг, а наполнитель. Подобно воде, ищущей низину, он течёт по градиенту концентрации из долины вверх, а от короля вниз. Ритуал лишь создал вакуум, в который хлынул поток. Вихрь дёрнулся, раскололся, и из его сердцевины там, где он коснулся чёрной жидкости в бассейне, вырвалась тьма. Бесформенная, пульсирующая, голодная. Это было явно не то, что они задумали. Это пробудился сам источник.
Воздух вокруг выступа сгустился. Из теней потянулись липкие отростки, жаждущие тепла и плоти. Сюзерены отшатнулись. Элдрин судорожно попытался вывести защитную печать, начертанию которой когда-то обучил его король, но пальцы слушались плохо. Щупальце обвилось вокруг его голени, впиваясь злым холодом в плоть. Граф закричал. Остальные попятились, развернулись и побежали.
Лишь Аливиен бросился к дяде, вцепился в руку и потянул на себя. Мгновение — и они освободились. Но в глазах Элдрина не появилось благодарности. Лишь животный, слепой ужас и злость. Он оттолкнул племянника, а когда тот упал на колени, сопротивляясь утягивающему в черноту щупальцу, граф поднял сияющий клинок и вонзил в грудь Аливиена… Принц удивился, посмотрел на рукоять в груди и раскинул руки, давая тлену утащить себя. Элдрин осознанно пожертвовал им, чтобы тварь насытилась и отпустила всех.
Принц упал в разрыв. Тьма сомкнулась. От внезапной, всепоглощающей пустоты, хлынувшей в разум, Аливиен вскрикнул. Масса поползла выше, обвивая торс, руки, шею, проникая в поры, в кровь, в самое нутро. Тело дёрнулось в последней попытке вырваться, но тлен был сильнее. Он заливал себя в человека и замещал собой каждую частицу Аливиена.
Глаза принца погасли. На миг в них вспыхнул негодующий, чужой, нечеловеческий алый отсвет.
Сюзерены обернулись, застыли, парализованные ужасом. Их обряд обернулся против них. Существо, поглотившее Аливиена, выпрыгнуло из чёрной массы и упало на колени. Кожа начала сереть, крошиться, превращаясь в живую маску из перемешивающегося пепла. Последний выдох — и человек растворился в чёрной массе, чтобы через мгновение подняться на ноги. Тлетворный чистым разумом посмотрел на мир.
Сюзерены бежали без оглядки. Они поднялись по лестницам, запечатали мосты, оставили на нижних ярусах отряды отборных бойцов, чтобы преградить путь тому, что родилось внизу. Каждый выставил своих воинов, надеясь сдержать восхождение родившегося у основания мира Хаоса. Тлен на время отступил, но точка невозврата была пройдена. Существо, выкованное из умершего принца, вынуло из груди сияющий меч и сделало первый шаг. Вверх. К каждому из них.
***
Аливиен поднялся по последней широкой лестнице. Белоснежный мрамор сливался с облаками. Небесный дворец Всенебесного Короля Оздира сиял ещё ярче, чем в нахлынувших полноводным потоком воспоминаниях принца: мрамор переливался перламутром, алые цветы урканской сливы цвели вечно, превращённые матерью в горный хрусталь пурпурного цвета, а воздух казался густым от магии. Той самой, что держала весь Валькрис в небе.
Толика грусти тронула грудь Аливиена. С каждым шагом он вспоминал своё детство в этом огромном, прекрасном дворце — игры с придворными, разговоры о важном с матерью, наблюдение за далёкой поверхностью, где проживали свои короткие жизни крошечные люди… Сейчас ничего этого не осталось.
Тронный зал был пуст. Вельможи, прислуга, даже мать — все исчезли. Только один человек сидел на высоком троне из облачного камня, обвитом побегами хрустальных роз.
Оздир, его отец.
Он сильно сдал за то время, пока не было Аливиена: волосы поседели, лицо избороздили морщины, которых принц не помнил. Магия, даровавшая бессмертие сюзеренам, здесь работала иначе. Она питалась самим королём, высасывая его жизнь, чтобы поддерживать в равновесии тлен, поднимавшийся снизу. Он перетекал из Долины, струился по жилам короля и превращался в магию, распределявшуюся между родственниками, дворцами, подвесными графствами и отчасти людьми, которым посчастливилось родиться в Королевстве. Долина, вернее трещина внизу, качала тлен, король распределял потоки, а сюзерены пользовались ими. Теперь Аливиен перекрывал их один за другим, и вся система трещала по швам. Скоро она не выдержит.
Оздир поднял голову. Глаза его, когда-то ясные и грозные, теперь казались усталыми, но в них вспыхнул огонёк узнавания и мимолётной радости.
— Аливиен… — прошептал он, вставая. Голос дрогнул. — Мой сын… Ты жив. Ты вернулся. А мне сказали, что ты умер, что тебя съел тлен. И я… с тех пор один. Отпустил их всех. Превратил в магию.
Аливиен остановился в центре зала. Зачарованный меч в его руке блестел чистым серебром; слова, выведенные на клинке, горели алым. Его лицо стало полностью человеческим. Кожа живая, янтарные глаза — те самые, что смотрели на отца в детстве. Память вернулась всецело: тепло отцовских рук, уроки магии, предостережение об осторожности, когда он отправился наблюдать за графами, спустившимися в Долину проводить ритуал. Тлен готов был сожрать любого, даже отпрыска священной магической семьи. Что, впрочем, и случилось.
— Отец, — сказал Аливиен тихо. Он слегка поклонился, но в голосе не было пустоты Тлетворного. Теперь в нём была только боль.
Оздир шагнул с трона вниз, протягивая руки.
— Что они с тобой сделали? Эти пятеро… Я знал, что они готовят заговор против меня. Но и представить не мог, что они используют тебя! Моего единственного сына! Как они посмели? Но теперь… ты вернулся. И мы вместе исправим всё это. Мы вернём королевство. Вернём подданных, которых я заставил сигануть вниз, ведь они посмели жить после тебя… Вернём маму, которая от горя сама прыгнула в тлен, считая: если нет тебя, то нет и жизни… И что весь наш мир вывернут наизнанку. Слышишь, как она заблуждалась последнее время? Она утверждала, что тлен — это зло… Бедная… Очевидно же, что это не так.
Он подошёл ближе, глядя в лицо сына. И тогда увидел не радость возвращения и не облегчение, а холодную решимость идти до конца, застывшую гримасой боли и отвращения ко всему магическому. Он увидел след, оставленный тленом в его глазах. След, что всё ещё пульсировал в груди Аливиена, несмотря на возвращённую человечность. И этот след готовил принца лишь к единственному исходу.
Оздир замер, руки опустились.
— Нет… — прошептал он. — Это они тебя прислали? Чтобы убить? Лишить магии? Ненавистные завистники! Они всегда тайно стремились овладеть магией изменения тлена. Но я никогда не позволял им!
— Они хотели этого, — тихо ответил Аливиен. — Они хотели создать воина не для борьбы с тленом, а для битвы с тобой. Ты ведь источник магии. Самый сильный. Тлен в тебе глубже всего, и ты уже плохо им управляешь. Сюзеренам казалось, что им достаётся всё меньше магии. Но то, что родилось во время их ритуала, не могло существовать без сосуда. И они превратили меня в него. В Тлетворного. Чтобы я уничтожил тлен в тебе… Но он, тлен, что шевелится внутри, не может выбирать! Он должен уничтожить все источники. В том числе и тебя… Он не злодей и не демон. Он как сломанный закон, что подвергает смертельной опасности всех законопослушных граждан, или как магнит, тянущий к себе всё железо мира. Его «воля» — лишь эхо нашего векового потребления. Разрушить источник — значит высушить русло…
Оздир отступил на шаг. В глазах его мелькнуло слишком глубокое и нестерпимое разочарование.
— И ты… пришёл выполнить их волю? Ты же мой сын. Разве ты поднимешь руку на отца? Посмотри на себя. Ты вернулся человеком. Ты вспомнил. Ты можешь остановиться. И мы найдём другой путь! Без сюзеренов, без врагов. Только ты и я. Отстроим с помощью магии этот мир заново. Населим его настоящими людьми. И всё станет как прежде…
Аливиен покачал головой и шагнул вперёд.
— Всё опять станет ненастоящим. Как и говорила мать. И она права. Другого пути нет. Тлен должен уйти полностью. Иначе он вернётся. Ведь он всё ещё во мне и в мире. Всё ещё в тебе.
Оздир выпрямился. В глазах его вспыхнул гнев — последний отблеск королевской мощи.
— Нет, сын. Я не дам тебе уничтожить всё, что я строил! Этот мир слишком долго был моим, чтобы существовать без меня…
Он взмахнул рукой. Воздух задрожал, когда магия хлынула потоком. Небесный свод зала осветился рунами; тлен вокруг трона сгустился в щиты. Но Аливиен уже был внутри, как и во время битвы с Мильдасом. Он всё ещё владел тленом, и тлен владел им. Его магия рождалась изнутри. А потому принц мог обходить тлетворную защиту.
Меч вошёл быстро и чисто, подобно последнему милосердному дару принца королю. Оздир ахнул, глядя в глаза сына. Разочарование сменилось пониманием и… скорбью.
— Прости… меня… сын, — прошептал он, падая на колени.
Его взгляд уставился на зачарованный клинок и огнём горящие буквы. И он зашептал, хотя с его губ срывалась серая пыль, а кожа потрескалась и начала рваться:
Пять сюзеренов собрались,
Чтоб уничтожить тлен,
Но злость и гнев в груди слились,
Явив нутро гиен.
Как рухнут древние сады…
Он мгновение смотрел на Аливиена, а затем прошептал последние слова в своей жизни:
— Последняя строчка не вся… Там…
И реки утекли воды —
Все ждали перемен.
Как рухнут древние сады,
Мир расцветёт взамен!
Тело короля рассыпалось. Не в серый прах тлена, а в чистый белый пепел, похожий на снег. Магия ушла. Тлен покинул Поднебесное королевство, и мир очистился.
Но вместе с ним исчезла и опора.
Пол под ногами Аливиена треснул. Облака в окнах разошлись. Дворец задрожал, а ярусы ниже начали осыпаться. Белый мрамор, вечные сады, хрустальные кусты сливы и роз… Всё полетело вниз, в Долину Короля.
Принц вспомнил древнее предсказание, явившееся из уст простолюдина, когда короли ещё только учились магии тлена… Этот стишок гулял с незапамятных времён по Всенебесному Королевству, развлекая детей. А потом забывался. Но время расставило всё по своим местам, и теперь он вновь обрёл смысл и огромную силу в нужный момент.
Мир рушился беззвучно.
Гигантские плиты мрамора отрывались от основания и падали вниз, в молочно-серую пустоту, совершенно тихо, словно само небо устало сопротивляться. Хрустальные деревья урканской сливы ломались, как стеклянные игрушки, и рассыпались искрами, которые гасли, не долетая до земли. Всё, что когда-то казалось вечным, легко и покорно разрушалось.
«Так и должно быть, — сказал в нём чей-то тихий голос. Аливиен даже подумал, что ему померещилось, но он знал, кто это… Холодный, ясный, не допускающий возражений голос. Голос источника всего. — Я почти уничтожен. Магия развеялась, истлела. Любая конструкция на её основе стала нестабильна. Мир так очищается. Всё, что было использовано королём и сюзеренами, вернётся вниз, и источник тлена восстановится».
Аливиен стоял неподвижно. Его ноги ощущали дрожь камня, а пальцы холодил клинок, но всё это было вторично. Внутри него сходились силы, которые больше не могли существовать вместе.
«Мир спасён, — настаивала вторая, тёмная часть юноши, слишком тесно связанная с тленом, словно он мог говорить и управлять. Какая нелепость. Но голос не унимался. — Цена приемлема. Потери необратимы, но допустимы. Выживет всё самое сильное, а главное — оно уже не будет таким, как прежде. Тлен не исчезает, а возвращается на дно, как осадок в стакане, когда взбалтывание прекращается. Ты не будешь таким, как раньше. И ты создашь новый мир, новое царство, станешь новым правителем. Король умер, да здравствует новый…»
— Нет, — прошептал Аливиен.
Слово далось трудно, будто язык впервые за долгое время использовался не по назначению. Словно он спорил не с собой, а с некоей тысячелетней силой, которой не просто трудно, а невозможно возражать.
Но перед глазами застыли лица всех тех, кого не вернуть и кто был уничтожен тленом.
Иессикиль, застывшая в последний миг между узнаванием и ужасом. Бедняжка… Она поняла свою ошибку. Осознала, что не смогла по-настоящему поверить в тот миг, когда открылась, но было поздно. Это так по-человечески — принимать решения сердцем, а не головой.
Отца. Человека, который всё понял слишком поздно. Он хотел сохранить королевство даже ценой жизни сына, но не преуспел. Недаром он родил и воспитал себе достойную замену… Сколько дней Аливиен провёл на тренировочном балконе, отрабатывая взаимодействие с тленом и играя с созданной им магией, — не сосчитать. Может, поэтому он и оказался беззащитен перед ним при прямом контакте?
Видел сюзеренов не как чудовищ, а как тех, кто однажды выбрал «меньшее зло» и больше не смог остановиться. Чувствуя, что король излишне налегает на тлен и разрушает сам себя, они хотели заменить его, чтобы сохранить королевство и подданных.
«Они сами виноваты, — возразил Тлетворный. — Они использовали тебя. И в результате стали слабыми».
— А я? — растерянно спросил Аливиен вслух.
Впервые за весь путь наверх он задал вопрос не кому-то, а себе.
Он посмотрел на свои руки. Настоящие, человеческие, живые и чистые.
Он снова мог чувствовать ветер, боль в груди, тяжесть утраты. Он снова был собой. Но всё же что-то изменилось. Он уже не ощущал себя тем же принцем, не радовался, что обрёл себя. А разваливающийся на глазах дворец и вовсе казался чужим.
«Ты — результат отбора, — мягко подсказал Тлетворный. — Ты — истина и завершённый процесс. Мы вместе поработали над тобой и одержали маленькую победу. Теперь ты сильнее всех в этом мире. Теперь ты сможешь сам стать этим миром, сможешь создать свой вариант Поднебесного Королевства. А я всегда буду рядом и всегда буду подсказывать, как поступить».
— Слишком много для меня одного. Я ведь человек, — сказал Аливиен, и в этих словах было больше ярости, чем в ударах мечом. — А человек не может оставить это незавершённым. Верно? А ведь всё вокруг не закончено и не будет закончено, пока…
Он смотрел, как падает королевство, и понимал страшную истину: тлен ушёл из мира, но не исчез. Он был внутри. В нём. Маленький кусочек мозаики, из которого она сложится заново, и Тлетворный рано или поздно вылезет вновь.
«Ты можешь жить лучше, чем раньше. Достойнее, чем предки, — мягко предложил Тлетворный. — Ты чист и всё вспомнил. Ты это заслужил».
Эта мысль казалась самой опасной. Потому что она была соблазнительной. Слишком желанной для спасителя мира. Отбросить всё и самому стать его правителем. Ведь всё очень просто. Всего лишь остаться на обломке, переждать падение и создать новый мир, новую жизнь. И управлять, как захочется. Быть живым и человеком. Столько, сколько захочется. Сто, двести… семьсот лет, как отец…
Но тогда всё повторится. Не сразу и не при нём. Но повторится. Такова природа человека — ему всегда хочется больше.
Аливиен закрыл глаза. Перед ним встала мать. Она не плакала и не кричала, а молча смотрела на сына, как в тот последний миг перед Долиной, куда юноша спустился с сюзеренами, и в её взгляде не было страха или ненависти, как в словах провожающей Иессикиль. Была лишь жалость. К нему, к отцу, ко всему этому летающему миру из мрамора и лжи.
«Ты идёшь туда, где магия пьёт чужие жизни, — сказала она тогда тихо. — Я не могу тебя остановить. Но запомни: если ты вернёшься оттуда с тленом в крови, то не бойся его. Бойся того, что забудешь, зачем чистота нужна. И не бери в руки то, что кормится слезами. Даже если это будет казаться единственным спасением».
Он поцеловал её шершавую, в трещинках, пахнущую землёй и сливовым цветом руку и ушёл…
— Мать прыгнула в тлен не от горя, — вдруг понял он. — Она прыгнула от стыда. За мужа. За меня. За всех нас. Она всегда сажала эти сливы и розы руками, совершенно не надеясь на магию, ведь она презирала её, потому что знала, откуда она берётся. Она не любила, когда у людей что-то забирают. А тлен внизу — это чьи-то сломанные жизни. Да, нам отсюда их не видно, но они есть, а может, их нет по нашей вине. Мы привыкли жить за счёт магии, питающейся тленом других. А они, уверен, не пожелали бы добровольно расстаться с жизнями, чтобы его восполнить…
И тогда Тлетворный внутри него замолчал, будто образ матери был единственным, против чего у него не осталось защиты.
— И цветы становились хрустальными не от магии, дарованной тленом. А от её любви. Сильной, настоящей любви! Поэтому я не стану новым королём, — тихо сказал Аливиен уже самому себе. — Потому что тогда её смерть ничего не будет значить.
Решение родилось глубоко внутри, вместе с чувствами, которые он наконец-то обрёл. В конце концов, он мог выбирать. В этом прелесть победы. Ты можешь выбрать дальнейший путь. Либо комфорт для себя до конца жизни, либо достойная жизнь для мира, за который боролся.
И выбор он сделал.
«Это нерационально, — возразил Тлетворный в последний раз. Кажется, он начал догадываться… — Это избыточно».
— Зато честно, — твёрдо ответил Аливиен.
Он шагнул к краю, не позволяя тлетворному «я» опомниться и остановить его. Внизу чёрно клубилась Долина Короля — пустая, очищенная и ждущая.
Он уже занёс ногу над бездной, когда услышал за спиной:
«Ты вспомнил?»
Тот самый голос… Он обернулся. Но никого не увидел. Только ветер и падающий мрамор. Но он знал, что она здесь. Пришла спросить и… проводить.
«Да, — прошептал он. — Я вспомнил, Иессикиль. И то, как любил тебя. И то, как ты проклинала меня, когда я уходил вниз. И то, что проклятие было от чистого сердца… оно спасло меня. Не дало тлену сожрать до конца. Оставило клочок человека, чтобы я мог… дойти. И убить тебя. Спасибо».
Ветер стих на мгновение. Ему показалось, или кто-то выдохнул рядом:
«Дурак…»
— Все мы, как и наши судьбы, как и судьба мира, — заложники дурацких решений, — прошептал Аливиен. Его лицо окаменело от боли и от утраты любимой.
И он шагнул туда, откуда всё началось. Туда, где должна была исчезнуть последняя частица тлена. Он просто шагнул вперёд как человек, который наконец понял, что именно должен сделать, и больше не ищет оправданий.
Ветер подхватил его, и Высокий мир тлетворной лицемерной магии рухнул, останки его развеялись по ветру… Поднебесное королевство Валькрис пало, уничтоженное тем, что должно было его спасти.
***
Чёрная, безжизненная Долина Короля была устлана белым мрамором. Огромные обломки давным-давно свалились с неба, закрыв собой тлетворный разлом, и магия рассеялась. Прошло сто лет, и однажды… из трещины в мраморе появился маленький зелёный росток урканской сливы.